# Смерть Отморозка

Кирилл Шелестов

56-летний Норов, отойдя от бурной жизни, уединенно живет во Франции, где снимает дом возле живописной средневековой деревушки. Туда к нему прилетает его бывшая помощница Анна. В прошлом у них были близкие отношения, не получившие продолжения. Анна прилетает в марте, когда начинается эпидемия. Франция закрывает границы и объявляет карантин. Теперь Анна не может вернуться домой, а ведь она тайком ускользнула от мужа всего на пару дней.Вдруг в этих тихих местах начинается череда кровавых преступлений. Одного за другим жестоко убивают знакомых и друзей Норова. Мирные местные жители потрясены; полиция начинает расследование, которое затруднено эпидемией, карантинными мерами и нехваткой сотрудников. Тщеславный и самодовольный шеф местных жандармов, мечтающий о карьерном взлете, подозревает в страшных преступлениях русскую мафию и лично Норова. Он следит за ним, расставляет ловушки, надеясь схватить его и стать героем телевизионных сенсаций.Первая часть дилогии.

Я люблю тех, кто не умеет

жить иначе,

Как чтобы погибнуть…

Ницше. «Так говорил Заратустра».


* * *

От автора. События в романе вымышлены и не имеют отношения ни к нашумевшим «Аквитанским убийствам» во Франции весной 2019 года, о которых много писали местные газеты, ни к тому, что происходило в Саратовской губернии в 90-х. Все совпадения – случайны.

## Пролог. Арест

В России выражение «весна красна» звучит насмешкой. Красна она в Европе; у нас она черна, грязна и чавкает.

Пасмурным, слякотным мартовским днем 2003 года к мрачному серому четырехэтажному зданию саратовской городской прокуратуры, разбрызгивая бурые волны грязи, подкатил черный «мерседес» с тонированными стеклами, за которым следовал черный джип. Из джипа бодро выскочили двое рослых откормленных парней в пиджаках, с пустыми физиономиями, по которым сразу узнаешь охрану, и, шлепая в ботинках по грязи, ретиво бросились к «мерседесу».

Из «мерседеса» выскочил еще один и распахнул заднюю дверь, выпуская красивого шатена лет около 40, в черном дорогом расстегнутом пальто и превосходном итальянском костюме. То был Павел Александрович Норов, заместитель мэра Саратова, человек в городе очень известный. Павел Александрович не спешил выходить. Он посмотрел на вход в прокуратуру, затем повернул свое насмешливое лицо с правильными чертами и редеющими короткими волосами к сидевшей рядом с ним помощнице.

–Ну, и где же наш адвокат?

–Должен быть на месте, – ответила она, торопливо набирая номер на мобильном телефоне. -Я звонила ему перед выездом.

–Алло? Вы где? – негромко произнесла она в трубку.

Помощницу звали Анна Полянская, она была совсем молода, лет 23, вряд ли больше. Худая, прямая, она была заметно выше Норова, даже когда сидела. Ее лицо с высокими скулами и большими круглыми глазами неопределенного зеленоватого цвета было бы очень красивым, если бы его не портила мелкая угреватая сыпь.

Из приемной прокуратуры на улицу вынырнул адвокат, полный, круглолицый, улыбающийся, и приветственно помахал рукой Норову, не решаясь, однако, пересечь заградительную полосу из широких луж и талого грязного снега, отделявшегося его от машины Норова.

–Жду вас здесь? – уточнила Анна.

Норов кивнул.

–Предупредить, что мы можем задержаться?

Звонок следователя застал Норова и Анну, когда они уже выезжали на телевидение. Анна обычно присутствовала на встречах Норова с прессой,– она готовила ему документы.

–Вообще-то больше пятнадцати минут я тут торчать не намерен. Как, кстати, фамилия следователя, не помнишь?… Ладно, адвокат наверняка знает.

Норов поискал глазами возле автомобиля место почище, но такого не оказалось. Он шагнул итальянским ботинком на тонкой подошве в грязную жижу и, сразу ощутив ногой холод, произнес с чувством:

–Б…дь!

Толстая пожилая тетка, проходившая мимо по улице с авоськами в обеих руках, услышала его реплику и бросила на Норова подозрительный взгляд, проверяя, не ее ли он имел в виду. Но волновалась она напрасно: своей затрапезной внешностью она под данную категорию никак не подходила; Павел Александрович ее даже не заметил.

Просто в России сквернословят все, кроме разве что кошек; а высокопоставленные чиновники без мата ни молитву не скажут, ни с женами в постель не лягут. Впрочем, с женами большинства из них, может статься, и вы без мата не ляжете.

* * *

–И зачем им понадобилось вас от дел отрывать?– несколько преувеличенно возмущался адвокат, пока они поднимались по лестнице и шли длинным коридором. – Дурь какая-то! Я пытался следователю объяснить, что могу ответить на все его вопросы…

–Главное, чтобы вся эта ерунда не затянулась надолго,– отмахнулся Норов.– Мне на телевидение нужно. Терпеть не могу опаздывать.

–Нет, нет, это чистая формальность,– заверил адвокат.

Некоторое время назад городская прокуратура затеяла проверку в муниципальном предприятии «Наружная реклама». По результатам проверки было возбуждено уголовное дело «против неустановленных лиц по факту хищения бюджетных средств»: директора и главного бухгалтера уже несколько раз вызывали на допросы.

Вообще-то прокуратура регулярно совершала набеги на городское хозяйство, но все они заканчивались полюбовно: подписанием разрешений на строительство для родственников городского прокурора или выделением дополнительных квартир для сотрудников. Серьезных войн с мэрией прокуратура не затевала; она лишь напоминала о себе, но совсем откусывать кормящую руку не входило в ее планы.

Однако на сей раз все зашло дальше обычного, поскольку на городского прокурора давил областной, которого, в свою очередь, натравливал губернатор. Мэрия и областная администрация находились в состоянии войны; губернатор готовился к очередным выборам, видел в саратовском мэре опасного конкурента и принимал меры безопасности. Норова, отвечавшего за политику, он считал своим главным врагом, поэтому удар направлял против него.

Подоплека затеянной губернатором интриги была совершенно ясна, но на что он рассчитывал, ни юристы Норова, ни его адвокат не могли понять. Хотя «Наружная реклама» формально входила в подчинение Норова, она являлась самостоятельным юридическим лицом, так что уголовной ответственности за ее деятельность Норов не нес.

* * *

Следователь был молодым, невзрачным, с каким-то голодным выражением глаз, и заметно нервничал. Молотя по клавиатуре компьютера двумя пальцами, он занес в протокол данные Норова, предупредил об ответственности за дачу ложных показаний, после чего приступил к допросу.

–Предприятие «Наружная реклама» находилось в вашем непосредственном подчинении?

–Никоим образом! – тут же вмешался адвокат, прежде чем Норов открыл рот.– Это совершенно самостоятельное подразделение. Павел Александрович давал лишь общие указания.

Следователь отстучал ответ, шевеля губами.

–Вы отдавали финансовые распоряжения директору или бухгалтеру «Наружной рекламы»?

–Нет,– сказал Норов.

–Никогда, – подчеркнул адвокат.

–Вы указывали бухгалтеру или директору фирмы или счета, на которые нужно было отправить деньги?

–Конечно, нет! – с возмущением отозвался адвокат.

–Суммы тоже не вы определяли?

–Я же говорю, Павел Александрович не имел отношения к деятельности данного предприятия!

Следователь покивал, потер узкий лоб и посмотрел на Норова в некотором замешательстве, словно не зная, что ему делать дальше. Затем запер документы в ящик, поднялся из-за стола и вышел из кабинета, оставив дверь открытой и сообщив, что он на минутку.

–Пошел начальству докладывать,– ворчливо заметил адвокат.– Могли бы нам и кого-нибудь посолиднее выделить. Кстати, Свету они сегодня тоже вызвали, прямо с утра.

Света Серпер была директором «Наружной рекламы». По просьбе Норова адвокат консультировал и ее.

–Чем у нее закончилось? – поинтересовался Норов.

–Не знаю, еще не отзвонилась. Все-таки странно наш друг себя ведет, не по-товарищески…

Под «другом» он подразумевал городского прокурора, который действительно был приятелем Норова, ездил с ним на охоту, часто получал от него дорогие подарки, о чем адвокат кое-что знал.

–Свинья,– коротко отозвался Норов.

–Прокурор,– поправил адвокат. Оба улыбнулись.

Вернулся следователь и положил перед Норовым отпечатанный лист.

–Ознакомьтесь, пожалуйста…

–Позвольте мне,– сказал адвокат, принимая бумагу.

Он прочел и переменился в лице.

–Что это? – поинтересовался Норов.

Адвокат кашлянул и молча протянул ему документ. Норов взял, пробежал глазами, перечитал и все равно не понял.

–Что за галиматья? – обратился он к следователю.

–Это не галиматья, – возразил следователь, волнуясь и стараясь говорить твердо. – Это… постановление о вашем аресте.

–Вы с ума сошли?!

Следователь сглотнул.

–Нет,– ответил он высоким голосом.– Не сошел. И не надо бы вам так со мной разговаривать…

## Часть первая. Мизантроп

### Глава первая

В Тулузу рейсы из Франкфурта и Алжира прибывают почти одновременно. В пятницу, в конце марта 2020 года в зале для встречающих тулузского аэропорта толпа арабов ожидала самолета. Их было сравнительно немного для огромного светлого помещения, человек сорок-пятьдесят, но оно казалось черным от черных пиджаков, черных длинных платьев, черных хиджабов, черноволосых мужских голов, небритых мятых лиц, густо подведенных женских бровей и черных глаз.

Этой удивительной способностью – целиком заполнять собой пространство, – обладают, кроме ближневосточных народов и цыган, еще африканцы да мы, русские. Пересели в космос европейцев, и они все осядут на какой-нибудь маленькой планете, которую примутся благоустраивать; но пусти туда нас – и во всей Галактике сразу станет не протолкнуться.

Французов, встречавших рейс из Франкфурта, было совсем мало, они держались поодаль. С цветами был лишь один – невысокий пожилой худощавый мужчина в синей куртке. Расклешенные потертые джинсы и бандана на голове придавали его внешности вид несколько артистический. Небольшой букет, который он держал в руке, был завернут в фольгу и перевязан ленточкой, с кокетливыми французскими бантиками в виде сердечек.

Это был Павел Александрович Норов, заметно постаревший. Прежнего самоуверенного начальника, окруженного толпой телохранителей, узнать в нем было непросто. Впрочем, он все еще был моложав, спортивен, подтянут и по-мужски интересен; во всяком случае, крашеная возрастная француженка, беседовавшая поблизости с седым толстым приземистым мужем, временами бросала на Норова взгляды и неприметно вздыхала большой обвисшей грудью.

Его история, как водится, со временем забылась, да и о нем самом в Саратове уже мало кто помнил, но когда-то его уголовное дело вызвало там много шума. В тюрьме Норов провел недолго, чуть больше месяца, к большому разочарованию местной публики, всегда предпочитающей суровые приговоры арестованным чиновникам. Но вмешалась Москва, и дело замяли. Из мэрии ему, однако, пришлось уйти; это повлекло за собой целый ряд серьезных перестановок в городской администрации и имело далеко идущие последствия для всей саратовской чиновничьей верхушки.

После отставки Норов как-то пропал из поля зрения общественности: нигде не появлялся, встреч избегал, а вскоре и вовсе переехал, кажется, в Москву, где жила его семья. Говорили, что он потом перебрался за границу, но толком никто ничего не знал да и не особенно интересовался – Саратов жил своей жизнью, к которой Норов давно уже отношения не имел.

* * *

Читая что-то в смартфоне, Норов исподволь поглядывал на насупленного крупного мужчину лет пятидесяти, с лысеющим приплюснутым черепом, большим животом, обтянутым красным кашемировым джемпером, светлыми подозрительными глазами и свернутым набок носом, придававшим его неприветливой внешности что-то уголовное.

Поверх джемпера на нем была куртка из крокодиловой кожи, чью стоимость Норов наметанным взглядом определил тысяч в двадцать евро; его модные джинсы тянули от трех до четырех тысяч и светлые замшевые туфли – на две-три. В том, что перед ним соотечественник, Норов не сомневался; только русские одеваются за границей так ярко, дорого и так неуместно, привлекая к себе всеобщее внимание и сохраняя при этом столь недружелюбный вид, будто не сомневаются, что все вокруг только и думают, как бы их обмануть и обокрасть.

Жирная немолодая арабка в шароварах и платке, катя перед собой пустую тележку и громко болтая по мобильному телефону, нечаянно задела русского краем тележки.

–Э, подруга! Потише нах! – сердито проговорил мужчина.

Арабка, не понимавшая по-русски, мимоходом взглянула на него и проследовала дальше.

–Кто ж тебе еб-т, такую страшную? – бросил он ей вслед.

В следующую минуту он поймал на себе насмешливый взгляд Норова, понял, что опознан, и отвернулся. Русские не любят, когда их узнают за границей. Им хочется, чтобы их принимали за европейцев, например, за итальянцев, хотя, откровенно говоря, даже прилично хватив коньяка, невозможно спутать веселую живую итальянскую физиономию с неподвижной надутой русской рожей.

* * *

Норов встречал Анну, с которой не виделся уже больше десяти лет. После его выхода из тюрьмы и отставки, в один из самых сложных периодов его жизни, они были очень близки. Это была странная дружба взрослого сложившегося мужчины с совсем еще молодой девушкой. Потом, как водится, их отношения сделались еще ближе, и это разрушило то, что существовало между ними прежде, и чем он дорожил. В конце концов он уехал из Саратова в Петербург. И хотя к тому времени он уже развелся с женой, Анну с собой не позвал.

Некоторое время они обменивались ничего не значащими письмами, делая вид, что они по-прежнему старые друзья, затем Анна вышла замуж. Фамилия ее мужа была Гаврюшкин, Норов его хорошо знал и считал законченным мерзавцем, о чем, в свою очередь, было известно Анне. Она, правда, оставила себе прежнюю фамилию, но Норова это не смягчило. В самом деле, даже полный гаврюшкин, имей он фамилию «Полянская», десять раз подумал бы, прежде чем менять ее на «Гаврюшкину». Их переписка оборвалась, когда Анна родила сына, о чем Норов узнал случайно, стороной. Поздравлять он ее не стал.

И вот столько лет спустя, в феврале он получил от нее по электронной почте короткую и простую записку; она писала, что хотела бы увидеться. Скрыв удивление, он ответил без промедления, тоже коротко и просто, – что будет рад встрече в Петербурге или во Франции. Она выбрала Францию.

Обычно все обращения к нему бывших знакомых заканчивались просьбами о деньгах, к чему он относился почти без досады: собственно, а чем еще он мог быть интересен окружающим? Но деньги никогда не составляли предмет вожделений Анны, к тому же Гаврюшкин сейчас занимал должность заместителя мэра Саратова, как когда-то сам Норов, так что в деньгах она вряд ли нуждалась. Зачем она летела, Норов не знал.

* * *

Высокие двери из матового стекла, отделявшие зал ожидания от зоны прилета, автоматически разъехались, и показались прибывшие. Первыми, разумеется, шли арабы, груженные чемоданами, баулами и тюками. Французы неспешно и пристойно следовали за ними. Черная толпа, встречавшая арабов, заколыхалась, раздались громкие восклицания, приветствия, шершавая, грубая речь.

В цепочке французов обращали на себя внимание две женщины, двигавшиеся рядом: постарше и помоложе, обе высокие, красивые, хотя совсем непохожие. Красота старшей была неброской, классической: темно-русые волосы, круглые, светлые прохладные глаза, прямой нос и полные губы. Одета она была просто: расстегнутый легкий пуховик, шарф, джинсы, дорожная сумка через плечо и средних размеров чемодан на колесиках.

Ее молодая спутница была очень эффектной голубоглазой блондинкой с длинными густыми волосами, черными клееными ресницами и пухлыми ярко крашеными губами, кажется, не вполне натуральными. В белой куртке и белых сапогах на высоких золотых каблуках, она картинно вышагивала, вращая тугими бедрами, затянутыми в узкие модные джинсы, надменно вздернув изящный подбородок. Перед собой она толкала тележку с двумя дорогими чемоданами и такой же сумкой.

В старшей Норов сразу узнал Анну и поразился перемене в ее внешности. Из угловатой худой девушки она превратилась в красивую, зрелую, уверенную женщину с плавными движениями.

При виде блондинки красно-пузатый русский встрепенулся, его сердитое лицо преобразилось подобием улыбки, и он решительно ринулся вперед, сминая арабское семейство, перекладывавшее прямо на полу какое-то барахло из одного баула в другой. Блондинка увидела его, обрадовалась, и что-то торопливо сказав Анне, ускорилась ему навстречу, тараня тележкой встречных.

Норов помахал Анне рукой, она скользнула по нему ясным, спокойным взглядом и ее круглые глаза просияли. Она порывисто бросилась к нему; через мгновенье они уже обнимались. Она гладила его колючие в щетине щеки, терлась мокрым от слез лицом о его висок в бандане, хотела что-то сказать и не могла. Чувства переполняли обоих.

–Нютка, милая,– растрогано повторял Норов, целуя ее лицо в слезах. – Девочка моя маленькая…

Ни девочкой, ни маленькой Анна не была; чтобы поцеловать ее, невысокому Норову приходилось задирать голову.

–Как долетела? – спросил он, приходя в себя первым и пряча захлестнувшие его эмоции за дежурным вопросом.

–Хорошо… – она промокнула глаза.– Спасибо. А ты?

–А я и не летел. Я на машине приехал.

–Да, понимаю,– кивнула она, все еще не понимая.– Я хотела спросить – вообще.

–Вот… в смятении…

Он спохватился, что все еще держит букет, отдал ей, еще раз поцеловал и, подхватив ее чемодан, покатил к выходу.

–Ты, кажется, подросла? – поглядывая на нее снизу вверх, улыбнулся он.– Как-то неуважительно с твоей стороны, не по-товарищески…

–Вовсе нет, – запротестовала она.– Я все такая же. Просто ты отвык.

–Помнится, я был выше тебя на голову. Куда все делось? Смотри-ка, у тебя синий пуховик!

–Когда я вылетала, в Саратове было холодно…

–Я не о том. Я сегодня тоже в синей куртке, видишь?

–Ой, действительно! Значит, мы – на одной волне, да? Кстати, эта повязка на голове тебе очень к лицу.

–Лысина мне тоже к лицу, только я постоянно ею обо что-нибудь задеваю, и остаются царапины.

–Это потому что ты – высокий.

–Ага. И еще огромный. Просто держусь скромно. У тебя появилось чувство юмора?

–Откуда? Зачем оно мне в Саратове?

* * *

У выхода из аэропорта располагались автоматы, принимавшие плату за парковку. Перед каждым выстроилась небольшая очередь, в хвосте одной из них томилась русская пара. Анна хотела встать за ними, но Норов потянул ее дальше.

–Застряли!– сварливо пожаловалась Анне блондинка.– Все из-за той каракатицы,– она подбородком указала на пожилую толстую арабку, возившуюся у автомата.– Полчаса уже ковыряется. То карту не тем концом сует, то пин-код набрать не может. Вот корова!

–В жопу ей эту карту засунуть, может, поумнеет! – отозвался ее приятель.

–А главное – все стоят, как в рот воды набрали. В России ее бы давно шугнули.

–Во Франции это называется деликатность,– сдержанно заметил Норов.

–Да в гробу я видела такую деликатность! Я что, целый час тут должна из-за этой коровы торчать?

–Дальше еще есть автоматы,– сказал Норов.– Обычно там меньше народа.

–Где? – деловито поинтересовался кривоносый.

–Пойдемте, покажу.

–Кстати, Владимир,– кривоносый сунул Норову крепкую большую руку.

–Павел.

–Ляля,– пропела блондинка.– Вов, а это – Аня. Мы с ней летели вместе.

Анна вежливо улыбнулась, и Владимир под впечатлением ее роста и стати, уважительно буркнул:

–Очень приятно.

Все четверо вышли на улицу, пересекли по переходу дорогу и в толпе других пассажиров направились к стоянке.

–Многовато тут чурок,– проговорила Ляля, озираясь по сторонам.– Прям не Франция, а Чуркистан какой-то.

–Это не чурки, это французы,– возразил Норов.

–Французы! – саркастически хмыкнула Ляля.– Да они по-французски только «шомаж» и знают.

–Че такое «шомаж»? – заинтересовался Владимир.

–Пособие по безработице.

–Ясно, – хмыкнул Владимир.– Работать-то их хрен заставишь. Лезут сюда отовсюду, как тараканы; французы, дурачки, их к себе пускают, думают, они на них пахать будут, а они им на шею садятся.

–И как французы их терпят? – пожала плечами Ляля.

–Вернее спросить, как арабы терпят французов?– возразил Норов. – Мы в мусульманской стране. Самая читаемая книга здесь – Коран, а самое распространенное французское имя среди новорожденных – Магомет.

–Правда что ль? – поразился Владимир.– Во дают! Вконец обнаглели.

Они подошли к автоматам, Норов пропустил Владимира вперед, и тот, достав карточку, принялся расплачиваться.

–А мы привыкли в России: француженки, француженки! – продолжала возмущаться Ляля.– Законодательницы мод! А они – вон какие! Бегемоты беременные! И все сплошь – в хиджабах.

Владимир расплатился и подождал, пока это сделает Норов.

–Живете здесь на постоянке? – поинтересовался он.

–Время от времени.

–В Тулузе?

–Под Кастельно.

–Где это? Далеко?

–Отсюда – семьдесят семь километров.

–Большой город? – спросила Ляля.

–Нет, крошечный, триста жителей, по нашим меркам – деревушка. Но очень красивый.

–А мы неподалеку от Альби обосновались, в Левисе, знаете?

–Знаю. Тоже приятный городок, побольше Кастельно.

–У нас там свое шато! – не утерпев, похвасталась Ляля. – Тридцать гектаров виноградников и замок средневековый. Полный улет!

–Оно еще не наше,– урезонил ее Владимир.– Мы ж его еще не купили.

–Считай, купили! Мы уже компроми де вант подписали! Ну, договор продажи,– пояснила она Норову. – Знаете, да? Приезжайте с Аней к нам, мы вам все покажем. Там вид такой – спасу нет! Красотища неописуемая! Заодно съездим куда-нибудь, отдохнем, а то че тут делать-то?

–Может, пообедаем вместе? – предложил Владимир Норову.

–Можно,– согласился Норов.

–Какой у вас телефон?

Норов продиктовал, Владимир набрал его и подождал, пока раздался гудок.

–Есть,– сказал он.– Сохраню у себя. Павел, да? Созвонимся.

Они пожали друг другу руки на прощанье.

–Ты действительно хочешь с ними пообедать? – спросила Анна, когда они отошли.

–Конечно, нет.

–Но ты дал ему номер своего телефона.

–Я не отказываю, когда просят, просто не беру трубку.

–Ты не отвечаешь на телефонные звонки? Совсем?

–Практически.

–А вдруг кто-то хочет сообщить тебе что-то важное?

–Всегда можно написать,– пожал он плечами.– Ты же написала.

–Кстати, спасибо, что ответил.

–Спасибо, что написала.

* * *

–Ты ездишь на «каптюре»?! – поразилась Анна, когда Норов открыл багажник машины, укладывая ее чемодан.

–А что? Хорошая машина, недорогая. Движок приемистый.

–С ума сойти! Я тебя иначе чем на «мерседесе» и не представляла.

–В деревне на «мерседесе»? В посмешище себя превращать. Французы не любят богатых.

–А у нас – наоборот.

–Ты здорово похорошела, – сказал он, трогаясь с места.

–Спасибо. Ты правда так думаешь?

–Это очевидно.

–А я из-за возраста переживаю.

–Напрасно. Ты очень красива.

Он не кривил душой. Годы смыли с ее лица мелкую угреватую сыпь, кожа сделалась ровной, и ее зрелая красота с легкими морщинками в уголках глаз и грустью, порой невольно мелькавшей во взгляде, проступила в своей бальзаковской последней неподражаемой осени.

–Чем занимаешься? – спросил он.– Работаешь где-нибудь?

–В «Икее». Директором по персоналу.

–О, большой начальник! Нравится?

–В целом, да. А ты?

–Прочерк. Вернее, два прочерка.

–А второй прочерк что означает?

–Семейное положение.

–Живешь один?

–И не жалуюсь.

–Встречаешься с кем-нибудь из прежних друзей?

–Вот с тобой.

–Социальными сетями не пользуешься, это я уже поняла… Не скучно тебе без людей?

–Мне скучно с людьми.

–В Саратове говорили, что ты поселился здесь, во Франции, и поменял гражданство.

–Живя в Саратове, так хочется надеяться, что хоть кто-то переехал во Францию. Нет, я не менял гражданства. Живу то в России, то здесь, в своей деревне.

–В России по-прежнему в Питере?

–Единственный город, где я могу существовать. Архитектура, возможность долгих прогулок.

–Адаптировался к климату?

–Даже полюбил северное лето.

–Там же все время дожди!

–Ну, не всегда. Иногда идет град.

–А здесь ты купил дом?

–Снимаю. Не хочу вновь обрастать собственностью, хватит с меня. Слишком поздно понял, что жить нужно легко, встрепенулся и полетел, куда глаза глядят.

–Ты сюда на лето перебираешься?

–Ну уж нет! Летом тут жара, толпы туристов. Летом я в Петербурге, – прохладно, прогулочно. Китайцев, правда, многовато, но я научился на них не наступать, а то они визжат.

–А наши туристы тут есть?

–Чем им тут заниматься? Ни моря, ни шопинга, ни ночных клубов. Они в Париже да в Ницце. Я здесь один на всю округу. Ле рюс. Можно сказать, местная достопримечательность.

–Ты и одеваться стал проще. Раньше ты выглядел иначе. Костюмы, яркие галстуки, модные туфли…

–Раньше я был тщеславнее. Старости подобает скромность.

–Старости! Скажешь тоже! Да тебе еще жить да жить! Ты доживешь до ста лет.

–Надеюсь, что нет.

–Почему?! Разве ты не хочешь прожить подольше?

–Ни подольше, ни получше.

–А я вот хочу!

–И подольше, и получше?

–Нет, только подольше. Мне и так ужасно хорошо. Особенно сейчас!

* * *

Норов поехал не скоростной магистралью, а деревенской дорогой, – она была живописнее. Светило жизнерадостное французское солнце; легкие облака с тонкой розовой тенью в подкладке висели в высоком небе, переливающемся ясной синевой и голубизной.

Дорога вилась среди холмов, по их вершинам тянулись густые леса, среди обнаженных еще деревьев красовались стройные пихты и лиственницы, ниже шли поля, уже покрытые свежей зеленью; вниз по склонам сбегали ровные остриженные ряды виноградников, еще голых и скрюченных. Деревушки, которые они проезжали, встречали их высокими тонкими, хрупкими шпилями средневековых узких соборов, коричневой черепицей крыш, домами из белого камня с яркими синими ставнями и почерневшими от времени каменными крестами деревенских кладбищ.

–Уже все расцвело! – восхитилась Анна, глядя по сторонам.– Не то что у нас… Грязно, холодно, – хоть не вспоминай! А кто помогает тебе по дому?

–В Питере или здесь?

–И здесь, и там?

–Тут убирает жена хозяина, я тебя с ней познакомлю, думаю, тебе понравится. А в Петербурге у меня трудится дама с высшим образованием, бывший вузовский преподаватель, не вот тебе! Убирает, правда, неважно, зато очень вежливая и с отчетливым правильным выговором, что очень симпатично. «Вы не возражаете, Павел Александрович, если я немного пошумлю?». Это она про пылесос. Половину чашек мне перебила. «О! Простите великодушно! Я все компенсирую…» Прощаю, разумеется, без контрибуций и репараций.

–Не лучше ли найти без высшего образования, но умелую?

–Не уверен, что лучше. Работала у меня прежде огромная, толстая тетка, этакая слониха, добродушная, туповатая. Все сокрушалась, что я «кушаю мало». Я ей, бывало, говорю: Дарья Петровна, я не кушаю, я ем. А она: «А надо кушать! А то от вас совсем ничего не останется. Дайте я вам пельмешки накручу».

–Но это же мило! Такая забота…

–Ну да, пока она не пускалась в рассуждения о политике, что она, надо сказать, очень любила. Как начнет мне пересказывать всю чушь, что слышит по телевизору, про то, как Америка мечтает на нас напасть, я из дома опрометью выскакивал!

–Больше не интересуешься политикой?

–Меньше, чем урожаем бананов в Малайзии.

–Ты действительно сильно переменился.

–Одни дураки не меняются.

–А что ты ешь? Что попало, как раньше?

–Ну уж нет. Что попало – птички клюют. А я ем то, что хочу.

–Я и говорю, что попало! Тебе кто-то готовит, или ты в рестораны ходишь?

–Слушай, давай сменим тему. Столько лет не виделись, а говорим о еде! Смотри, как хорошо вокруг!

–О, да! Замечательно! В себя прийти не могу. У тебя есть помощница?

–Зачем? У меня ни встреч, ни переговоров. Билеты на самолет я себе и сам в состоянии купить.

–Сам покупаешь билеты?! Ты и в магазин сам ходишь?

–Здесь сам. В Питере иногда прошу свою даму купить мне что-нибудь по хозяйству или съездить на рынок. По интернету в основном заказываю, – удобно.

–А какая у тебя машина в Питере?

–У меня там нет машины.

–Совсем нет?

–Была, да я продал. Это здесь, в деревне без машины пропадешь: до ближайшего супермаркета – 16 километров, до городка с аптекой и ресторанчиками – 20. А в Петербурге мне машина без надобности. Живу в центре, в спортивный клуб хожу пешком – примерно полкилометра. Гуляю, разумеется, тоже пешком. Не пробовала? Это довольно просто, надо только не забывать ноги переставлять,– я тебе завтра покажу, как это делается. В аэропорт вызываю такси.

–Без охраны, без «мерседеса», без секретарей, без костюмов!… Конец света! – Анна всплеснула руками.

–Тебе, наверное, надо отодвинуть сиденье, вон там рычажок. А то твои длиннющие ноги не помещаются, хоть в окно их высовывай.

–У тебя было по три охранника в смену! – не могла успокоиться Анна.– Плюс два водителя и еще начальник охраны! Охрана на коттедже. Секретари, домработницы, завхоз, капитан катера, водитель для жены, дежурный водитель для разъездов, – перечислять устанешь, целая армия!

–Правда? А я и забыл. Сколько ж денег я на них тратил!

–Пропасть! Навскидку не скажу, но могу поднять старые записи, они у меня где-то хранятся.

–Ну и дурак же я был!

–Почему? Тебе нравилось так жить.

–Вот я и говорю, дурак был.

* * *

Анну в свое время прислало Норову кадровое агентство, с которым у мэрии существовал договор. Прежняя его помощница ушла в декретный отпуск, он искал ей замену. Анна шла четвертой в списке претенденток, сотрудница агентства предупредила, что особых надежд на нее не возлагает, но посмотреть стоит.

Анне едва исполнилось двадцать два года, она окончила с золотой медалью английскую школу и с красным дипломом факультет иностранных языков Саратовского университета. Она сидела в кресле напротив его стола, худая, прямая, напряженная, неулыбчивая. Косметики на ней не было, ее бледное лицо с выступающими скулами имело нездоровый оттенок, на веках виднелись синие прожилки; щеки покрывала сыпь. Коричневое платье ниже колен ей совсем не шло, к тому же болталось на ней мешком. Прямые тонкие темно-русые волосы были забраны в хвост.

Глядя на Норова ясными круглыми глазами цвета морской волны, Анна рассказывала, что поступила в аспирантуру, но преподавательская работа ее не привлекает, тем более что платят за нее мало. Она хотела бы заниматься чем-то более интересным и полезным, готова работать по двенадцать часов в сутки и решать задачи любой сложности.

–Например, мыть посуду? – подсказал Норов.

Сотрудница кадрового агентства, присутствовавшая при разговоре, угодливо хихикнула. Анна осталась невозмутимой.

–Почему бы и нет? Если понадобится, могу мыть и полы.

Норов уже пообщался с тремя кандидатками. Все они обладали интересной внешностью, были ярко одеты и выглядели довольно сексуально. Ему особенно понравилась одна, в черных чулках, резинки которых дразняще выглядывали из-под короткой юбки. Он с удовольствием провел бы с ней вечер, но для работы ему требовался иной типаж.

Сексуальных девушек ему привозил сутенер, большой специалист по этой части. Далеко не все они оказывались проститутками, некоторым просто требовались деньги. Среди них встречались и персональные помощницы знакомых Норова, которые в постели доверительно выбалтывали ему секреты своих шефов. Норову не хотелось, чтобы его помощница за несколько сотен долларов ныряла в чужие постели и сплетничала о нем.

–Что вы читаете? – спросил он Анну.

Она ответила, что художественная литература представляется ей скучной, ее больше интересует политика и экономика.

–У вас нет воображения? – спросил Норов.

–Не люблю выдумок, – подтвердила она.– Я мыслю конкретно.

В устах юной девушки это прозвучало забавно. Что касается планов на будущее, то, по ее словам, в ближайшие годы замуж она выходить не собиралась, обзаводиться детьми не думала, молодого человека у нее не было.

–А пожилой есть?

Она не улыбнулась, покачала головой и прибавила рассудительно:

–В настоящее время я не вижу смысла в сексе.

–Смысла в сексе действительно немного,– согласился Норов. – Одни расходы. Кто ваши родители?

–Папа – военный, мама – преподаватель математики.

–Так понятнее, спасибо,– кивнул Норов.

–Извините, что именно понятнее?

–Особенности вашего конкретного мышления. Прямолинейность и предсказуемость.

–Но ведь это – хорошо,– заметила Анна, ничуть не обижаясь. – Когда знаешь, чего ожидать от человека, с ним легко иметь дело.

У нее была высокая шея и прямые плечи. Длинные руки заканчивались изящными маленькими кистями. Ноги тоже были длинными и ровными, но коленки, выглядывавшие порой из-под коричневого платья, были, пожалуй, грубоваты. Грудь не наблюдалась. Весь ее наряд, включая черные туфли на низком толстом каблуке, ясно свидетельствовал, что проблем со вкусом у Анны нет,– по причине его полного отсутствия.

–Сможете выйти на работу с завтрашнего дня? – спросил Норов.

–Конечно,– спокойно отозвалась она.

Агентша заволновалась. В случае удачного исхода ее ожидала крупная премия. Она готовилась к долгим придирчивым смотринам и обрадовалась возможности быстрого решения.

–Других кандидатов не будете смотреть? – спросила она, еще не веря своему счастью.

–Не вижу смысла. Верно, Анна?

–Никакого,– хладнокровно подтвердила Анна.

* * *

Рабочий день у Норова был ненормированным, он часто приезжал на работу и по выходным. У него было два секретаря, работавших по двенадцать часов, посменно. Он предложил Анне взять и вторую помощницу, но та отказалась наотрез, заверив, что справится одна и в отдыхе не нуждается. Она провожала его с работы поздно вечером, а утром, в половине девятого, уже встречала, собранная, невозмутимая, серьезная. Она наклонялась к нему с высоты своего роста и подставляла под его дежурный поцелуй свою прохладную щеку. Порой ему казалось, что она живет в офисе.

Она составляла графики его встреч, вела переписку на нескольких языках, готовила сложные документы; собирала по его требованию информацию; присутствовала на важных встречах; выбирала подарки для чьих-то юбилеев и дней рождений; бронировала отели за границей, оплачивала счета, страховала автомобили, подыскивала водителей и домработниц; отправляла деньги его родне и случайным подругам; улаживала их проблемы; выполняла просьбы его жены и тещи. В конце концов он запретил охране пускать ее в офис по воскресеньям, несмотря на ее протесты, и наказал водителю в девять вечера отвозить ее домой хотя бы и насильно с помощью охраны. Он вовсе не желал, чтобы она умерла на службе от истощения, он хотел, чтобы она продолжала работать на него как можно дольше.

Она никогда не жаловалась и, если болела, то старалась это скрыть. Ум у нее был острый, но начисто лишенный фантазии, прямой, как линейка. Она легко отыскивала нужные сведения, умела анализировать их и обобщать, но общение с людьми ей не давалось, – ложь и дипломатия были ей чужды. Когда она была не согласна с мнением Норова, то выразительно молчала, глядя куда-то сквозь него. Высокие скулы в такие минуты становились резче, а круглые зеленые глаза казались прозрачными.

Держалась она со всеми официально, сохраняя дистанцию, ни с кем из сотрудников не переходя на «ты»; лицо ее неизменно оставалось серьезным и спокойным, голос – ровным. Жила она в квартире с родителями, в быту была рациональна, экономна, неприхотлива. Личной жизни у нее не существовало, потребности в ней она, похоже, не испытывала.

Норов был щедрым начальником и Анне платил много; через год подарил автомобиль, а еще через год – хорошую квартиру в центре города. Принимать квартиру она долго отказывалась и переехала в нее лишь перед самым его арестом.

Макияжем Анна не пользовалась; одевалась так, что ему часто хотелось выругаться. Ходить по магазинам она не любила, да у нее на это и не оставалось времени, вещи покупала первые попавшиеся, редко ей шедшие.

Несколько раз Норов сам возил ее в магазин и выбирал наряды,– длинные бурые мешки, которые она носила под видом платьев, оскорбляли его эстетический вкус, к тому же она часто появлялась рядом с ним на людях и должна была выглядеть достойно. Стоимость вещей неизменно приводила Анну в смятение, она не понимала, зачем тратить такие деньги на тряпки и почему нельзя хотя бы подождать полгода до начала скидок.

–А если скидок не будет? – посмеивался он.

–Обязательно будут! – убежденно отвечала она.– Кто еще купит такую ерунду по такой цене?

* * *

–Что за странное имя – «Ляля»? – спросил он.

–От Ольги. В детстве ее называли Леля, но Ляля кажется ей интереснее.

–Как у куклы. Она и похожа на куклу. Глазами хлопает и пищит.

–Она совсем неглупая, просто с мужчинами держится так, как им, по ее мнению, нравится. Мы летели с ней вместе из Москвы до Франкфурта, кресла были рядом. Я обычно летаю экономом, но тут у меня накопились мили, надо было их расходовать, и я взяла бизнес. Всю дорогу она мне про себя рассказывала, я даже немного утомилась. Из Франкфурта до Тулузы нам разные места дали, я надеялась отдохнуть, но она попросила кого-то пересесть, чтобы ко мне присоединиться.

–Она не упоминала, за что она своему Владимиру нос свернула?

Анна улыбнулась.

–Это не она. Хотя она, наверное, могла бы – мастер спорта по легкой атлетике. Обратил внимание, какие у нее ноги длинные? Да она вообще красивая девушка. Раньше работала в спортивном клубе, персональным инструктором по фитнесу, там и познакомилась со своим другом, помогала ему сбросить вес.

–Немного же она добилась; живот у него выдающийся.

–По ее словам, он весил на десять килограммов больше.

–Куда уж больше! А сейчас она, как я понимаю, уже не работает?

–Теперь она блогер. Мечтает набрать триста тысяч подписчиков, пока у нее – две.

–Тоже неплохо. У меня вообще два: сестра да мама. Вот еще ты появилась. И о чем она рассказывает в своем блоге? Как делать минет богатым дядькам?

–Она – стилист по одежде. Закончила какие-то международные курсы, по интернету, конечно. Но диплом имеется.

–Знакомая тема,– кивнул Норов. Его бывшая жена любила учиться на дорогостоящих заочных курсах, по окончании которых выдавали сертификаты на разных языках. Кажется, она тоже была стилистом и еще дизайнером. – Это она посоветовала Владимиру напялить красный джемпер на два размера меньше, чем ему требуется?

–В России это называется «в облипку». Так сейчас все носят.

–Фу, какое неприятно выражение! Осклизлое..

–Извини. В общем, Владимир покупает ей здесь шато. На ее имя, как она несколько раз подчеркнула. Это обстоятельство приводит ее в особенный восторг. Она показывала мне фотографии своего будущего замка, у нее их не меньше сотни. Действительно, выглядит он страшно романтично.

–Какая у нее фамилия?

–Кузякина.

–Подходит для шато. Шато Ляли Кузякиной. Звучит. В облипку.

–Она намерена заняться виноделием.

–Она что-то в этом понимает?

–Я тоже ее об этом спросила, знаешь, что она ответила? «Мне-то зачем разбираться, нанять, что ли некого?».

–Как это по-русски! Ни в чем не смыслим, но браться готовы за что угодно, нам хоть картошку сажать, хоть ракеты в космос запускать, лишь бы украсть позволили. Специалиста по виноделию она действительно тут найдет, во Франции заниматься вином – как в России воровать, – все умеют. Скорее всего, у нее возникнут проблемы со сбытом. В этом районе сплошные виноградники, посмотри по сторонам. Здесь тысячи виноделов; и мелких, и крупных, и очень известных. В супермаркетах целые отделы с местными винами.

–Она не собирается продавать вино во Франции. Она будет торговать им в России.

–А как же эмбарго на импорт? Там же драконовские меры, – продукты тракторами давят.

–У ее друга есть связи на таможне, как она выражается, «прихваты».

–Надеюсь, его самого не прихватят. А что он поделывает?

–Какой-то депутат или важный чиновник, я, откровенно говоря, слушала ее вполуха.

–Я так и подумал. У этой публики в России сейчас такой вид, что за одну физиономию можно пять лет давать с конфискацией.

Со стороны Норова это было не самое деликатное замечание, с учетом того, что муж Анны являлся высокопоставленным чиновником.

* * *

–Симпатичный букет,– Анна рассматривала подаренные им цветы. – Интересный. А это что за цветок, не знаешь? Раньше ты всегда дарил розы, всем подряд, охапками. Такие красивые, голландские, на высоких стеблях. Я заказывала их у одной и той же цветочницы, штук по тридцать, чуть ли не ежедневно. Страшные деньги мы на эти розы тратили. Тетка, благодаря нам, наверное, дом себе в Ницце отгрохала!

–Французы розы редко дарят, они другие цветы предпочитают, пионы, например. Роз тут в каждом дворе полно. Даже возле моего дома несколько больших кустов.

–Правда? Я их увижу?

–Они попозже распускаются, в апреле.

–Тогда не увижу!– она вздохнула с сожалением.– Я на неделю прилетела, да и то, боюсь, как бы раньше не пришлось сбежать.

–Почему?

–Пишут, что из-за этой эпидемии могут закрыть границы. Все так ее боятся! В Италии и Испании уже десятки тысяч болеют, во Франции, правда, поменьше, но темпы распространения растут со страшной силой. Я просматриваю иностранную прессу, – каждый день новые статьи об этом коронавирусе. Здесь носят маски? Я на всякий случай прихватила с собой.

–Я еще никого в них не видел. Хотя кое-кому они бы явно не помешали. Тому же Владимиру, например.

–В аэропортах тоже никого кроме японцев в масках не было; ни во Франкфурте, ни в Тулузе.

–Ну, японцы, наверное, и сексом в них занимаются.

–А у нас твердят, что Европа в панике!

–Смотри больше российское телевидение! Паника – это стадная реакция, европейцам она не свойственна. Можешь представить, чтобы англичанин, бился в истерике? Или немец? Даже мы в проявлении эмоций довольно сдержаны, хотя мы более стадные. Вот восточные народы, те не привыкли стесняться.

–Но ведь в Италии объявили карантин! И в Испании тоже! Значит, все-таки существует серьезная обеспокоенность!

–Это все – политика. Подумай сама, кому нужен президент, который призовет мужественно встретить эпидемию? «Дорогие сограждане, продолжим работать и жить нашей обычной повседневной жизнью, соблюдая необходимые меры предосторожности». Да такого завтра же снесут. Иное дело, если он начнет вещать о национальной угрозе, объявит чрезвычайное положение да еще будет направо и налево раздавать бабки, дабы поддержать страдающее население! Рейтинги сразу взлетят. Кстати, сегодня будет выступать на эту тему президент Франции. Этот тоже в Наполеоны метит. Послушаем, что скажет…

–Ты не веришь в опасность коронавируса?

–Да ведь это всего лишь форма гриппа.

–Но люди от него умирают!

–Не так уж много и умирает, больше по этому поводу шума. Но, откровенно говоря, за европейцев мне стыдно. Перепугались простуды, залезли под кровати. Знаешь, на днях взялся перечитывать «Былое и думы» Герцена; там очень много верного сказано о Европе. Может быть, одна из самых умных русских книг на эту тему. Образованный русский человек, приехав сюда, обязательно разочаровывается.

–Почему?

–Сидя у себя дома, посреди нашего неустроя, мы идеализируем Европу. Судим о ней по романам, произведениям искусства, выдумываем ее, а прибыв, обнаруживаем вместо синеглазых ренуаровских красоток – толстых арабок в хиджабах. И начинаем возмущаться, как Ляля в аэропорту. Но неоправданные ожидания – скорее, наша проблема, чем их… У нас-то, кстати, что с этим вирусом? А то я уже две недели как отчалил, не в курсе последних новостей.

–Пока ничего особенного не происходит. Президент на днях выступил по телевизору, заявил, что опасаться нечего, вирус существует только в мозгах.

–Ну, значит, нам действительно опасаться нечего, мозгов-то у нас совсем немного осталось. Думать мы не любим, а как жить – нам по телевизору объяснят…

* * *

Норов вырос без отца, с матерью и сестрой Катей, которая была старше его пятью годами. Мать, идейная коммунистка, всерьез считала, что главное – долг перед обществом, а семья и личная жизнь – это то, чем занимаются в оставшееся от работы время, – если оно, конечно, остается. В партию она вступила по убеждению; она сама рассказывала детям, что перед тем, как подать заявление, два года решала: готова ли она, мать двоих детей, умереть за партию.

Она работала врачом, заведовала терапевтическим отделением в районной поликлинике и дважды отказывалась от предложения перейти на повышение в горздрав, считая, что в поликлинике она нужнее людям. Закончив прием, она отправлялась по вызовам, чего при своей должности могла бы и не делать. Пациентов выслушивала внимательно, но больничные листы выписывала далеко не всем, к ипохондрикам относилась без сочувствия. Взяток она не брала, отказывалась даже от невинных подарков, обычных в ее профессии, вроде коробки конфет или бутылки шампанского.

Жили Норовы скромно, в двухкомнатной квартире: комнату поменьше делили Павлик с сестрой, а мать спала в гостиной на диване. Миниатюрная, изящная, большеглазая, серьезная, она производила обманчивое впечатление хрупкости, на самом деле она обладала стальной волей и неумолимостью прокурора.

Отец Норова не вынес ее ригоризма, сбежал к другой женщине и переехал куда-то в Подмосковье. Предательства она ему не простила, вернула себе после развода девичью фамилии, и детей он больше не увидел. Он присылал алименты, но разговоры о нем в семье были запрещены.

Однажды шестилетний Павлик, возвращаясь на автобусе от бабушки, нашел на заднем сиденье груду мелочи, вероятно, высыпавшейся из чьего-то кармана. Набралось целых два рубля с лишним – огромные деньги по тем временам для мальчишки. Мать, например, по воскресеньям выдавала им с Катей сорок копеек на кино, по двадцать на каждого; десять копеек стоил утренний сеанс и столько же – водянистое мороженное в вафельном стаканчике. Павлик принес домой найденное сокровище и честно отдал матери, но вместо похвалы его ожидал разнос.

–Эти деньги кто-то потерял и сейчас ищет! Ты не имел права к ним прикасаться! Взять чужое, все равно, что украсть! Немедленно отнеси их в милицию!

Павлик растерялся от неожиданности и ее напора. Мать являлась для него непререкаемым авторитетом, ослушаться ее он не мог, но он понятия не имел, где находится милиция, как он туда явится и что скажет. А вдруг его обвинят в краже? Худенький, испуганный, не зная, что возразить, не понимая до конца, в чем он провинился, он стоял, глядя на нее отчаянными глазами, и по его щекам катились слезы.

Сестра, подоспев на помощь, за руку отвела его в соседний сквер, и там они оставили мелочь на скамейке, сложив ее ровными аккуратными столбиками. Обоим было жаль денег, но взять их себе даже не пришло им в голову.

* * *

Обязанности по дому Катя и Павлик делили поровну: оба по очереди мыли полы и посуду, ходили в магазин за хлебом и молоком. Мать приучала их к закаливанию и неукоснительному соблюдению правил гигиены: зубы чистить дважды в день, белье и носки менять ежедневно. Форточки в квартире круглый год оставались открытыми, с утра полагался ледяной душ; толстенькая Катя тайком делала воду теплее. Павлик хитрить не умел, терпел, считая до десяти, и лишь потом выскакивал пулей и принимался растираться.

Подарками их мать не баловала; одежду покупала редко. Сестра сама штопала себе колготки, Павлик снашивал ботинки так, что начинала отваливаться подошва.

В три года Павлик мечтал стать волшебником, но не ради исполнения собственных желаний, а чтобы помогать бедным людям. В пять лет он прочитал «Легенды и мифы Древней Греции», и Геракл, совершающий великие подвиги, надолго стал его любимым героем. Среди иллюстраций в книге была скверная черно-белая фотография знаменитой Фарнезской статуи мощного Геракла, задумчиво опершегося на палицу. Павлик пытался срисовывать ее в свой альбом.

Оба ходили в английскую школу, где основной контингент составляли дети партийной и хозяйственной номенклатуры. У одноклассников Кати и Павлика были карманные деньги, красивые импортные карандаши, шариковые ручки, редкие в те годы, и всякие дорогие игрушки. Норовы ощущали неравенство, преодолеть его им отчасти помогало то, что учились оба на «отлично». Катя, умевшая ладить с одноклассниками, давала им списывать на контрольных. Павлик мог помочь с домашним заданием, но списывать не давал, он считал, что это нечестно. Если одноклассники угощали их шоколадными конфетами, которых мать в доме не держала, то Катя брала, а гордый Павлик неизменно отказывался. В глубине души он презирал одноклассников за мещанство и меркантилизм; сам он готовился героически погибнуть за родину.

Характеры у них с Катей были разные. Умненькая, сообразительная, усидчивая и терпеливая Катя умела подстроиться, сказать и сделать то, что нужно, что от нее ожидали окружающие. С ранних лет она хотела стать врачом, но не терапевтом, как мать, а хирургом. С Павликом она играла в «скорую помощь» и порывалась вырезать ему аппендицит пластмассовым скальпелем.

У Павлика были большие способности к языкам и гуманитарным предметам; превосходная память позволяла ему без труда запоминать целые страницы; математику он не любил, зато недурно рисовал. Гибкости в нем не было вовсе; он был прямолинеен и тверд.

Стремление к лидерству проявилось в нем рано, уже в первом классе. Он не умел уступать, горячился в спорах, легко обижался и лез в драку. Почувствовав в нем эту струнку, классная руководительница назначила его старостой, позже он стал командиром пионерского отряда. Он с увлечением занимался общественной работой, рисовал стенгазету, был членом совета дружины и знаменосцем. На школьных праздниках он, худенький и прямой, печатал шаг и гордо нес наперевес тяжелое знамя.

Он верил тому, чему учили в школе и что внушала ему мать, он вообще был очень доверчив. Рисуя в своем альбоме портреты Ленина, посвятившего жизнь счастью всех трудящихся, он испытывал чувство благоговения и благодарности. Он мечтал когда-нибудь оказаться в Москве и побывать в Мавзолее.

Его одноклассники, едва выйдя из школы, спешили стащить с себя пионерский галстук, но Павлик так не поступал. Он берег его, сам стирал и гладил.

* * *

В начальных классах он дружил лишь с одним мальчиком, Виталиком, тихим, неприметным и малоспособным к учебе. В элитную английскую школу Виталика приняли лишь потому, что его мать работала здесь уборщицей, чем часто дразнили Виталика другие дети, доводя его до слез. Отца у Виталика не было, жили они с матерью очень бедно. Классная руководительница, видя, что Виталик не тянет, «прикрепила» к нему Норова.

К шефству над Виталиком Норов относился серьезно. Каждый вечер после занятий он помогал ему делать уроки, объяснял пройденный материал, сердился, если Виталик не понимал, и распекал – если тот на следующий день не мог в классе повторить то, что зубрили накануне. В школе он заступался за Виталика, и ребята, зная его горячий нрав, при нем Виталика не дразнили и не обижали.

Виталик страшно гордился их дружбой и был привязан к Норову, как собачонка. Он часами ожидал после уроков в школьном дворе, пока Норов заседал в совете дружины или репетировал очередную торжественную линейку. Норов сделал Виталика членом редколлегии стенгазеты, и Виталик изо всех сил старался быть полезным: точил карандаши, подклеивал ватман, бегал менять в банке воду для кисточки. Уроки они готовили то в квартире Норовых, то в тесной подвальной каморке, в которой обитал Виталик с матерью. И если они засиживались у Виталика допоздна, то Виталик обязательно провожал Норова до дома.

Как-то теплым майским воскресеньем они сидели на скамейке возле дома Норова и рассматривали альбом с марками, которые собирал Норов. Это было в четвертом классе, обоим исполнилось по одиннадцать лет; Норов тогда увлекался живописью; марки были с репродукциями картин известных художников. Большие, глянцевые, красивые, они ровными рядами лежали в своих удобных прозрачных нишах; Норов мог подолгу любоваться ими, рассматривая детали, неприметные с первого взгляда.

Вдруг из-за угла налетели незнакомые мальчишки. Их было трое, они были старше; наглые, злые, сильные. Они грубо выхватили альбом из рук Виталика и кинулись бежать, но Виталик успел уцепиться за куртку одного из нападавших. Тот повернулся, ударил его и сбил с ног. Другие окружили поверженного Виталика и принялись пинать.

Потрясенный Норов метнулся в подъезд и, прыгая через ступеньки, помчался домой.

–Мама! – кричал он не своим голосом.– Мама!

Мать была дома, но не слышала. Добежав до двери, Норов повис на звонке, колотя в дверь ботинком. Наконец она открыла.

–На нас с Виталиком напали! Отняли альбом с марками! Виталика избили!

–Где?

–Там, во дворе! Его бьют! Прямо ногами!

Мать метнулась было к окну, но вдруг остановилась и повернулась.

–Ты бросил Виталика одного?! – звенящим голосом выговорила она.– Ты убежал?!

Он испугался ее лица.

–Я побежал к тебе! Я хотел…

Он не успел договорить. Его голова дернулась в сторону от сильной пощечины.

–Марш назад! – крикнула она ему в лицо.– Живо! Трус!

Ошеломленный, ослепленный, он ринулся назад, из квартиры. Когда он выскочил на улицу, хулиганы уже исчезли. Виталик с кровоточащим носом и ссадиной на лбу, в испачканной землей рубашке, сидел на корточках у скамейки, держась за живот.

–Они убежали! – пробормотал он сдавленно и виновато, не в силах разогнуться от боли.– Они стащили твой альбом!

Он не думал о том, что друг его предал, он был полон раскаяния за то, что не смог спасти его марки.

* * *

Тем же летом, когда Норов был в спортивном лагере, мать Виталика вдруг уволилась из школы и куда-то переехала, забрав его с собой. С тех пор Норов Виталика не видел. Он тосковал по Виталику так сильно, как не тосковал ни по кому, даже по отцу, с которым никогда не встречался и о котором мечтал. Никто не знал нового адреса Виталика; Норов приходил в отчаяние от невозможности найти своего друга.

Он часто вспоминал ту дикую, жестокую, несправедливую сцену, когда он бросил Виталика одного, и страшно переживал, что уже не может искупить своей вины, доказать Виталику свою смелость и дружбу.

–Я не струсил, не струсил! – порой твердил он про себя, пытаясь оправдаться в собственных глазах.– Я только хотел, чтобы мама что-то сделала… я просто растерялся…

Но это ничего не меняло. Виталика больше не было в его жизни. Норов был уверен, что тот так же тяжело переживает разлуку и не приезжает к нему, просто потому что его мать, наверное, увезла его в другой город, и он не может оттуда сам добраться. Он еще не знал, что глубокая привязанность – свойство сильных, полных натур; приручая тех, кто слабее нас, мы привязываемся к ним куда крепче, чем они к нам.

### Глава вторая

Дом Норова стоял на возвышенности, окруженный со всех сторон холмами. Они круто поднимались вверх и плавно сбегали вниз, ревниво перекрывали друг друга, будто боясь остаться незамеченными. Километрах в пяти вздымался сумрачный серый каменный остов полуразрушенного старого замка, а чуть ниже из скалы выступала средневековая деревушка.

Дом был двухэтажным, из белого камня, крытый охряной волнистой черепицей, с массивными черными прямоугольными балками, придававшими ему солидности. От дороги его отделяла густая высокая стена стриженого кустарника, в котором вечнозеленые растения перемежались с декоративными, медными. Среди деревьев, тоже разноцветных, стояли две ветвистые смоковницы и слива.

Норов въехал на площадку, присыпанную мелкой галькой, и остановился у старой черешни. Анна выбралась из машины, и едва оглядевшись, невольно захлопала в ладоши.

–Три «Д»! – воскликнула она, озираясь.– Нет, четыре! Какой вид! Как на картинке! Горы потрясные!

Раньше она не реагировала так эмоционально, тем более на пейзаж. Норов вообще думал, что она невосприимчива к природе.

–Это не горы, а холмы.

–Для меня – горы. Килиманджаро! У нас ведь там все плоское, забыл? А где у тебя розы?

–Вон там. Скоро сирень зацветет, вот тогда и начнется настоящая красота и тут, и в полях. Представь, бредешь себе поутру тропинкой, кругом зеленая сочная трава, вся в росе, белые ромашки, желтый чистотел, фиолетовые цветочки, не знаю их названия, и – маки! Алые, яркие! Как на картине Моне. Вдали – рапсовые поля. А проходишь мимо домов – их тут совсем немного, далеко друг от друга, но все же есть – они утопают в разноцветных розах. И густой, весенний запах!

Анна вздохнула:

–Жаль, что я не дождусь!

–Оставайся, буду рад.

–Ну что ты! Это невозможно. Я себе не принадлежу.

–Дом, семья?

–Лев, работа.

–Лев?

–Левушка, сын, – она улыбнулась смущенно и мягко.

–Сколько ему лет?

–Скоро десять.

–В следующий раз вместе с ним приедешь.

Анна вновь улыбнулась, на этот раз рассеянно, будто не хотела продолжать тему. Метрах в трехстах от дома, на склоне паслись три лошади: две гнедых и одна белая. Анна помахала им рукой. Лошади не обратили на нее внимания.

–Я потом покормлю их чем-нибудь, ладно?

–Конечно, но предупреждаю, что вблизи они выглядят гораздо хуже, чем издали. Они же совсем беспородные.

–Ой, какая птица серьезная! Вон парит… Это орел или ястреб?

–Наверное, беркут.

–Никогда не видела так близко орла!

–Еще насмотришься. Тут полно живности: олени, косули, выдры, белки. Иногда под колеса попадают. Особенно много раздавленных ужей и ежей.

–Жалко зверушек!

–Ква, как выражаются французы.

–Почему «ква»?

–Кваканье у французов означает философское отношение к жизни. Мол, что поделаешь. C’ est la nature, quoi? Тут и птиц много разных. Фазан ко мне повадился, прилетит и по двору гуляет, хвост распускает. И еще заяц в гости изредка забегает. Посидит-посидит, и упрыгает.

–Зайцу купим морковки.

–Хорошо. При случае спроси, как его зовут. Только он по-русски плохо понимает.

–Сколько же у тебя тут земли?

–Гектаров двенадцать или пятнадцать, не помню. Только не у меня. Моего тут ничего нет.

* * *

–У тебя тут и бассейн есть! Плаваешь?

–Ну, что ты! Тут двенадцать метров, я от борта к борту за два гребка добираюсь. Мне в нем барахтаться – голова закружится. Я же в детстве несколько лет занимался плаванием, прежде чем сообразил, что росточком не вышел.

На просторной крытой террасе сбоку располагалось спортивное снаряжение: стойки для штанги, скамья, аккуратно сложенные в углу гантели, блины и гири разных весов. В стороне висел боксерский мешок и спортивные петли.

–Ты тренируешься на улице? И зимой тоже?

–Тут зимой тепло, плюс семь, ниже не опускается.

–Каждый день мучаешься, как раньше?

–Как раньше, не мучаюсь. У меня потребность. Я ведь, как животное, живу только в движении.

–Но ты же спишь!

–Я во сне хвостом мух отгоняю.

–Много мух?

–Мало. А комаров вообще нет. На удивление.

–Может быть, потому что тут – возвышенность? Их, наверное, ветром сдувает.

–А может быть, потому что природу вокруг французы не так загадили, как мы.

–Да, тут очень красиво. А у меня вот со спортом нет взаимности. В зал, конечно, хожу, но без энтузиазма.

–Помню. Я бы удивился, если б ты вдруг в чем-то переменилась.

–А мне кажется, я очень изменилась! Ну, кроме моего отношения к спорту.

Он улыбнулся.

–Знаешь мой любимый интернет-пароль?

–Нет, конечно, откуда?

–«Снегвсегда!», латинским шрифтом в одно слово, с восклицательным знаком.

–Почему?

–Потому что одна моя знакомая меняла на своей машине зимнюю резину лишь в середине мая, когда никакого снега уже давным-давно не было; зато летнюю – на зимнюю уже в октябре, еще до первых снежинок. А когда ее спрашивали, почему она так поступает, она твердила, что в нашем климате снега нужно ожидать всегда.

–Ой, а я ведь и сейчас так поступаю!..

–Кто бы мог подумать!

Мебели в доме было много: огромные старинные резные комоды из дерева, сундуки, этажерки, неудобные деревянные стулья, маленькие столики на изогнутых ножках.

–Какое все тут антикварное!

–Французы любят старину, боятся всего нового; старое у них синоним хорошего.

–А у нас наоборот.

–Разница мировосприятия. У нас нет ни традиций, ни исторической памяти, а они гордятся своим прошлым. Французский язык – самый консервативный из европейских, не восприимчив к заимствованиям.

У стены стояло обшарпанное пианино с открытой крышкой. Анна подошла к нему и нажала несколько клавишей. Раздался хриплый, дребезжащий звук.

–Оно совсем расстроено,– сказал Норов.– Хозяева держат его для антуража.

–А что в этих комодах?

–Ничего.

–Вообще ничего?

–Совершенно.

–Для чего нужны пустые комоды?

–Реквизит, иллюзия мебели. Еще одна особенность мировосприятия. Французские дома хороши снаружи: цветы, деревья, кусты, художественные композиции на лужайках, например, какая-нибудь древняя телега, в которой стоят большие горшки с цветами. Заметила у нас перед въездом ржавую длинную стрелу, вонзенную в пень? Мило и совершенно бесполезно. Но внутри в их домах – неудобно, как на пригородной станции в какой-нибудь Обшаровке. Темно, не прибрано, вместо мебели – хлам, купленный на распродажах и барахолках.

–Как странно! Почему?

–В них много показного. Они вежливы, остроумны, находчивы, умеют произвести впечатление, но глубины им не хватает. У них и разговор такой же: веселая болтовня, остроумная, но пустая. Пена шампанского. Мне кажется, что сильные чувства существуют у них только в романах. В том, что касается удобств, они – минималисты, не сибариты: как правило, один тесный туалет на весь дом и кое-какой душ. Ванна для них роскошь, без нее они легко обходятся. Во всяком случае, в деревне.

–Значит, правда, что французы не моются?

–Не часто. Впрочем, у них есть много других достоинств.

–Тут тоже только один туалет?

–Нет, тут их целых три, больше, наверное, чем во всем Кастельно. Я сменил множество житов, прежде чем нашел этот.

–Житов?

–Так по-французски называется дом, сдаваемый на короткое время, во время туристического сезона. Житы снимают только летом, в основном в июле-августе, на одну, максимум, две недели. Приезжают сюда компанией, расходы несут вскладчину, – французы страшно экономны, считают каждую копейку. Этот жит рассчитан на три пары с детьми, а живу я в нем один, причем только вне сезона.

–Ты, наверное, один такой на всю Францию.

–Похоже. С их точки зрения, поступать так – очень глупо. Пойдем наверх, покажу тебе твою комнату.

Он взял чемодан Анны и по деревянной скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж.

–Здесь две спальни. Каждая с ванной комнатой и туалетом. По французским меркам это – haut de gamme, выше крыши. Вот – твоя спальня, моя – напротив. Если вдруг ночью перепутаешь, забредешь ко мне в чулках, встретишь теплый прием. Сколько времени тебе понадобится, чтобы разобраться с твоим хозяйством?

–Минут сорок, не больше. Приму душ с дороги да слегка приведу себя в порядок. Вещи разложу потом.

–Хозяева хотели к нам заглянуть, Ваня и Лиза, бонжуркнуть и познакомиться. Они живут минутах в пятнадцати отсюда, я обещал им сообщить, когда ты будешь готова с ними повидаться.

–Ваня и Лиза?

–Его зовут Жан-Франсуа, но я кличу его Ваней, ему нравится, он вообще любит все русское, Мусоргский у него любимый композитор, а оратории Танеева он считает одной из вершин жанра. Я их дослушать до конца не могу. А Лиза, она так и будет, Лиз, на всех языках, кроме мексиканского.

–А как будет Лиз по-мексикански?

–Карлотта Маркс.

–Ты шутишь!

–Как ты догадалась?

–В Мексике говорят на испанском, а не на мексиканском!

–Действительно. Смотри-ка, логика, оказывается, может иногда заменять чувство юмора.

–Чем занимаются хозяева?

–Разным. В том смысле, что они – очень разные. Ваня – музыкант, закончил консерваторию, вернее целых две: по дирижированию и по композиции.

–Ого! Серьезно.

–Очень. Он – несостоявшийся гений. У него весьма необычная судьба, я тебе как-нибудь потом расскажу.

–А Лиз?

–Лиз, в отличие от Вани, девушка простая, без образования, но, знаешь, в ней есть глубина. Чувствуется сильный характер, мне она этим симпатична. Берется за любую работу: убирает в домах, готовит, моет. Очень трудолюбивая, из французской крестьянской семьи, вернее, из еврейской крестьянской семьи.

–Евреи во Франции бывают крестьянами?!

–Представь себе. Не всем им удалось устроиться политическими комментаторами на французском телевидении. Лиз трудится, как муравей: летом в туристический сезон устраивается официанткой в городишке поблизости; зимой нанимается кухаркой к охотникам, деньги для семьи зарабатывает в основном она. Наш дом раньше принадлежал ее родителям. Лиз с отцом самостоятельно перестроили его в жит. Вообще у Вани с Лизой два жита, забота о них целиком лежит на Лиз. Раз в неделю она ко мне приходит, моет, стирает, убирает. По хозяйству ей отец помогает: стрижет траву, ухаживает за лошадьми, цветочки поливает. Он у нее старенький, но еще очень бодрый.

–Жан-Франсуа хозяйством не занимается?

–Ну что ты! Он – натура творческая, рожден для вдохновенья, для звуков сладких и молитв. К тому же, несостоявшийся гений означает надлом. В настоящее время он медленно собирает себя по частям, сочиняя акустическую музыку.

–Ее здесь кто-то слушает?

–Из вежливости. Хотя от нее даже местные куры нестись перестают. Он дает изредка бесплатные концерты на деревенских праздниках, но в повседневной жизни работает библиотекарем…

–С двумя консерваторскими дипломами?!

–И блестящим началом дирижерской карьеры. C'est la vie, ква, извини за банальность. Тут, в Кастельно, есть небольшая медиатека, эспас культюрель, дом культуры в миниатюре. Никто туда, естественно, не заходит; Ваня сидит целыми днями один. У него там есть пианино, он притащил кое-какую аппаратуру, что-то мудрит, творит, слушает всякую какафонию; ничего, кроме этого ему не нужно. Ну еще книги, он много читает.

–Они с Лиз богаты?

–Еле сводят концы с концами. У них три кредита, Лиз из-за них страшно переживает.

–Как же я буду с ними объясняться? Я плохо знаю французский. В университете он шел у нас вторым языком, но я много лет на нем не говорила.

–Справишься. Если что, помогу, я тут малость выучился по-басурмански.

–Я грамматику совсем не помню!

–Об этом не беспокойся. Во французских деревнях грамматику никто не знает, может быть, только Ваня.

–А по-английски они говорят?

–Условно. Хэлоу, тре бьян.

–Это не совсем по-английски.

–Только не говори им об этом. Ладно, переодевайся, не буду тебе мешать.

* * *

Когда через час Анна, слегка подкрашенная, в длинной юбке из тонкой мягкой шерсти и темно фиолетовой кофте с низким вырезом, очень ей шедшей, спустилась вниз, она выглядела нарядной и женственной. Жан-Франсуа и Лиз уже сидели на кухне вместе с Норовым на высоких табуретах вокруг стола, пили кофе и болтали. При виде Анны французы церемонно поднялись со своих насестов.

Жан-Франсуа был высок, худ, лет сорока, со светло-серыми близорукими, рассеянными глазами, длинными спутанными, светло-каштановыми волосами, небрежно забранными сзади в хвост, и бородой гораздо темнее волос. На узких плечах болтался свободный меланжевый джемпер, наряд довершали джинсы и туфли, хотя и не новые, но хорошего качества.

Лиз, невысокую ладную шатенку, трудно было назвать красавицей в полном смысле этого слова, черты ее лица были грубоваты. Но у нее были большие темные глубокие глаза и чудесные густые длинные волосы. Крепко сбитая, полногрудая, с крутыми бедрами, она источала ту земную витальность, которая многих мужчин притягивает сильнее, чем красота.

Норов представил их друг другу.

–Хочешь кофе? – спросил он Анну.– Или вина?

–Лучше чаю.

Он включил чайник.

–Как долетели? – спросила Лиз.– Без приключений? Я приготовила к вашему приезду финансьеры.

Она показала на маленькие мягкие бисквиты с малиной, лежавшие на большой тарелке, принесенной ею из дома. Руки у нее были крупными, мужскими, без маникюра. Анна взяла один бисквит, попробовала и зажмурилась. Лиз заулыбалась и сразу стала обаятельнее.

–Нравится вам у нас? – спросила она.

–О, да! Такой вид!

–Три «Д»,– подсказал Норов.

–Что означает три «Д»? – заинтересовалась Лиз.

–Наверное, что-то очень хорошее, я не очень разбираюсь в современном российском жаргоне, на котором выражается Анна.

Анна взглянула на Норова с укором.

–Он меня дразнит, – сказала она.

–Поль? – улыбнулся Жан-Франсуа, открывая мелкие, неровные зубы, несколько портившие его красивое лицо.– Он может. Он и меня часто дразнит. Например, он утверждает, что не воспринимает Онеггера!

–Кого? – переспросила Анна.

–Онеггера, – по-русски повторил Норов.– Французский композитор, которого Ваня ставит исключительно высоко и от которого мне на дерево хочется залезть.

–Он для меня слишком авангарден,– вновь возвращаясь на французский проговорил он.– У него нет мелодии.

–Но у него есть многое другое. Ты не сумеешь это понять, если не будешь его слушать. Кстати, раз уж ты такой любитель мелодии, ты слушал вторую Брамса в исполнении Шолти? Я вчера отправлял тебе ссылку. Совершенно иная интерпретация, чем у Караяна! Мне интересно твое мнение.

Норов вздохнул.

–Ванюша, дорогой, я не услышу разницы, эти тонкости – не для моего уха.

–Иными словами, ты не слушал?

–Извини, не успел, я готовился к приезду Анны. Стирал, гладил…

–Разве у вас были грязные вещи, месье Поль? – простодушно удивилась Лиз.– Я же вчера принесла все из стирки. Чистое и выглаженное…

–Лиз, я выражался в переносном смысле, – вновь вздохнул Норов.– Беда мне от этих французов,– негромко бросил он Анне. – Лиз, я хотел сказать, что захлопотался по дому. На самом деле я брился, укладывал феном волосы, они у меня вдруг отросли на нервной почве.

–Ты просто voyou, Поль! – осуждающе заключил Жан-Франсуа.

–Что такое «voyou»? – спросила Анна у Норова.

–Хулиган, – перевел он.

–Месье Поль – не хулиган, а насмешник! (taquin), – вступилась за Норова Лиз.– Он любит пошутить, но он совсем не хулиган! «Voyou» – это тот, кто совершает что-то противозаконное,– пояснила она Анне.

–Я не обижаюсь, – заверил Норов.– Я только на правду обижаюсь.

–Но это правда,– пожал узкими плечами Жан-Франсуа.– Представляете,– обратился он к Анне, – в прошлом году он избил человека!

–Ты с кем-то подрался? Здесь?! – Анна изумленно распахнула круглые глаза.

–Ваня придумывает! – запротестовал Норов.– Фантазии на тему «Хованщины».

–Его даже забрали в жандармерию,– подтвердил Жан-Франсуа Анне и покивал головой. Впрочем, на сей раз он, похоже, скорее гордился выходкой Норова, чем осуждал ее.– Хорошо, что тот парень, которого он поколотил, не стал подавать жалобу, иначе Лансак его бы не отпустил, упек бы за решетку.

–Кто такой Лансак? – спросила Анна.

–Местный шеф жандармов,– ответила Лиз.– Очень придирчивый.

–Тщеславный идиот,– уточнил Жан-Франсуа.– В Кастельно его никто не любит!

Лиз, видимо, сочла резкость мужа в оценке столь крупного начальника как шеф деревенских жандармов чрезмерной и поспешила перевести разговор на другую тему.

–Вы собираетесь показывать мадам Анне Кастельно, месье Поль?

–В воскресенье дьякон обещал экскурсию в сокровищницу церкви.

–Нашу церковь стоит посмотреть,– радостно закивала Лиз, глядя на Анну. – Она построена в четырнадцатом веке!

–В двенадцатом,– поправил Жан-Франсуа.

–Я не очень в этом разбираюсь,– Лиз смущенно улыбнулась. – Я в церковь не хожу.

–Там замечательные фрески и фигуры святых из дерева,– прибавил Жан-Франсуа.

–Пьер вам покажет,– заверила Лиз.– Пьер– это дьякон. Такой говорун! Но очень добрый и образованный, – последнее она произнесла с уважением.

–Он отказался брать деньги за экскурсию, и я пригласил его пообедать вместе с нами. В ресторане на площади, присоединитесь? Скажем, в двенадцать. Думаю, мы к этому времени уже освободимся.

Они переглянулись.

–Почему бы и нет? – отозвался Жан-Франсуа.– На воскресенье мы ничего еще не планировали.

–Спасибо, – сказала Лиз все еще нерешительно. – Если мы вам не помешаем…

–Мы будем рады,– улыбнулась Анна.

–В нашей округе много старинных деревушек, которые входят в число самых красивых во Франции, – не без гордости сообщила Анне Лиз.– Вам будет, что посмотреть…

–Если только не объявят карантин,– заметил Жан-Франсуа.

Улыбка сразу сошла с лица Лиз, на нем отразилось беспокойство.

–Надеюсь, не объявят,– сказал Норов.

–Надеюсь, объявят,– возразил Жан-Франсуа.

Лиз обернулась к нему.

–Если введут карантин, туристы не смогут к нам приехать! – с упреком произнесла она.

–Нельзя думать только о себе, это нехорошо, – покачал головой Жан-Франсуа. – Деньги вообще приобрели в нашей жизни непомерное значение,– добавил он, адресуясь к Анне и Норову.– Это характеризует французов не с лучшей стороны.

–Как же жить без денег? – не сдавалась Лиз.– Карантин – это конец для нас! Пропадет весь сезон.

–Коронавирус уже убил в Испании и Италии несколько тысяч человек! – произнес Жан-Франсуа.– Подумай, что важнее, наш доход или человеческие жизни? Он бьет по самым хрупким («fragiles»), а государство по сути ничего не делает, чтобы их защитить.

–Хрупкими ты называешь старых и жирных? – уточнил Норов.

–Почему старых и жирных, месье Поль? – удивилась Лиз.

–По статистике они составляют больше 80 процентов заболевших.

–Послушай, Поль, в этом нет их вины! – запротестовал Жан-Франсуа.

–В том, что они старые и жирные? А чья вина?

–Это возраст, болезни, проблемы питания…. Да какая в конце концов разница, толстые они или худые! Это люди и они умирают!

–И пусть умирают. Они не делают мир прекраснее. Дряхлые, бесформенные, они едят, болеют от обжорства, жалуются на свои болячки и вновь едят. И хотят, чтобы так было всегда.

–Неужели тебе их не жаль? Или ты опять меня дразнишь?

–Любовь к дальним, Ваня, это – социалистическое лицемерие. Оно часто заканчивается революциями и истреблением ближних, уж нам ли, русским, это не знать! Я сочувствую тебе, Лиз, Анне, но не старым толстякам, которых я в глаза не видел. Старческое слабоумное цепляние за жизнь вызывает у меня чувство неловкости. Предел человеческой жизни отодвинулся сначала за семьдесят лет, потом за восемьдесят, а нам все мало! Нам все кажется, что мы чего-то не доели, не доныли…

–Никто не хочет умирать, месье Поль,– сказала Лиз.– Это же нормально.

–Я считаю это крайне невежливым по отношению к окружающим.

–Ты не любишь людей, Поль!– осуждающе заметил Жан-Франсуа.

–Не в безобразии. Человек для меня – одухотворенное, деятельное, созидающее существо. В качестве бессмысленного жующего животного он мне не внушает ни уважения, ни симпатии. И, откровенно говоря, я не понимаю, как ты, человек по природе своей исключительный, можешь выступать таким яростным сторонником равенства?

–По-твоему, лучше быть на стороне сильных и богатых, Поль? – в голосе Жана-Франсуа прозвучал сарказм.

–Нет, Ваня, я на стороне талантливых, трудолюбивых, красивых и здоровых. Их в мире осталось очень мало, это – вымирающий вид. Их нужно беречь, а не толстых, старых и праздных. Что касается богатых, то не стану рассуждать про Европу и Америку, там своя история, но на моей родине богатые – это в подавляющем большинстве жадные, отвратительные пиявки.

–Но ведь ты сам – богатый человек, Поль,– вдруг усмехнулся Жан-Франсуа, обнажая свои мелкие неровные зубы. – Разве нет?

Это был неожиданный и неприятный выпад; он будто укусил. Норов нахмурился.

–С чего ты взял, что я богат, Ваня? Потому, что я расстаюсь с деньгами легче, чем окружающие?

–Он вовсе не хотел вас обидеть, месье Поль,– испуганно вмешалась Лиз.– Ведь правда, шери? Он просто не так выразился…

Норов заставил себя улыбнуться.

–Конечно, хотел. Но я на него не сержусь.

–Не стоит воспринимать буквально все, что говорит Павел,– вмешалась Анна.– Когда я работала у него, я лично по его распоряжению переводила миллионы на благотворительность. Мы финансировали дома престарелых, специальные учреждения для детей-инвалидов, да кому только мы не помогали! Мы тратили огромные деньги…

–И поступали очень глупо!– перебил Норов.– Чем больше ты раздаешь нищим, тем больше их становится. Помнишь директрису фонда для умственно отсталых детей, которой мы вгрузили кучу денег? – спросил он, переходя на русский. – Такую толстую, решительную носатую тетку, убежденную, что в мире нет ничего важнее, чем спасение мелких идиотов?

–Конечно, помню. Она твердила, что нельзя ждать за это благодарности, – это дело совести каждого.

–Подразумевая, что это долг каждого. Удобная позиция для получателя, согласись?

Он перевел Жану-Франсуа и Лиз смысл этого короткого обмена репликами и продолжал уже по-французски.

–У этой достойной дамы было трое ненормальных детей от разных мужей. Все трое содержались за счет благотворителей в специальном заведении, которым она руководила. Так вот через некоторое время она родила четвертого, опять ненормального. Выходит, я да и другие жертвователи энергично способствовали разведению ее неполноценного потомства!

–Ты действовал в соответствии со своими тогдашними убеждениями,– возразила Анна.– Что же в этом плохого? Мне кажется, когда человек живет в соответствии с принципами, это достойно уважения.

–Да, но жаль, что я так долго придерживался ошибочных убеждений.

–По-вашему, никому вообще не нужно помогать? – простодушно спросила Лиз.– Совсем-совсем никому?

По тону вопроса Анна догадалась, что Лиз переживает за себя, и что ей, как и Жану-Франсуа, не раз случалось пользоваться щедростью Норова. Беспокойство, прозвучавшее в ее вопросе, показалось Анне забавным.

–Не знаю, – отозвался Норов. – Может быть, никому.

–А я считаю, что правильными были твои прежние убеждения,– возразил Жан-Франсуа.

Норов только усмехнулся, показывая, что считает бесполезным продолжать этот спор.

* * *

В секцию по плаванью Павлика привела мать. Она опасалась, что он останется маленьким, как она сама, а плаванье, как она считала, способствует росту.

Плаванье Павлик не полюбил. Вода в бассейне всегда оставалась холодной, и он начинал стучать зубами, уже выходя из душа. Очков в ту пору не было; хлоркой выедало глаза до рези, до красных прожилок. Но, чувствуя ответственность перед матерью, он не мог бросить и не пропускал тренировок, даже на каникулах, когда приходилось заниматься дважды в день.

Мать приходила на соревнования, в которых он участвовал, приводила с собой сестру, и обе болели за него. Если Павлуша выигрывал, то мать устраивала в его честь обед и пекла шарлотку. Сестра присоединялась к ее поздравлениям, но не вполне искренне; кажется, она считала, что он и так слишком задается. Сама Катя, в отличие от брата, спорт не любила, зато прилежно занималась музыкой.

Тренировала детскую группу рослая крупная широкоплечая женщина топорной внешности, с грубым трубным голосом. В свое время она была «спинисткой», чемпионкой России на длинной дистанции; оставив плаванье, сильно раздалась или, как она сама выражалась, «закабанела». Звали ее Галина Николаевна, воспитанники за глаза называли ее Галькой. Она немилосердно распекала их за лень; особо нерадивые наказывались после тренировки дополнительными десятью бассейнами баттерфляем и сотней отжиманий на суше.

У Норова долго не шел брасс, для дельфина ему не хватало силы, а вот на спине выходило совсем неплохо. Всего полгода понадобилось ему, чтобы со второго юношеского перейти на первый, затем на третий взрослый, хотя в комплексе он еще до третьего не дотягивал. Гальке нравилось его упорство. В группе он был единственным спинистом, и она относилась к нему с симпатией, то ли по родству душ, то ли потому, что он был самым мелким. Это не означало снисхождения с ее стороны, наоборот, на тренировках ему доставалось чаще, чем другим.

–Норов, хватит сачковать! – зычно кричала она, перекрывая гул бассейна.– Ну-ка, включай ноги, лентяй, а то сейчас зад утонет! Может, тебе его скипидаром намазать? Давай, работай! Как кит иди, а не как топор!

На соревнованиях, когда Павлик выходил на последний четвертак, она, не выдержав, срывалась с места, и, рыся вдоль бортика, надрывалась:

–Финиш! Финиш, Норов! Ну же! Давай!

И Павлик давал. Он швырял в воду уже бессильные руки, взбивал вялый фонтанчик непослушными согнутыми ногами, рвался из последних сил, из дыхания, из секунд. Когда он приходил первым и, отдышавшись в воду, вылезал из бассейна и снимал резиновую шапочку, Галька встречала его у лесенки и трепала по мокрым волосам.

–Сойдет в темноте за третий сорт,– одобрительно ворчала она.– Кит.

Ее похвалой Павлик гордился. Он знал, что он не кит, но сдаваться не умел. Волосы у него были непокорными и торчали даже мокрыми.

* * *

В школе, благодаря отличной учебе и общественной работе, Норов пользовался авторитетом. В спортивной секции все было иначе; тут решала сила, выносливость, ловкость, – всего этого Павлику от природы не хватало. Своевольный самолюбивый характер порой становился причиной его конфликтов с другими ребятами, но драться он не умел, и из-за этого попадал в неприятности.

Лето юные пловцы проводили в спортивных лагерях, – это был суровый быт. На берегу узкой речки ставились большие брезентовые палатки, в которых ребят расселяли человек по тридцать. Днем в палатках стояла жара, ночью дети мерзли под тонким одеялом. Окна и двери не закрывались, комары ели поедом, кусали даже через простыню.

Как правило, ребята проводили в лагерях по месяцу, но мать оставляла Норова на два. Эти лагеря Павлик в глубине души ненавидел, и из-за бытовых неудобств, и из-за выматывающих трехразовых тренировок каждый день, но главное – из-за несвободы, – постоянного пребывания в чуждой ему среде. Он раздражался и задирался больше обычного.

Как-то парню из старшей группы, дежурившему по палатке, не понравилось, как у Норова заправлена постель, и он велел, чтобы тот ее перестелил. Норов отказался, ему казалось, что с постелью все в порядке, к тому же он не любил, когда ему приказывали.

Особой дедовщины в лагере не было, но само собой подразумевалось, что прав у старших больше. Парень был крупнее Норова, он дал ему обидный подзатыльник. Норов в ответ неловко его отпихнул. Тогда тот ударил Норова в лицо.

Норов бросился на него, сжав кулаки, но стукнуть как следует не смог, он не умел драться. Парень перехватил его руку, выкрутил, швырнул его на постель. Норов вскочил, глядя на обидчика ненавидящими, сверкавшими глазами.

–Перестилай постель! – приказал тот.

Теперь она действительно была смята.

–Не буду!

Парень вновь его стукнул. Норов хотел ответить и опять не сумел. Не зная, что сделать и не в силах терпеть, он плюнул в парня и попал прямо в лицо. Взбешенный, тот врезал ему крепче и разбил нос. Потекла кровь, Норов почувствовал ее на губах и опять плюнул.

Эта нелепая сцена продолжалась несколько минут. Парень бил Норова опять и опять, а тот стоял, не защищаясь, перемазанный кровью и слезами; всхлипывал уже в голос, но не уклонялся и на каждый удар отвечал плевком. Белая рубашка парня была вся в красных подтеках. Наконец, другие ребята их разняли.

Кто-то из мелюзги стукнул об этом происшествии Гальке, и через два дня она вызвала обоих к себе.

–Что там у вас приключилось? – хмуро поинтересовалась она.

–Ничего,– ответил старший парень.

Норов молчал, избегая смотреть на Гальку.

–Он тебя бил? – спросила его тренер.

–Нет,– буркнул Норов, не поднимая головы.

–Ты его бил? – обратилась тренерша к парню.

–Нет,– поспешно ответил тот.– Я просто сказал ему, чтобы он кровать переправил…

–А он?

–Он отказался.

–А ты?

–А я… ничего… Просто отошел.

–Хорошо, что не бил,– кивнула Галька и вдруг дала парню такую увесистую затрещину, что у него лязгнули зубы.

–Вы че деретесь?! – взвыл он.

–Я не дерусь,– внушительно возразила Галька. – Если я тебя стукну, ты не встанешь. Я тебе доходчиво объясняю, что маленьких бить нельзя. Понял, дубль?

Слово «дубль» заменяло ей грубое «дурак».

–Понял,– обиженно сопя, ответил он.

–Валите восвояси.

Они двинулись к своей палатке.

–Галька, блин! – сердито выговорил парень, когда они отошли.– Лошадь, блин!

Кажется, он ожидал от Норова сочувствия.

* * *

–Какие же они разные! – с улыбкой покачала головой Анна, когда они с Норовым ехали в машине выпить по бокалу вина в один из соседних городков.

–Я тебе говорил,– кивнул Норов.– Они мне почти как родственники.

–Но, знаешь, мне не понравилось, что Жан-Франсуа тебя задирает…

–Не обращай внимания,– беззлобно отмахнулся Норов.– Это французский стиль; они же петухи, задиры, но не агрессивны.

–Он всегда так эмоционально говорит о музыке?

–Иногда гораздо более прочувствованно. Сегодня он был не в самом музыкальном настроении, должно быть, возбудился из-за твоего приезда. Вообще у него очень подвижная психика, он то взволнован, много болтает, то тихий, рассеянный.

–Ну да, понимаю, творческий человек. И все же это было как-то… не очень по-дружески…

–В нем есть обида на человечество, которая иногда выплескивается на тех, к кому он хорошо относится. Он ведь пережил настоящую драму. Лет десять назад он был подающим большие надежды дирижером, можно сказать, восходящей звездой. Однажды даже выступал в Париже, где-то за границей, чуть ли не в Берлине, словом, ему доверяли руководить серьезными оркестрами. В ютьюбе много его записей, посмотришь потом, если захочешь.

–Что же случилось?

–Дирижерство казалось ему чем-то второстепенным, он же считал себя великим композитором. Он сочинял авангардную музыку, которую никто, однако, не желал исполнять. Ваня что-то записал в ютьюбе, предложил ее туда и сюда, повсюду получил отказ и в раздражении решил доказать окружающим, какие они болваны. Он начал дирижировать, как он сам мне признавался, со скрытым сарказмом, ну, как-то иначе расставлять акценты. Он несколько раз пытался мне объяснить, но я, откровенно говоря, мало что запомнил. Смысл такой, что там, где нужно «ля-ля-ля», он давал «ля-ля-бам!». Публике это нравилось меньше. Ване об этом сначала намекали, потом говорили открыто, но он упорствовал. И его попросту перестали приглашать.

–Загубить карьеру из-за одного только упрямства?

–Неразумно, согласен. Но это было лишь начало его проблем. Как водится, именно в эту минуту его бросает жена, которую он страстно любил.

–Почему бросила?

–Женщины вообще очень чувствительны к успеху, а его бывшая жена – яркая дама с очень сильным характером. Она увлеклась другим… С ней осталась дочь. Ваня к девочке очень привязан; во Франции отцы часто более чадолюбивы, чем матери. Он страшно переживал, начал попивать, сорвал несколько выступлений и ему не продлили контракт. И вместо того, чтобы сделать правильные выводы, как выражаются в России, он разобиделся, хлопнул дверью и вообще ушел из большой музыки. Должно быть, в глубине души он надеялся, что все кинутся его уговаривать и умолять вернуться. Но никто, конечно же, не кинулся.

–Как все это по-детски!

–В Ване очень много детского. Что ты хочешь от музыканта! Дальше все пошло под гору. Он пил, опускался, обижался на человечество, жалел себя, думал о самоубийстве…

–Он сам тебе это рассказывал? – удивилась Анна.

–Что-то он, что-то Лиз, что-то мой приятель дьякон, который хорошо их обоих знает. Французы вообще-то не склонны ни откровенничать, ни сплетничать, вопреки тому, что мы читаем о них в романах. Они не вторгаются в чужую частную жизнь и оберегают свою. Короче, не знаю, чем бы закончилась для Вани эта история, если бы его не приняла Лиз в свои крепкие и надежные объятия.

–Они давно вместе?

–Лет пять или шесть.

–Мне показалось, с левой кистью у него что-то не так. Травма?

–Ты по-прежнему наблюдательна. Травма. Только не вполне обычная. Это случилось, когда он еще находился в глубоком пике, Лиз еще только возникла на горизонте. Чтобы подработать, он изредка давал концерты в окрестных городках, выступал как пианист, он очень прилично играет. И вот однажды он сел за рояль пьяный. Играл без нот, ну и оскандалился. Сбивался, забывал, короче, полностью провалился. Примерно на половине он прервал выступление, извинился, поехал домой и в ярости разбил себе обе руки камнем.

–Какой ужас! Сам?!

–Сам, сам. В наказание. По счастью, в это время его нашла Лиз, отвезла в больницу. С правой рукой все обошлось, а левой повезло немного меньше. Кость мизинца не так срослась.

–Он не может теперь играть?

–Может, но хуже. Впрочем, он уже не выступает.

–Господи! Встретить такого человека! И где? В деревне! Подобное, наверное, только во Франции возможно. Да у нас во всем Саратове с его миллионным населением такого не найти.

–Ну, Ваня и для Франции уникален. Хотя они талантливее нас, это очевидно.

–У них с Лиз есть дети?

–Общих нет, только от первых браков.

–Лиз была замужем? – удивилась Анна.

–И довольно долго. Она ушла от мужа ради Жана-Франсуа.

–Ее ребенок живет с ними?

–Нет, девочка осталась с отцом. Здесь дети лет с четырнадцати сами решают, с кем жить: с матерью или отцом.

–И дочь Лиз выбрала отца? Это так необычно!

–Наверное, девочка сочла уход матери предательством, не захотела его понять, не простила.

–Но Лиз все равно ушла.

–Любовь, Нютка, представь себе.

–Не представляю. Получается, что Лиз Жану-Франсуа и мать, и сестра, и жена?

–И друг. Она сильнее характером.

–Думаю, ей трудно с ним.

–Непросто, – согласился Норов.

–А он?… Он ее любит, как по-твоему?

–Скорее, он ей благодарен. С ней он чувствует себя защищенным. Она считает его великим музыкантом, искренне им восхищается.

Некоторое время Анна молчала, обдумывая услышанное.

–А чем акустическая музыка, ну та, которую сочиняет Жан-Франсуа, отличается от обычной?

– Хотел бы я тебе объяснить! У меня есть его записи, довольно много, при желании сможешь послушать. Представь, сначала звучит орган, затем врывается шум улицы, грохот мотоцикла, визг тормозов, какое-то пронзительное хрюканье, кажется, что хворостиной гоняют свинью. Потом раздается хоровое пение… в таком роде… Не то чтобы совсем железом по стеклу, но очень похоже. Моего терпения хватает на две минуты.

–Андеграунд?

–Чтобы не употреблять нецензурных слов, пусть будет андеграунд.

* * *

Радиостанция в машине Норова играла классическую музыку.

–Какая красивая мелодия! – восхитилась Анна.

–Это увертюра к «Кориолану».

–А кто композитор?

–Бетховен, конечно. Эх, черт! Надо было сказать, что я.

–Ты так хорошо разбираешься в музыке!

–Совсем не разбираюсь. Просто это одна из самых известных вещей, можно сказать, шлягер.

Они въехали на пригорок; с одной стороны дороги тянулся лес, с другой виднелся дом с большим участком, на котором за тонкой проволочной оградой, паслись две лошади и овца, заросшая длинной грязной шерстью так, что не было видно ног. Овца подняла голову и с любопытством уставилась на машину.

–Какая забавная! – улыбнулась Анна.– А почему ее не стригут?

–Да они и сами не очень стригутся, ты же видела.

–Но ведь ей, наверное, тяжело двигаться?

–Ничуть. Это французская овца – немытая, но жизнерадостная. А лошади, чувствуется, наши, русские, смотри, какие понурые.

–У нее и правда добродушное лицо!

–У овец – морда.

–А у этой – лицо! Она очень симпатичная. Признайся, а Жана-Франсуа и Лиз ты тоже подкармливаешь? – вдруг без всякого перехода спросила Анна.

–Что значит, подкармливаю?

–Даешь им денег? Только скажи честно.

Норов помялся.

–Почему ты так решила?

–Уж очень Лиз перепугалась, когда ты принялся ругать благотворительность. К тому же я знаю тебя. Что бы ты ни говорил, ты не можешь не раздавать другим. Ты будешь это делать, даже когда у тебя ничего не останется.

–Ну, я действительно, подбрасываю им кое-что время от времени. Делаю подарки, выдаю бонусы, но немного… – Норов говорил виновато, будто его уличили в глупом проступке.– Правда, немного.

–Золотые сережки Лиз ты подарил?

–С чего ты взяла?

–Потому что я знаю твой вкус. Сколько я таких сережек для твоих подарков в свое время заказывала у Юры, ювелира! И кольцо тоже? И подвеску? А часы у Жана-Франсуа на руке? Очень красивые, совершенно не вяжутся с его потрепанным прикидом.

–Часы, между прочим, совсем не дорогие.

–Недорогие ты бы не стал покупать! Значит, ты им даешь деньги, делаешь подарки, платишь, наверное, вдвое…

–Да нет же!

–Сколько ты им заплатил за дом?

–Какая разница?

–Просто любопытно. Это коммерческая тайна?

–Ну, две сотни.

–Сколько?!

–За пять лет вперед.

–По сорок тысяч за год?! За пять лет?! Ты шутишь?! Они тебя об этом попросили?

–Да нет… я сам предложил… У них были финансовые проблемы, мне стало их жалко…

–С ума сойти! Во-первых, за такие деньги наверняка можно купить собственный дом. Во-вторых, если ты платишь за пять лет вперед, хотя бы получи скидку!

–Я же хотел помочь им, а не нажиться, – проворчал он.

Анна покачала головой.

–Это не у меня – «снег всегда», а у тебя! – с осуждением заметила она.– Между прочим, Жан-Франсуа мог бы вести себя с тобой и повежливее, с учетом всего, что ты для них сделал.

Норов усмехнулся.

–Французы учтивы, но благодарности от них не жди, я имею в виду искренней, а не потока вежливых фраз. Для этого они слишком самодовольны, каждый мнит себя мэтром. Когда им что-то перепадает, они решают, что их наконец-то оценили по заслугам. К тому, кто им дает, уважения они не испытывают, думают, что ему просто деньги некуда девать.

–Я уже заметила это по репликам Жана-Франсуа. А знаешь, в этом они очень похожи на нас.

–Разве что в этом. В целом, они гораздо симпатичнее: отзывчивее, приветливее, вежливее, терпеливее. Очень легкие в общении и жизни. Мы совсем иные.

–Может быть, в нас сказывается лишь неумение себя вести? Мне кажется, в русских очень много красивого.

–Например, у них бывают глаза круглые.

–Я серьезно! – засмеялась Анна.

* * *

Ля Рок, куда Норов привез Анну, был небольшим средневековым городком, популярным у туристов, с замечательной рыночной площадью четырнадцатого века. Выстроенная в форме правильного прямоугольника, с большим каменным колодцем под навесом посередине, она была заново вымощена серым гладким булыжником. Вокруг нее стояли деревья со скамейками под ними. Каждый вечер здесь собиралось местное население: на дорожках бегали и играли дети; куря самокрутки, громко спорили на скамейке трое здешних алкашей, совсем опустившихся, но мирных, а у их ног дремали две облезлые большие собаки. Когда солнце садилось, включали прожектора, дающие снизу разноцветную причудливую подсветку.

С четырех сторон площадь окружали двухэтажные каменные дома с просторными крытыми аркадами и колоннами; в первых этажах располагались кафе и ресторанчики. Вечер был теплым, солнечным, и на каждой террасе сидело по нескольку посетителей. Норов и Анна сели в угловом ресторанчике, – он был понаряднее прочих: возле столов красовались переносные подставки с цветами; на деревянных, удобных стульях лежали подушки и пледы. На черной доске у входа были написаны мелом названия предлагавшихся десертов, которые тут подавались вечером, помимо напитков, – большая редкость для деревенских кафе.

Норов заказал бокал красного местного вина себе и розового, помягче, – Анне; от десертов она отказалась. Укрыв пледом ноги, зажмурившись и запрокинув к солнцу бледное красивое лицо, она молча наслаждалась теплом.

–Можно я возьму твой плед? – попросила она, открывая глаза.

–Конечно, мне он все равно ни к чему. Тебе холодно?

Она укуталась пледом поверх пуховика.

–Знобит немного, должно быть, после перелета,– с виноватой улыбкой ответила она. – Почти восемнадцать часов в дороге! Из Саратова в Москву, потом во Франкфурт, из Франкфурта – в Тулузу. Да и не выспалась.

Она выглядела утомленной; легкий макияж не скрывал теней под большими глазами.

–Хочешь, вернемся?

–Нет, нет! Тут так хорошо! Тепло.

–Март. Термометр в машине показывал шестнадцать, а когда ты прилетела, было двадцать.

–Двадцать градусов! С ума сойти. А у нас ночью минус десять…

Из кафе вышел невысокий блондин лет тридцати пяти, в узких черных брюках, цветном жилете и щегольском бордовом шарфе, завязанном вокруг горла. Сощурившись на солнце, он огляделся, увидел Норова с Анной и подошел:

–Salut Paul! Ca va?

–Merci, Daniel, рas mal. Анна, это Даниэль, Даниэль это Анна.

Последовал обмен приветствиями.

–Впервые у нас? – спросил Даниэль.

Анна кивнула:

–Сегодня прилетела.

–Нравится?

–Очень.

–Сегодня – хороший денек, вам повезло. Profitez. (Пользуйтесь). Не хотите попробовать профитроли? Рекомендую. Наш кондитер ими гордится.

–У вас тут свой кондитер?

–И очень хороший.

–С ума сойти!

–Принести?

–Спасибо, может быть, позже.

Даниэль вежливо улыбнулся и вновь скрылся в помещении.

–Владелец? – спросила Анна. – Вид хозяйский.

–Даниэль Кузинье. Вообще-то салон принадлежит его жене, мадам Кузинье. Он – скорее при ней.

–Он сам обслуживает посетителей?

–Ну да. Есть еще сменная официантка, которая принимала у нас заказ.

–У нас владелец нипочем не стал бы сам обслуживать. Нанял бы официантку или даже двух…

–И еще бармена. И, конечно, уборщицу-таджичку, потому что не будут же бармен и официанты мыть туалет. Всем им он бы стал зажимать зарплату, бармен и официанты принялись бы воровать, а таджичка – разводить грязь. В результате заведение закрылось бы через полгода из-за убытков, не заплатив положенной аренды. А называлось бы оно «Элит».

–Или «Версаль»,– улыбаясь, добавила Анна.– «Версаль» у нас тоже очень популярен.

–Март – мой любимый месяц. В апреле тут гораздо хуже, дожди. Январь тут тоже хорош, но прохладнее. Летом аборигены устают от жары и туристов, а зимой и весной они очень милы: оживают, наряжаются. Ярмарки, фестивали, концерты, – празднично.

–Ты что-нибудь читаешь?

–О, много! Раньше не хватало времени, зато последние годы наверстывал с жадностью.

–Философию?

–Не для моего ума. Не понимаю абстракций,– скучно, холодно. В основном, историю.

–Русскую?

–Русскую в первую очередь.

–И какое впечатление?

–Слишком много зверства. Гордые красивые страницы тоже есть, но как их мало! Мне хотелось понять, как мы оказались в такой яме.

–И как же мы в ней оказались?

–Ну, если в двух словах, то мы из нее и не вылезали. Как свалились в нее тысячу с лишним лет назад, так и сидим. Начали с рабства у полукочевых хазарских орд, а заканчиваем сырьевым придатком Китая. Ничего достойного, по большому счету, не изобрели, кроме мата. Тысячу лет распродавали свои природные ресурсы, вырубали леса, уничтожали зверье, поганили землю. Убивали друг друга, обманывали, продавали. Вот, собственно, общий смысл нашей героической истории. Грустно и больно.

–Но ведь сколько нам приходилось защищаться! На нас нападали!

–Никакие враги не причинили нам столько зла, сколько мы сами. Давай сменим тему.

–Давай. Русскую – на русскую. С кем в прошлом году ты здесь подрался?

–Да ни с кем я не дрался! Это все Ваня придумывает. Французы – известные фантазеры.

–Попробуем иначе,– улыбнулась она.– Расскажи, с кем ты не дрался?

–Да нечего рассказывать…

У Анны зазвонил телефон.

–Да. Добрый вечер, – в ее круглых глазах отразилось веселое недоумение. – Действительно не ожидала… Спасибо за приглашение, сейчас узнаю.

–Это – Ляля,– пояснила она Норову. – Она спрашивает, не хотим ли мы вместе пообедать. Они заказали стол в каком-то ресторане поблизости.

Норов решительно замотал головой.

–Прошу прощения, но сегодня, наверное, не получится. Мне тоже жаль. В другой раз – обязательно. Что? Ой, даже не знаю. Секунду. Мы где находимся? – обратилась она к Норову.

–В Ля Рок.

–Мы в Ля-Рок,– повторила Анна в трубку.– О, чудесное место, тихое, красивое. Сидим в кафе на площади. Народу мало, тепло, солнце… профитон, как говорят французы. Хочу сказать, наслаждаемся жизнью. Во множественном числе первого лица. Спасибо. Вам тоже – хорошо провести время. Потом расскажете.

–Только обедов с ними не хватало!– добродушно проворчал Норов, когда она закончила разговор.– Для того я сбегаю из России, чтобы здесь коротать время с Лялей и пузатым чиновником Вовой.

–Она младше меня почти в два раза и называет меня на «ты», а мне неловко отвечать ей тем же,– с улыбкой посетовала Анна.– Не могу себя заставить, стараюсь избегать обращений.

–Забудь о них. Надеюсь, мы их больше не увидим.

–Уже забыла. Так как ты оказался в полиции?

–Ну вот, опять! Кстати, не в полиции, а в жандармерии…

–Пусть в жандармерии.

–Да глупая история… Возвращался я как-то домой в прошлом году весной из соседнего городишки. Сворачиваю на кольцо, а скорость у меня, надо сказать, была приличная, километров под восемьдесят. Прямо на въезде – поперек дороги стоит машина, а в ней интересная дама, из тех, которые любят припарковаться в самом подходящем месте. Тачка, между прочим, модная, купе, то есть, сразу понятно, что гражданке позволено больше, чем всякой деревенщине, вроде меня, который рассекает на драндулете. Перед тачкой, изящно отклячив зад в черных кожаных штанах, расположился некий… ну, как его назвать приличным словом?… Ладно, пусть будет байкер, а рядом торчит его мотоцикл. Парень наклонился к дамочкиному окошку в позе, оскорбляющей эстетические чувства каждого проезжающего, и премило с ней любезничает. Объехать их очень трудно. Я чуть не вылетел на обочину. Притормозил, посигналил. Они перестали болтать, обернулись, смотрят. Опускаю стекло, спрашиваю: ребята, может быть, вы куда-нибудь сдвинетесь? Красавец тянет мне в ответ средний палец, представляешь? Типа, отсоси. Что прикажешь мне делать? Отсосать? Я аккуратно паркуюсь, вылезаю, подхожу. Он повыше меня сантиметров на пятнадцать, лет сорока, брюнет, подтянутый, смазливый, дерзкий, в общем, французский француз. Из Франции. Мне, между нами, такие даже нравятся, только не в жизни, а во французских кино, там у них и впрямь все отсасывают. Шлем он при этом подмышкой держит!

–По-твоему, это особая наглость?

–Особая глупость! Нарывается, а у самого руки заняты!

–И ты его ударил?!

–А ты бы не ударила?

–Нет, конечно!

–Ну ты кремень! А я, грешник, не выдержал соблазна. Шмякнул разок с правой, не так, чтобы очень сильно, но доходчиво. У него коленки подогнулись, он сразу поскучнел, шлем обронил и присел на асфальт возле дамочкиной тачки. Она взвизгнула в ужасе, рот раскрыла, уставилась на меня и молчит. Не знает, на помощь звать или под сиденье прятаться от такого бандита. Красивая, к слову, девушка. Я вежливо приношу ей извинения за то, что пришлось прервать их беседу, выражаю надежду, что ее друг скоро очухается, желаю приятного вечера и отбываю. Доезжаю до своего поворота к дому, а там – батюшки-светы! Жандармы! Ваши документы!

–Девушка вызвала полицию?

–Да не она, вот ведь что самое смешное! Оказывается, какая-то старая дурища ехала мимо, увидела, как я этого, с позволения сказать, байкера убеждаю быть скромнее, и позвонила жандармам. И главное – запомнила мой номер! Жандармами командует такой надутый французище: важный, мордастый, в фуражке, в круглых очках, два передних зуба у него вперед торчат, – как говорится, некому выбить. Я уже потом узнал, что его фамилия Лансак. Подле него суетится маленький, чернявый парнишка, услужливый, видно помощник. От этого помощника, кстати, разит, как от винной бочки. И вот надутый Лансак проверяет мое удостоверение, пытается прочесть вслух мою простую русскую фамилию и спотыкается, будто я не Норов, а Зазвездухватуллин. Я терпеливо молчу.

–Ты очень терпелив! – невольно улыбнулась Анна.

–Терпение – мое второе имя. Он спрашивает: «У вас был инцидент на дороге?». – «Какой инцидент?». – «Вы дрались?» – «С кем?». – «Прошу вас следовать за нами».

–И тебя везут в полицию?

–В жандармерию. Приезжаем всей компанией; жандармерия – одно название, обычный барак, пара комнат. Лансак садится за стол, я – напротив, начинается тягомотина: кто, откуда, чем занимаетесь, где проживаете, куда ехали, зачем? И вдруг дверь открывается, появляется тот самый красавчик в коже, щека у него малость опухла, но в целом вид вполне презентабельный, настоящий герой-любовник. Не глядя на меня, обращается непосредственно к Лансаку и так несколько свысока: «Месье, меня остановили жандармы, сообщили, будто поймали какого-то хулигана, который на меня напал. Должен сообщить, что вас напрасно побеспокоили, никто на меня не нападал.» Сует ему свои документы, Лансак прочитал, и в нем как-то сразу появилась этакая французская почтительность, которую по отношению ко мне он не испытывал вовсе. Он даже привстал! «Месье, при всем уважении, нам звонила дама… Она уверяет, что была свидетельницей…». Красавчик ему договорить не дал: «Она все перепутала! Вероятно, это был кто-то другой, не я». «Но у вас щека, месье….» Красавец опять обрывает: «У меня с утра флюс. А этот мелкий господин, случайно не тот самый хулиган, который терроризирует людей? Я его впервые вижу.» Я чуть ему в глаз не засветил прямо в участке! «Месье»,– говорю, сдерживаясь. – У вас все в порядке со зрением? Кто тут мелкий?». В общем, поскольку пострадавших нет, то Лансак меня отпускает, хотя и с большой неохотой.

–Смотри, какой благородный тот француз на мотоцикле! Настоящий мушкетер!

–Очки пусть носит, мушкетер! А то мелкого от огромного не отличает! Выхожу на улицу, он уже на свой мотоцикл залезает. У него, кстати, новый «харлей», в этих краях «харлей» – такая же редкость, как ты со своими глазищами. Тут много байкеров, но они все чаще на каких-то подержанных горшках гоняют. Я ему, вежливо: «Месье, приношу вам свои извинения. Бываю резок». Он холодно мне поклонился, дал газу и уехал.

–И все?!

–А что еще?

–Ну и приключение! Какой ты все-таки…

–Какой? Огромный?

–Да ну тебя! Умный человек, а в драку лезешь!

–Насчет ума не знаю. А характер – дурацкий, это ты точно подметила.

### Глава третья

Спортивный автомобиль морковного цвета вынырнул из-за угла и уверенно остановился прямо напротив кафе, где не было парковки. Из машины появилась импозантная молодая женщина, в короткой юбке, черных колготках, туфлях и облегающем джемпере черного цвета, с темно-красными розами; в бусах и бижутерии.

–Какая элегантная! – заметила Анна.

–Клотильда, хозяйка этого кафе,– сказал Норов.

Даниэль уже стоял в дверях, издали улыбаясь жене, но Клотильда, заметив Норова с Анной, махнула ему рукой и свернула к ним.

–Поль! – весело воскликнула она.– Как приятно тебя видеть!

Норов поднялся, они по французскому обычаю дважды потерлись щеками. Норов поцеловал ее еще раз.

–Trois fois, a la russe,– сказал он. (Трижды, по-русски).

Она засмеялась и поцеловала его в ответ. У нее были синие яркие веселые глаза с черными зрачками.

–Кстати, в России целуются в губы,– сказал Норов.– Особенно с красивыми женщинами.

–Но что скажет на это твоя дама!

–Познакомься, это – Анна.

Клотильда протянула Анне руку.

–Очень приятно, меня зовут Клотильда, можно просто Кло. Вы очень красивы, Анна!

Она произнесла это с той искренностью, которую может позволить себе только уверенная в себе женщина. Анна улыбнулась.

–Благодарю, вы преувеличиваете.

–Ничего подобного! Это – русская красота, Поль?

–Штучная работа,– ответил Норов.– Как у вас говорят, артизаналь. Индивидуальный заказ.

Клотильда опять засмеялась.

–Здесь русских не увидишь, – сказала она Анне.– Много испанцев, поляков, англичан…

–Даже французы встречаются, – вставил Норов.– Реже, конечно, чем арабы, но еще не вывелись.

Она шутливо погрозила ему пальцем.

–А почему вы ничего не едите? – спросила она, взглянув на их стол. – Попробуйте десерты, у нас хороший кондитер. Поль, закажи Анне «Париж -Брест», я тебя прошу! Вы впервые в наших краях, Анна? Тут есть что посмотреть. В Альби уже были?

–Я только сегодня приехала.

–Надолго?

–На неделю.

–Вполне достаточно, чтобы увидеть главное.

–Если не объявят карантин,– вставил Даниэль.

Не утерпев, он подошел к их столу, но остался стоять, тогда как Клотильда присела на стул.

–Объявят, увы,– со вздохом подтвердила Клотильда.– Сегодня вечером президент это сделает. Папа говорит, что вопрос решенный.

Она закатила накрашенные глаза, выражая свое неудовольствие.

–Плохо для бизнеса? – спросил Норов.

–Ничего хорошего.

–У нас два ресторана, туристический сезон на носу, а тут – карантин! – ворчливо подхватил Даниэль. – Мы еще собираемся открыть новый спортивный клуб, в коммерческой зоне, на другой стороне от «Леклерка», видел афишу? Сняли помещение, заканчиваем ремонт и вдруг – такой сюрприз! Это же чистый убыток! И никто не знает, насколько это затянется!

–Папа говорит, на пару месяцев,– сказала Клотильда.– Но это, конечно, предварительно. Я сегодня звонила Жану-Франсуа, чтобы пригласить их с Лиз на день рождения Мелиссы. Он сказал, что Лиз волнуется из-за карантина. Она вечно переживает за свои кредиты.

–Может быть, обойдется? – сочувственно заметила Анна.

–Уже нет! – Клотильда поднялась и посмотрела на изящные золотые часы на запястье.– Скоро президент будет выступать. Придете смотреть?

* * *

–Интересная женщина, – сказала Анна.– И чувствуется, с характером. Она знает Жана-Франсуа и Лиз?

–Немного,– улыбнулся Норов.

–Почему у тебя такой хитрый вид?

–Лукавый. Могу разыграть, но хитрить не люблю.

–Извини. Так почему у тебя лукавый вид?

–Потому что это и есть первая жена Жана-Франсуа.

–Клотильда?!

–Угу. Мелисса – их общая дочь. Клотильда во всей округе – первая звезда, не уверен, правда, что счастливая. Думаю, ей, с ее характером, деревенская жизнь дается непросто.

–Ее действительно легче в Париже представить, чем здесь. Даниэль рядом с ней совсем сдувается. Любопытно, она сознательно выбирает себе слабых мужей или так получается?

–Бремя сильных женщин. Им нравятся сильные мужчины, но жить они могут только со слабыми.

–Представляю, каким тяжелым был для Жана-Франсуа развод! Должно быть, ужасно больно, когда бросает такая женщина.

–Когда женщина бросает, это всегда больно. Дело не в ее внешности, а в том, любил ли ты ее.

–Разве тебя бросали женщины? – спросила она с веселым удивлением.

–У них при разводе, помимо моральных проблем, возникли еще и материальные, – игнорируя ее вопрос, сказал Норов.

–Совместное имущество?

–Да. Они жили в доме, купленном на деньги родителей; основную часть, понятно, дал отец Клотильды, он, как ты уже догадалась, человек состоятельный, но и Ванины тоже вкладывались. При разводе дом достался Клотильде; здесь суд всегда на стороне женщины. Собственно, Ваня не особенно и упирался, ему тогда было не до имущества. Клотильда выставила дом на продажу, но покупателей все не находилось, и практичная Лиз, с которой Ваня уже сошелся, убедила ее повременить. Лиз с отцом переделали дом в жит и сейчас сдают его туристам. Львиную долю отдают Клотильде, но что-то и им остается.

–Знаешь, а на мой взгляд, Клотильда гораздо больше подходит Жану-Франсуа, чем Лиз. Да и он ей – больше, чем Даниэль.

–Они росли вместе. Их отцы вместе учились в университете, до сих пор дружат, только отец Ванюши – восторженный левак, идеалист, бессеребренник, а папаша Клотильды – из богатой буржуазии. У него бизнес в Тулузе и в Альби, он очень влиятелен в местных политических кругах.

–Тоже левый?

–Нет, конечно! Он – из правых. Солидный консерватор, без крайностей, очень корректный, хотя в делах по-французски жесткий, своего не упустит. Клотильда меня как-то с ним знакомила. Она – единственная дочь, отец в ней души не чаял, сейчас у него внучка – любимица.

–Клотильда любила Жана-Франсуа, как думаешь?

–Думаю, была влюблена. Я различаю эти понятия; влюбиться можно и в актера на экране, а полюбить – это другое. Ваня был подающим большие надежды музыкантом; красивый, обаятельный, длинноволосый, можно сказать, вылитый Шопен. Кло верила, что его ждет мировая слава. Ну а потом выяснилось, что Ваня – все же не Шопен. Быть женой неудачника Клотильда просто не могла, не ее стиль. У нее приключился роман, потом еще один, в результате Ване пришлось пойти лесом, а она помчалась куда-то дальше на своей модной тачке, проездом подцепив Даниэля.

–А где их второй ресторан?

–В Броз-сюр-Тарне, тот поглавнее.

–Успешный?

–Трудно сказать. Тут ведь окупаемость иначе рассчитывается, чем у нас. Если вложенные деньги за десять лет возвращаются, – уже хорошо. В Альби у нее – художественная галерея, выставляет здешних художников и скульпторов, но это, кажется, больше для души, чем для наживы. Но я не особенно в ее дела вникаю. Про то, что они с Даниэлем спортивный клуб открывают, я, например, впервые слышу.

–А у тебя с ней ничего не было? – вдруг спросила Анна.

–С чего ты взяла? – удивился Норов.– Нет, конечно!

–Правда? Раньше ты бы ни за что не пропустил такую женщину!

–Перестань, я уже много лет живу анахоретом. Кроме того, Ваня – мой друг. Как говорят евреи, есть же какие-то вещи!

–Никогда не переступаешь через свои принципы? – улыбнулась Анна.

–Бывает, – признался Норов.– Но всегда об этом жалею.

Она посмотрела ему в глаза.

–Ты говоришь о нашем случае?

Он смутился неожиданным вопросом.

–Черт, Нюта, какая ты все-таки…

–Прямолинейная? Ты всегда говорил, что я – прямолинейная.

–Дочь офицера. Я ничуть не жалею, просто… – он замялся, не найдя нужного слова.

–Понятно,– кивнула Анна и сменила тему.

–В общем, Клотильда блистает, а несчастный брошенный ею Жан-Франсуа сидит, никому не нужный, в Кастельно библиотекарем…

–И его новая бедная жена вкалывает с утра до ночи, – с готовностью закончил Норов, уходя от трудного разговора.– Ква?

–Они с Клотильдой поддерживают дружеские отношения?

–Да, у них все вполне цивилизованно.

–С Даниэлем ей, должно быть, проще, чем с Жаном-Франсуа. Мелкий коммерсант, мальчик на побегушках, с ним все понятно.

–Хорошо, что тебе все понятно,– усмехнулся Норов.

–На что ты намекаешь?

–Девине, как говорят французы. Угадай со второго раза.

–У тебя опять хитрый вид… Лукавый, извини… Постой! У нее любовь? Роман на стороне?

–Браво! Ты всегда была очень сообразительной, хотя и прямолинейной.

–С кем же?

–А ты взгляни на ее машину. Ничего не замечаешь?

Анна принялась изучать морковный «ауди».

–Цвет необычный, – задумчиво проговорила она.– Ты имеешь в виду, дорогая?

–Даю одну подсказку, тонкую. Это – седан?

–Нет, купе. И что из этого?

–Не улавливаешь? Вторая подсказка, очень толстая. В какой тачке была дамочка, из-за которой красавец на дороге получил в репу?

–Купе! – воскликнула Анна. – Ну, конечно! Это была Клотильда? Клотильда?!

Норов рассмеялся, не отвечая.

–Ну и ну! – Анна не могла прийти в себя. Ее круглые ясные глаза блестели, как блюдца.

–Я ее в то время еще не знал, хотя много слышал о ней от Ванюши, да и в это кафе уже наведывался. Познакомились мы с ней только прошлой осенью, к тому происшествию никогда не возвращались, хотя, конечно, сразу друг друга узнали. У нас с ней подобие дружбы,– нас связывает общая тайна.

–А кто избитый избранник?

–Понятия не имею. Я с тех самых пор его не видел, а ее, разумеется, не спрашивал.

–Так вот почему он не стал заявлять в полицию! Не хотел, чтобы узнали, с кем он встречался! Может быть, он и сам женат?…

–Не исключено.

–Ты рассказывал об этом Жану-Франсуа?

–Ну конечно нет!

* * *

На площадь плавно вкатился громоздкий серебристый «мерседес», проехал мимо Норова и Анны, притормозил на углу, сдал назад, поискал свободное место, не нашел и по-русски остановился прямо посреди дороги, перекрыв движение. Открылась дверь и показалась нарядная как для вечернего выхода Ляля.

–Привет! – крикнула она Норову и Анне, как старым знакомым. – А мы – за вами!

На Ляле было длинное черное замшевое пальто, из-под которого выглядывало черное короткое вечернее платье, с блестками на груди. Она была в ярком макияже, в ее ушах сверкали бриллианты, а на руках – кольца и браслет с камнями. Владимир тоже сменил молодежный джемпер на темно-синий клубный пиджак с золотыми пуговицами; он был в светлой рубашке, без галстука и выглядел вполне достойно.

Клиенты Даниэля и посетители соседних кафе посматривали на прибывших с любопытством, – таких важных и нарядных людей в их тихом городке можно было встретить совсем не часто.

–Хотим взять вас с собой! – продолжала Ляля.

Анна бросила вопросительный взгляд на Норова. Он скривился и незаметно помотал головой.

–Спасибо, но сегодня вряд ли получится. Я же предупредила по телефону… К тому же вы вон какие нарядные, а мы не одеты.

Владимир вразвалку приблизился к их столу и опустился на свободный стул.

–Хочешь, я тебе свой пиджак отдам? – весело предложил он Норову.– С Лялькой в придачу? А то на нее денег не напасешься. Поехали, Паш, хоть вмажем по-человечески. У нас столик заказан, в Шато Салет. Знаешь Салет? Тут, недалеко. Мы уж в дороге были, как Лялька говорит, давай ребят позовем, веселее будет. Звякнула вам, а вы – в отказ. Ну, она же упорная. Вы сказали, что в Ля-Роке сидите, она глянула по навигатору, а тут рукой подать! Считай, по дороге. Мы и завернули.

–Тут все рядом,– кисло согласился Норов.

–После Москвы здесь гонять – одно удовольствие: ни пробок, ни перекрытий, втопил сотку и вперед!

–В Москве – не так? – вежливо поинтересовалась Анна.

–В Москве я за руль редко сажусь. У меня там водитель.

–Да, поехали! – настаивала Ляля.– В Салете – нормальный ресторан, известный, его мишленовский гид рекомендует. Чего вам здесь торчать, в забегаловке?

–Тут тоже ничего, – снисходительно вступился за заведение Владимир.– Народ даже какой-то сидит. Просто там – ресторан, нормально покушать можно, а тут че? Только вмазать.

–Мы не ужинаем так поздно,– сказала Анна.– Извините.

–Фигуру бережете? – Владимир машинально ущипнул себя за толстую складку сбоку и вздохнул.

–Но один-то разок можно диету нарушить! – уговаривала Ляля.

–Как говорится, один раз – не пидарас,– добавил Владимир и первым засмеялся.

–Выпейте с нами по бокалу, – предложила Анна.– За встречу.

Владимир взглянул на массивные золотые часы.

–В принципе, можно, – согласился он.

Ляля вслед за ним посмотрела на свои часы, золотые с бриллиантами.

–Поехали, Вов, а то опоздаем! Меня здесь не вставляет.

–Не суетись.

Владимир потянул ее за рукав, и она нехотя опустилась на стул, подобрав полы пальто так, чтобы они не касались земли. Подошел Даниэль и поздоровался с особой церемонностью. Очевидно, и вид новых гостей, и их транспорт произвели на него впечатление.

–Спик инглиш? – спросил его Владимир.

–Un petit peu, – улыбнулся Даниэль.– Э литл бит.

Произношение у него было примерно такое же, как у Владимира.

–Вот тоже, балбес, блин, в кафе работает, а английского не знает! – ворчливо заметил Владимир Норову.

–Скажи по-русски, я переведу.

–Да коньячка, наверное, хлопну для аппетита, какой тут самый лучший? А Ляльке – бокал вина.

–Шампанского, – уточнила Ляля и, посмотрев на Даниэля, добавила:– Шампань.

Даниэль вопросительно посмотрел на Норова, тот перевел. Даниэль ответил, что вообще-то в их кафе шампанское по бокалам не наливают, – нужно брать бутылку целиком, но для друзей Норова он откроет.

–Только пусть полусладкое принесет!– спохватилась Ляля.– Деми-сюкре, – пояснила она Даниэлю.

–У нас только сухое,– развел руками Даниэль.

–Во колхозаны, блин!– вздохнула Ляля.– Ну, ладно пусть несет, какое есть. Брют, брют,– покивала она Даниэлю.

–Мы, кстати, толком не познакомились,– сказал Владимир, когда Даниэль отошел.

Он достал из модной барсетки дорогое портмоне и протянул Норову визитную карточку на плотной глянцевой бумаге с триколором в углу. «Брыкин Владимир Ильич»,– было напечатано крупным шрифтом. – «Депутат Государственной Думы Российской Федерации». И еще ниже: «Доктор экономических наук».

Норов взглянул на нее, кивнул и небрежно сунул карточку в карман. Брыкин, наверное, ожидал другой реакции и насупился, отчего его неприветливое лицо сделалось еще непригляднее.

–У меня самого нет визитной карточки,– сказал Норов.– Я в настоящее время нигде не работаю, ничем не занимаюсь.

Брыкин сначала удивленно приподнял брови, затем, прищурившись, оценивающе посмотрел на Норова.

–Отошел от дел? – с доверительной фамильярностью спросил он.

–Вроде того,– сдержанно подтвердил Норов.

–Ясно, – понимающе усмехнулся Брыкин.

Видимо, он принял Норова за бывшего бандита или беглого бизнесмена, скрывающегося от российского правосудия.

* * *

Даниэль принес им напитки и пожелал приятного вечера.

–Ваше здоровье! – сказал Брыкин, чокаясь со всеми.– Будем!

Ляля отпила вина и поморщилась.

–Не люблю сухое. Кислятина. Может, хоть в Салете будет сладкое? Жером говорил, там нормально кормят. Жером Камарк, – пояснила она Норову и Анне. – Который нам шато продает. Мы сегодня там с ним обедаем.

–Слыхал о нем? – спросил Брыкин Норова.

–Нет,– ответил Норов.– А должен?

–Он – маркиз!– воскликнула Ляля.– Самый настоящий. Прям, в полный рост!

–Разве во Франции еще существуют титулы? – удивилась Анна.

–Официально – нет, их давно отменили, но все предки у него маркизами были,– уважительно пояснил Брыкин. – Он мне свою родословную показывал. Читать умучишься! Там все без дураков.

–Он чуть ли не сто сорок восьмой маркиз! – не утерпев, прибавила Ляля.

–Аж с одиннадцатого века, – подтвердил Брыкин. – Мать у него председатель какой-то комиссии… по историческому наследию что ли? Или как там она называется?…– Он посмотрел на Лялю, но та тоже не помнила. – В общем, что-то с дворянством связано. Папаша, правда, помер уже. Он тут самый знатный.

–Во Франции? – глаза Анны недоверчиво округлились.

–Ну, за всю Францию говорить не буду, но в Окситании – точно.

–У него свой родовой замок в Дордони! – было заметно, что Лялю восхищает знатность их нового знакомого. – Шато Камарк. Туда туристов водят, экскурсии устраивают, про его предков рассказывают, кто с кем воевал… Если сайт Дордони открыть, он сразу выпадает. Старинный замок, еще фиг знает когда его строили, при царе Горохе. Сам он там, правда, не живет, его брат всем этим бизнесом заправляет. Там тоже ресторан есть, но чисто так, – для туристов. А сам замок – офигенный, я фотки видела! Стены такие каменные, башни, бойницы, все дела. Жером обещал нас туда свозить. Мы бы его купили, но он его не продает.

–Да там и цена была бы космос! – хмыкнул Брыкин. – Замучишься после налоги платить. То, что мы сейчас берем, – лучше.

–Жером в Париже живет, – продолжала Ляля.– Элитной недвижимостью занимается.

–Не интересуешься, кстати? – деловито спросил Брыкин Норова.

Тот покачал головой.

–Он не только во Франции работает, а по всему миру. Серьезный парень. Меня с ним надежные люди свели.

–Не интересуюсь,– повторил Норов.

–Ну, может, кому-то из друзей понадобится. У него в Париже офис, в Бордо, в Лионе, кажется. Ну и здесь в Альби.

* * *

Ляля оглянулась по сторонам, рассматривая посетителей.

–Какие все же французы – чушки! – с чувством заключила она.– Без слез не взглянешь!

–Да ладно тебе придираться, – снисходительно заметил Брыкин.– В Москве тоже всякого сброду полно.

Деревенская публика, собравшаяся на площади, действительно, смотрелась не особенно презентабельно. Посетители ресторанчика, в котором они сидели, выглядели еще относительно прилично: тут цены были повыше; в других заведениях градус пристойности заметно понижался.

–Вон у той тетки жопа на стуле не помещается, а она лосины напялила! – Ляля кивнула на немолодую толстую даму, одетую с чрезмерной яркостью, сидевшую в соседнем кафе за столом с пожилым длинноволосым мужчиной неряшливого вида.

–А помнишь, нам гид в Версале рассказывал, что какой-то знаменитый король у них только два раза в жизни мылся? – усмехнулся Брыкин.– У него даже прозвище было «Вонючка».

–Я их сейчас сфоткаю! – объявила Ляля, доставая телефон.– У себя на сайте размещу, напишу: «Элегантные французы». Пусть наши посмеются.

Норов, который еще недавно сам нелестно характеризовал гигиенические привычки французов, слыша насмешливые реплики соотечественников, почувствовал себя обязанным заступиться.

–Не надо забывать, мы в маленькой деревне, а не в Париже. Вы представляете наших пейзанов где-нибудь в Похмелюгино, в кафе на площади? В Похмелюгино вообще есть площадь? А в Малой Тухловке? А в какой из наших деревень есть такая площадь, как здесь?

–В Москве!– хмыкнул Брыкин.– Красная. Сколько тут, кстати, населения?

–Тысячи две-три, не больше.

–Всего-навсего?! На две тысячи – пять, нет шесть кафе! Это только тут, а, поди, за углом еще имеется! Ну нет, с нами не сравнить, согласен. Если это место взять по числу душ, то дыра-дырой, а вид такой… внушительный! Ляльк, сколько в твоем Похвистневе кафе? Одно хоть есть?

–Да там полно и кафе, и ресторанов! – отозвалась Ляля, задетая.– Правда, я там не была уж не знаю сколько.

–Похвистнево – это где? – спросила Анна.

–В Поволжье. Я родилась там. Между прочим, это – не деревня, а районный центр! Там тридцать тысяч живет, даже больше!

–Тридцать тысяч, по французским стандартам, – крупный город,– заметил Норов примирительно.

Брыкин допил коньяк и удовлетворенно заметил:

–Умеют делать враги, не отнимешь.

Он подмигнул Ляле.

–Скоро свой лить начнешь, а?

Ляля, несколько обиженная его неуважительным отзывом о таком известном центре культуры как Похвистнево, чуть оттаяла.

–Ну, коньяк-то не знаю, а вино планирую прям со следующего года запустить,– подтвердила она.

–С этим Жеромом можно любые дела мутить,– доверительно сообщил Брыкин Норову.– У него связи – на самом высоком уровне… Если из России, допустим, надо бабки аккуратно сюда отогнать или спецразрешения какие-нибудь получить, ну, ты понял, да?.. Замок, который я Ляльке беру, – вообще – эксклюзив, его в продажах не было. Никаких объявлений, никакой рекламы. Жером нам его, можно сказать, по блату устроил. Умер прежний владелец, а наследнику срочно деньги понадобились, а он – приятель Жерома. За него вообще-то трешник хотели.

–Три миллиона двести тысяч! – уточнила Ляля.

–А он нам его за два с половиной сделал. Я ему двушку официально безналом загоняю, а пол-лимона кэшем, и все чисто. Двести уже отдал, авансом.

–И еще двести пятьдесят перевели, когда компроми де ван подписали,– добавила Ляля.– Почти пол-ляма отвалили. Но шато – закачаешься! На горе стоит, рядом часовня, внизу собственный парк, а дальше – виноградники!

Должно быть, только русские, с их врожденной убежденностью в том, что законы существуют для того, чтобы их нарушать, могут с такой удивительной легкостью обсуждать в малознакомой кампании свои темные сделки.

* * *

Из кафе на улицу выглянула Клотильда.

–Поль, Анна!– позвала она.– Президент уже начал! Вы идете смотреть?

–Пойдем? – спросил Норов остальных.

Брыкин сморщил свой кривой нос.

–Да ну его на хер! Все равно я по-французски не понимаю. Поехали, Ляль!

–Я хотела бы послушать, – сказала Анна.– Вдруг границы закроют? Как тогда возвращаться?

–Да найдем способ, не бойся,– заверил Брыкин.– Не здесь же торчать. Ладно, пошли, глянем на минутку. Вдруг что-нибудь умное брякнет ненароком. Паш, переведешь?

–Мы же опоздаем! – напомнила Ляля.– И так уже опоздали. Жерому ждать придется!

–Да пусть подождет,– отмахнулся Брыкин, поднимаясь. – Никуда не денется. За те бабки, что я ему вгружаю, может и подождать.

Похоже, он быстро менял решения; его нынешний тон не соответствовал той уважительности, с которой он еще недавно отзывался о знатности Камарка. Впрочем, деньги ставили его, нового русского, выше французского маркиза, поскольку он был покупателем, а тот – всего лишь продавцом.

–У них, кстати, принято опаздывать, верно? – Брыкин посмотрел на Норова.

–Пятнадцать минут – норма,– подтвердил тот.

–Я хотя бы ему позвоню,– недовольно сказала Ляля.

Она набрала номер.

–Жером, бонсуар, се муа. Ну сом э…как сказать, задержимся? – обратилась она к Анне.

–En retard, – подсказал Норов.

–А, да! Ан ретар, – повторила Ляля с русским выговором.

–Да ты дай человеку телефон, пусть он объяснит!– нетерпеливо посоветовал ей Брыкин, и, обращаясь к Норову, прибавил:– Скажи ему, мы скоро будем. Пусть пока заказывает, что хочет, на всех, по своему усмотрению.

Ляля, не споря, передала Норову телефон.

–Добрый вечер,– сказал Норов по-французски.– Я говорю по просьбе ваших друзей…

–Надеюсь, с ними ничего не случилось? – перебил его мужской голос.– У нас встреча.

–Они немного задерживаются, приносят вам свои извинения…

–Где они? – Жером Камарк разговаривал без обычной французской учтивости, не церемонясь.

–В Ля Рок.

–Где именно?

–В Ля Рок,– сухо повторил Норов.

Своей интонацией он давал понять, что тон собеседника ему не нравится. Но Жерома Камарка это явно не волновало.

–Скажите им, я сейчас буду. До скорого. – И он положил трубку.

–Что говорит? – поинтересовалась Ляля.

–Что он за вами приедет.

–Ну вот, заставил человека сюда тащиться! – упрекнула Ляля Брыкина.

–За такими клиентами как мы не грех и побегать,– отозвался Брыкин.– Пусть спасибо скажет, что я его не в Москву вызываю.

* * *

Возможность введения карантина будоражила Францию уже несколько дней. Перед выступлением президента весь вечер на всех каналах обсуждалось только это. Политические комментаторы, ученые, врачи и политики спорили о том, объявят ли жесткий режим с комендантским часом, как в Италии и Испании, или все же оставят некоторые послабления. Вновь и вновь приводились цифры заразившихся и уже умерших; сравнивалась статистика разных стран. Много говорилось об отсутствии масок и перчаток, – средств индивидуальной защиты, – и удручающем состоянии госпиталей; звучали сомнения в готовности национальной медицины к эпидемии. Редкие заявления скептиков о том, что китайский грипп вовсе не столь страшен, как им пугают, тонули в громком и нестройном хоре взволнованных и встревоженных голосов.

Ситуация осложнялась тем, что в субботу должны были состояться муниципальные выборы, которым французы придают большое значение и в которых они всегда активно участвуют. Высказывались опасения, что из-за эпидемии выборы могут перенести на лето. Последнее слово в этих бурных дискуссиях принадлежало президенту; страна с нетерпением ждала его решения.

В кафе над барной стойкой висел большой телевизор; когда четверо русских вошли внутрь, свободных мест поблизости от телевизора уже не оставалось. Даниэль сбегал на улицу, притащил для Норова и компании стол, который втиснул посреди зала между другими. Русские сели напротив монитора, а Даниэль вновь убежал за их напитками.

Молодой красивый президент Франции говорил о надвигающейся угрозе и необходимости защитить пожилых людей. Забота об их здоровье требовала, по его мнению, целого ряда серьезных мер. Он проникновенно смотрел в камеру синими глазами и произносил слова хорошо поставленным голосом, то возвышая его, то доверительно понижая.

Его рыжеватые слегка вьющиеся волосы были тщательно зачесаны на висках, где они редели; загорелое лицо, мастерски покрытое тональным кремом, не блестело от влаги; яркий синий галстук был завязан убедительным, крупным узлом; из под рукавов пиджака выглядывали белоснежные манжеты с тонкими запонками. Он напоминал Норову статиста, попавшего в театр благодаря слащавой внешности и старательно, но безуспешно разыгрывающего на сцене пылкого героя-любовника.

–За километр видно, что пидарас, – поморщившись, заметил Брыкин, уверенный в том, что французы вокруг его не понимают.– Не то что наш.

–Насколько жена его старше? – подхватила тему Ляля.– Лет на тридцать? Как называются те, кто со стариками живет? Не педофилы, а эти…– она наморщила лоб, пытаясь вспомнить.– Зоофилы, что ли?

–Геронтофилы,– подсказала Анна.

–Во-во! Бабуля его вечно в камеру лезет, короткие юбки таскает или джинсы в облипку, все молодится. Смотреть противно. Кому она нужна?

–Ну, может, охрана ее харит полегоньку,– рассудительно предположил Брыкин.– А почему нет? Там же арабы в основном, в охране-то, им какая разница? Деньги плати да подставляй, куда совать. Может, они и его заодно от геморроя лечат, а, Паш? Как думаешь?

Ляля рассмеялась. Клотильда, следившая за выступлением президента из-за стойки, с любопытством поглядывала на русских.

Президент говорил, что не считает возможным отменять выборы, ибо демократию он чтит превыше всего, – в этом месте его голос зазвучал патетические, и он твердо опустил на стол крепко сжатые руки с отполированными блестящими ногтями. Однако с понедельника во Франции вводится особый режим, – президент осторожно прижал правую руку к сердцу, вернее к темно-синему, отлично сшитому пиджаку.

–Тебе не кажется, что он репетирует свои выступления? – негромко спросила Анна Норова.– Слишком декламирует, будто стихи читает. Только руками как-то он невпопад двигает…

Норову действительно показалось, что президент перепутал жесты, лучше было бы проделать их в обратном порядке: прижать руку к сердцу, признаваясь в любви к демократии, и обозначить твердость в соблюдении особого режима.

…Все предприятия, кроме тех, что обеспечивали жизненные потребности населения, переводились на работу по удаленному доступу либо временно закрывались. Переставали с понедельника работать рестораны, бары, театры, спортивные центры, почти все магазины, кроме продовольственных. Пожилым гражданам не рекомендовалось выходить из дома, кроме как в случае крайней необходимости. Требовалось соблюдение дистанции при общении, ношение санитарных масок и частое употребление дезинфицирующих средств.

Это означало – карантин. Президент, правда, всячески избегал этого слова, предпочитая ему другое, более мягкое «confinement», но суть от этого не менялась.

–Ну че там? – поинтересовался Брыкин у Норова.

–Карантин,– ответил Норов.– Все закрывается.

–Звезда рулю! – заключил Брыкин.– Сваливать отсюда надо.

* * *

Норов услышал снаружи громкое тарахтение мотоцикла, повернул голову и через стеклянные двери увидел, как перед кафе остановился черный «Харли-Дэвидсон» с хромированными трубами. Высокий стройный мужчина в черной коже не спеша слез с мотоцикла, снял шлем и, держа его в руках, вошел в кафе.

–Салю,– небрежно произнес он всем.

У него были темные вьющиеся волосы, орлиный профиль, густые брови, ясно очерченный рот, подбородок с ямочкой и быстрый взгляд острых черных глаз. Он был красив той резкой подвижной красотой, которая характерна для юга Франции, где она граничит с Испанией.

–Жером! – просияв, воскликнула Клотильда, выходя к нему из-за стойки и раскрывая руки для объятий. – Какой приятный сюрприз! Я тебя не ждала!

–Бонжур! – произнесла Ляля, вставая и улыбаясь.

Клотильда бросила на нее удивленный взгляд. Камарк расцеловался сначала с ней, затем с Лялей, потом с Брыкиным. С Даниэлем он целоваться не стал, ограничившись снисходительным кивком.

–Почему ты не предупредил, что приедешь?– упрекнула его Клотильда.

–Не собирался. Я на минуту, за друзьями,– ответил он, указывая на Брыкина и Лялю.

–О, это твои друзья?

–Мои русские очень важные друзья!

При этих словах, произнесенных довольно громко, все посетители уставились на русскую компанию.

–Черт,– с досадой проворчал Норов Анне, незаметно отодвигаясь.– Только этого мне не хватало!

–Я вас познакомлю,– продолжал Камарк, не обращая внимания на посторонних.

Он представил Клотильду и Даниэля Ляле и Брыкину; последовал обмен приветствиями.

–Сит даун,– предложил Брыкин Камарку.– Летс дринк. Виски или коньяк? Зисис Павел и Аня. Зей а фром Раша. Рашин, короче.

Камарк посмотрел на Норова, и скулы его напряглись.

–Мы виделись,– холодно проговорил он по-французски.

–Правда? – отозвался Норов.– Не помню.

–Enchante,– так же холодно произнес Анне Камарк, чуть наклоняя голову.

Она ответила вежливостью. Брыкин почувствовал какое-то напряжение между ними и слегка нахмурился, пытаясь понять, в чем дело.

–Ну что, едем? – по-английски обратился Камарк к Ляле и Брыкину.

–Вы куда? – спросила Клотильда.

–Обедаем в «Шато Салет».

–Почему не у меня? – с шутливым укором осведомилась Клотильда.

–Извини, в следующий раз.

–Это он? – одними губами спросила Анна у Норова.

–Кто? – Норов сделал вид, что не понимает.

–Он! – уверенно заключила Анна.

–Разве тебе не интересно, что скажет президент? – спросил Даниэль Камарка.

Тот скользнул взглядом по экрану и усмехнулся.

–Я наперед знаю все, что он скажет, – негромко ответил он. – Завтра выборы, у его партии неважные шансы, агитация уже запрещена. Парень пользуется случаем выступить перед народом в роли отца отечества.

–Надеется перетянуть на свою сторону избирателей?

Камарк пожал плечами и помахал рукой характерным небрежным французским жестом, – показывая, что не относится всерьез ни к президенту, ни к его заявлениям. У него была красивая мужская кисть – узкая, смуглая, с длинными сильными пальцами, покрытая с тыльной стороны темными волосами. На запястье был золотой браслет, на большом и указательном пальце – массивные кольца.

Он говорил и держался свободно, чуть свысока, как человек привыкший быть в центре внимания. Находившиеся в кафе люди посматривали в его сторону с интересом и уважением. Он был весьма импозантен, в своей черной коже и своем элегантном высокомерии.

Президент, между тем, продолжал свое выступление. Он объяснял, что понимает, какими трудностями «конфинеман» может обернуться для населения. Он обещал всестороннюю поддержку: выплату пособий, отмену коммунальных платежей, кредитные каникулы и прочее в том же духе. На эти цели государство выделяло огромные суммы, миллиарды евро. Президент чуть развел руки в стороны,– получилось опять невпопад: будто вместо поддержки, он выразил недоумение.

Камарк усмехнулся.

–Я даже знаю того, кто ему речи пишет, – заметил он по-французски Клотильде и перевел свои слова по-английски Брыкину.

–Ай ноу ту,– отозвался Брыкин.– Хиз вайф. Как сказать «бабушка»? – он посмотрел на Норова.

–Гранма,– подсказала Ляля.

–Хиз грама,– повторил Брыкин.

Камарк снисходительно улыбнулся, показывая, что оценил шутку, и потрепал Брыкина по плечу. Он со всеми держался мэтром, даже с Брыкиным.

–Приедешь завтра к нам в Броз-сюр-Тарн? – спросила Клотильда Камарка.– У Мелиссы день рождения. Мы собираемся в двенадцать. Она будет рада тебя видеть.

–Она меня помнит? Поцелуй ее за меня! Вообще-то завтра утром я собирался кое-что показать моим друзьям,– он кивнул на Брыкина и Лялю.– Они просили подобрать пару домов для их знакомых из России. Вряд ли мы к обеду успеем завершить… Погоди, а твой отец там будет?

–Конечно! Неужели он пропустит день рождения Мелиссы?!

Камарк заколебался.

–Мне нужно бы с ним переговорить… Я звонил ему пару раз, но он был очень занят… Попробую заскочить на минутку. Ничего, если я приеду с ними?

Просьба была не из приличных.

–Вообще-то мы рассчитывали на определенное число гостей, – замялся Даниэль.

–Даниэль! – предупреждающе подняла голос Клотильда.

–Не волнуйся, я заплачу,– насмешливо бросил Даниэлю Камарк. Это был ответ маркиза лавочнику.

–Дорогие соотечественники! – воззвал президент.– Мы с вами на войне! Но мы обязательно победим!

На этой высокой ноте он завершил выступление. Камарк расцеловался с Клотильдой и отбыл вместе с Брыкиным и Лялей.

* * *

Слова президента о предстоящей опасности не вызвали у посетителей кафе особого страха. Деревенские французы, в отличие от парижан, чрезвычайно оптимистичны; они рождаются и умирают в незыблемом убеждении, что с ними никогда ничего плохого не случится, – для того, собственно, они и выбирают правительство, чтобы оно о них заботилось, – и на этом свете, и на том.

–Так я не понял, это карантин, или что? – спросил кто-то.

–Каникулы,– весело отозвался другой.

Несколько человек засмеялось.

–Какие ж каникулы, если из дома выходить нельзя! – возразила его спутница.

–Он не сказал, что нельзя, он сказал: «не рекомендуется».

–«Не рекомендуется», значит, нельзя.

–Это значит, что ты сам решаешь.

Клотильда с бокалом вина подошла к столу Норова и Анны и присела рядом.

–Какая глупость! – возмущенно проговорила она.– Всю страну запереть на замок!

–Но Кло, ведь это – эпидемия!– возразил Даниэль, тоже подходя и садясь рядом с ней.

Она взглянула на него, и он сразу струхнул.

–Я просто хотел сказать, что здоровье пожилых людей тоже важно,… – принялся оправдываться он.

–Я не собираюсь сидеть дома! – объявила Клотильда.– «Свобода» – это первое слово в девизе Франции. Я свободный человек!

–А вдруг полиция начнет штрафовать за нарушение конфинемана? – предположил Даниэль.

–Пусть только попробует! Я подам в суд! У меня есть право на свободу передвижения! Франция этого не потерпит, она выйдет на улицы! Будет хуже, чем с желтыми жилетами! Правда, Поль?

–Не уверен.

–Но почему? Разве это не возмутительно?

–Потому что французы страшно беспокоятся о своем здоровье. Количество аптек на душу населения здесь больше, чем в любой другой стране.

–Ты одобряешь введение конфинемана? – осторожно поинтересовался Даниэль. Чувствовалось, что он побаивается эпидемии.

–По-моему, это все равно что, увидев таракана, запереться в ванной.

–Но это же не таракан! – возразил Даниэль, несколько задетый.– Это опасное заболевание!

–Грипп. Не холера, не чума, даже не ВИЧ. Просто грипп.

–От него умирают люди!

–Люди рождаются, чтобы умереть, ты ведь слышал об этом? Посмотри статистику смертности на дорогах, – она в разы выше, чем смертность от этого вируса, но ведь никто не требует на этом основании запретить автомобили. Знаешь, Кло, поначалу я, подобно тебе, ожидал от европейцев если не больше мужества, то больше здравого смысла. Немного разочарован… Впрочем, это не мое дело,– неожиданно заключил он, обрывая себя на полуслове.– Мне нравится ваша страна, и не мне критиковать ваши обычаи.

–А вы, как к этому относитесь? – спросила Клотильда Анну.

–К карантину? Не знаю, еще не решила,– задумчиво ответила Анна.– Интересно, как далеко ваш президент намерен зайти? Он ограничится одной-двумя неделями и призывами воздержаться от публичных собраний или же?…

–Будут ужесточения,– уверенно перебил Норов.– Дело не в президенте, этого захотят французы. Они испугаются.

–А я так не думаю! – возразила Клотильда и, повернувшись к мужу, спросила:– Ты испуган, Даниэль?

–Совершенно нет! – поспешно заявил он.– Ничуть! Я беспокоюсь за других. Например, за твоих родителей.

–А мне почему-то кажется, что ты слегка трусишь, – насмешливо и в то же время ласково проговорила Клотильда и потрепала его по волосам.– Ну-ка, признавайся! Поль, ты совсем не боишься?

–Простуды?

–Смелый человек!– улыбнулась Клотильда.

–Это я только при вас с Анной храбрюсь. А когда один остаюсь, в маске и перчатках хожу, чтобы от самого себя не заразиться.

Клотильда засмеялась.

–Кстати, что сказал по поводу нашего президента твой друг? – вдруг вспомнил Даниэль.– Он ведь что-то сказал, да?

–Он назвал его пассивным гомосексуалистом.

–Так я и понял!

–Он действительно так считает?! – поразилась Клотильда.

–Он лишь повторяет то, что твердит о вашем президенте наша пропаганда.

–У вас о нем так говорят?! Но ведь это совершенная неправда!

–Кого в России интересует правда? – пожал плечами Норов.

–В России гомосексуализм запрещен? – полюбопытствовал Даниэль.

–Официально, это – извращение. Гомосексуалистов презирают, особенно пассивных.

–Но почему, Поль? – недоумевала Клотильда.– Это же – личное дело каждого!

–Наш уровень цивилизации не подразумевает наличие у человека прав. Только обязанности перед государством, которые, впрочем, никто не собирается выполнять. Кстати, на Ближнем Востоке, где уровень цивилизации еще ниже, к гомосексуализму вообще относятся нетерпимо.

–Но ведь вы же – не Восток!

–Мы – Азия.

–Это вы-то с Анной – Азия? – засмеялась Клотильда.– Посмотри на себя и на нее. Тогда и мы с Даниэлем – Азия. Верно, Даниэль?

–А что ты думаешь о нашем президенте? – спросил Норова Даниэль.

–Судя по тому, как он заботится о своей внешности, он очень тщеславен,– заметил Анна.

–Я об этом не думала, а ведь это верно! – отозвалась Клотильда.– По-вашему, он – сильный человек или нет?

Вопрос прозвучал несколько по-женски.

–Разве в современной Европе может появиться сильный лидер? – отозвался Норов.– Европа давно одряхлела, сила и красота уже много лет как вышли здесь из политической моды, настало время убогих и увечных. В политиках, правда, смазливость все еще поощряется, но это – рудимент. Я все ожидаю: какая из европейских держав первой изберет президентом умственно отсталого инвалида?

Клотильда вновь засмеялась.

–Tu es mechant,– шутливо упрекнула она. («Ты злой»).

–Добрый русский – это противоречие в терминах, – отозвался Норов.

–Русские – злые? – подняла брови Клотильда.– Не замечала.

–Русские – недобрые,– возразил Норов.– Это гораздо хуже.

Когда они прощались, Клотильда спросила:

–Вы будете завтра в Броз-сюр-Тарне?

–Еще не знаю, зависит от Анны,– ответил Норов.– Я предложу ей.

–А что там особенного? – заинтересовалась Анна.

–Там лучший рынок в регионе, – ответила Клотильда.– А завтра – еще и блошиный рынок, французы их очень любят, вам будет любопытно. Обязательно приезжайте! А обедать приходите ко мне! Я оставлю вам стол, договорились?

### Глава четвертая

-Значит, ты избил самого Жерома Камарка? – весело спросила Анна на обратной дороге. – «Сто сорок восьмого маркиза»! «В полный рост»! Долго же ты искал, кого поколотить! Кстати, ты заметил, как Клотильда при нем меняется? Такая властная сильная женщина, и вдруг становится послушной, даже краснеет, как девочка!

–Она влюблена в него,– согласился Норов.– Но ей идет. Женщине вообще идет влюбленность.

–А мужчине? Я имею в виду, не похоже, чтобы он был влюблен в нее.

–У него серьезный роман с самим собой. На других уже ничего не остается.

Давно стемнело, они ехали узкой деревенской дорогой, непрерывно петлявшей, машин навстречу не попадалось, черный лес окружал их с обеих сторон, и Норов временами включал дальний свет. Анна, посерьезнев, замолчала, о чем-то думая, вглядываясь в темноту.

–А ты?.. – вдруг спросила она.– Ты когда-нибудь любил? Так, чтобы сильно, по-настоящему? Или это – нескромный вопрос?

Норов бросил на нее быстрый взгляд. Ее круглые, обычно ясные глаза были сейчас тревожными и темными.

–Случалось и мне, – проговорил он, стараясь придать своему тону легкую шутливость и уйти от серьезного разговора.– Только это было очень давно.

–Давно? – настойчиво переспросила она.

Он догадался, что именно ей хочется услышать, и на секунду помедлил с ответом.

–Очень давно,– все-таки выговорил он, наконец.– Лет сорок назад… даже больше.

Краем глаза он заметил, что высокие скулы на ее лице проступили резче. Она ждала иного.

–Мне кажется, в России эпидемия давно началась, только это скрывают,– перешел он на другую тему. – Сестра еще зимой говорила, что у них всю область накрыла волна какого-то очень заразного гриппа. Болели все подряд, даже школы на неделю закрывали. И резко увеличилась смертность от пневмонии. – Сестра Норова заведовала в Нижнем Новгороде хирургическим отделением в областной больнице, а ее муж, тоже врач,– кардиологическим отделением в железнодорожной клинике. – Она думает, что это и были первые волны вируса, просто его никто должным образом не диагностировал.

–Уже зимой? – рассеянно спросила Анна. Было заметно, что не это сейчас ее занимает.

–В Китае этот грипп официально начался в конце осени, а реально – раньше. Петербург и Москва кишат китайцами, про Дальний Восток я уж не говорю. От Москвы до Нижнего – рукой подать. Скорее всего, мы переняли эстафету у них первыми, еще раньше европейцев.

–Но китайцы объявили карантин, а у нас молчат.

–Зачем пугать баранов? Их надо стричь, а меры предосторожности дорого стоят. Сестра говорит, что больницы совершенно не готовы к эпидемии: средств индивидуальной защиты нет ни у врачей, ни у медсестер, тестировать нечем.

Анна не отозвалась и некоторое время они ехали, молча; фары рассекали темноту; салон машины отделял их от черного, холодного леса.

–Мы же пообещали друг другу всегда говорить правду, – виновато проговорил он.

–Да. Спасибо. Хотя, знаешь, я не уверена, что всегда хотела бы знать правду.

«Тогда лучше не спрашивать»,– подумал он, но вслух этого не сказал.

* * *

Как-то в спортивном лагере в палатке пловцов стали пропадать вещи из тумбочек. Воровали все подряд: продукты, привезенные родителями, сувениры и дорогие игрушки, не брезговали и мелочью, вроде значков и блокнотов. Ребята начали следить друг за другом; возникла неприятная атмосфера взаимной подозрительности.

Старшие организовали собственное расследование. Собирать улики и анализировать факты у них, разумеется, не хватало ни терпения, ни ума, все-таки они были спортсменами, а не сыщиками. Они предпочитали действовать силовыми методами: отзывали в лесок кого-нибудь из младших и там допрашивали с пристрастием. Наступила очередь и Павлика, которому в ту пору исполнилось одиннадцать лет, и он входил в младшую группу.

Трое парней отвели его на облюбованную ими опушку. Саня Пантюхин, высокий широкоплечий шестнадцатилетний перворазрядник, сел на пенек, двое других – на поваленное дерево. Павлик остался стоять, сильно волнуясь. Мальчики из его группы рассказывали ему про эти допросы; их там били, некоторые возвращались в слезах.

–Ты слышал о том, что у нас завелась крыса? – жуя травинку, лениво начал Пантюхин.

Он был очень сильным парнем, дельфинистом, пользовался авторитетом и у тренеров, и у ребят; Галька всегда назначала его ответственным за разминку, а иногда даже поручала провести тренировку целиком. Мальчики из младшей группы, в которую входил Норов, его не любили за командный тон, резкость и тычки, которые он раздавал направо и налево. Между собой они звали его Пантюхой.

–Слышал,– ответил Норов.

Он был натянут, как струна, и чувствовал, как колотится сердце.

–Ну, и что ты об этом можешь нам сказать?

–Ничего.

–Плохо, блин, что ничего,– проговорил Пантюха и сплюнул.– А может, это ты воруешь?

Сидевшие на дереве, впились в Норова взглядами, желая смутить. Павлик знал, что за этим обвинением последуют побои, так было с другими мальчиками. Он внутренне сжался.

–Я не ворую! – выговорил он.

Пантюха поднялся с пенька и стукнул его.

–Лучше признайся по-хорошему! – проговорил Пантюха тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Где то, что ты стырил?

–Я не брал! – выкрикнул Павлик, отступая.

–А кто брал?

За этим вопросом последовала новая затрещина. Норов еще попятился.

–Ты! – вдруг с ожесточением выпалил он неожиданно для себя.

Пантюха остолбенел.

–Ты меня что ли обвиняешь?! Меня?!

–Тебя! Ты вор и трус!

Норов и сам не понимал, что выкрикивал от ненависти и страха.

В следующую секунду он уже валялся ничком, а Пантюха, сидя на нем, рывками впечатывал его лицо в жесткую неровную землю, прикрытую редкой травой.

–Ты знаешь, что я с тобой за такие слова сделаю?! Ты у меня землю жрать будешь!

Было больно, рот был полон земли, но Норов молчал.

–Кончай, Сань, а то он Гальке вложит, – предостерег один из ребят.

–Пусть только попробует! Я ему глаз на жопу натяну.

Он отвесил Норову еще один подзатыльник, потом все-таки слез с него. Норов поднялся, стараясь ни на кого не глядеть. Лицо его было измазано землей. К щеке, к испачканной футболке и трусам пристали желтые колкие стебельки пожухлой травы; при падении он оцарапал коленку. Он отряхнулся, стараясь не расплакаться, и двинулся в сторону лагеря.

–Ты куда? – крикнул ему вслед Пантюха.– Стой! Я тебя еще не отпустил!

Норов не ответил и не обернулся.

В палатку, где его ждали мальчики из его группы, он не вернулся. Вместо этого он отправился в камеру хранения, куда ребята по приезду сдавали чемоданы. Сказав, что ему нужно переложить кое-что из белья, он получил свой чемодан, вышел с ним наружу, перелез в укромном месте через забор и пошел из лагеря.

Он не думал о том, что побегом усугубляет подозрения, он вообще ни о чем не думал; он действовал, подчиняясь безотчетному инстинкту. Оставаться в лагере после пережитого унижения он не мог. Отомстить Пантюхе было не в его силах; а ежедневно встречать его, презрительного и безнаказанного, подчиняться его командам, было для него нестерпимо.

Под палящим солнцем, с тяжелым чемоданом в руке он преодолел три с лишним километра, отделявшие лагерь от железной дороги. И потом, обливаясь потом, еще четыре километра тащился по шпалам до ближайшей станции.

Неудобной ручкой он стер себе ладони до крови; приходилось поминутно перекладывать чемодан из руки в руку, но кисти уже не держали, пальцы разгибались. Он пытался нести его, взяв в охапку, но не получалось; он пробовал двигать его по рельсам, – чемодан срывался и падал.

Наконец, выбившись из сил, мокрый и измученный, с содранными саднящими ладонями, он добрался до станции. Денег на электричку у него не было, но он надеялся как-нибудь прошмыгнуть в вагон. Он хотел одного: уехать домой, подальше от этого позора, этой грубости и подлости: никогда не видеть ни наглого Пантюху, ни Гальку, его поощрявшую, ни других ребят, это терпевших.

* * *

Но первыми, кого он встретил на станции, были именно Галька и Пантюха. Они стояли на перроне, у самого входа; высокая, крупная мужиковатая тренерша и высокий, широкоплечий самоуверенный Пантюха. Они приехали с водителем, на стареньком газике, который возил в лагерь продукты и почту. Норова хватились быстро; кладовщица доложила, что он забрал чемодан и не вернулся; Галька собрала ребят; Пантюха поведал о допросе, естественно, скрыв некоторые подробности, и они бросились в погоню.

Галька смотрела на Норова хмуро, Пантюха – с нескрываемым злорадством. Он не сомневался, что разоблаченный Норов попытался скрыться и вот – попался.

–Пойдем, – мрачно скомандовала Галька Норову и первой двинулась к газику.

Норов побрел за ней с чемоданом; Пантюха замыкал шествие, не сводя с него торжествующих глаз. Он даже разок подтолкнул его в спину.

Галька подошла к машине и открыла заднюю дверь.

–Ставь чемодан! – велела она.

Павлик поставил чемодан на сиденье, обшитое потрескавшейся черной кожей.

–Открывай!

Павлик открыл чемодан. Галька собственными руками перерыла все его вещи. Затем повернулась к Пантюхе.

–Ну?! – грозно выдохнула она.– Где?

Пантюха из-за спины Норова следил за обыском. То, что украденных вещей в чемодане не оказалось, его поразило. Не отвечая Гальке, он отпихнул Норова в сторону и, подавшись вперед, сам принялся рыться в его вещах. Галька ждала.

Спиной ощущая ее тяжелый взгляд, Пантюха вновь и вновь перетряхивал нехитрый норовский скарб.

–Ты говорил, он украл! – прокурорским тоном напомнила Галька.

Пантюха выпрямился, боясь посмотреть ей в глаза.

–Видать, спрятал,– растерянно предположил он.

–Где спрятал?

Грубое лицо Гальки было таким мрачным, что даже Норову сделалось не по себе.

–Это у него нужно спросить,– нашелся Пантюха.– Хотите, мы с ребятами с ним еще потолкуем…

–Заткнись! – отрезала Галька.– Норов, марш в машину! А ты хватай его чемодан и топай пешком в лагерь! Дуня с мыльного завода!

Эвфемизмов, заменяющих бранные слова, в небогатом лексиконе Гальки было немного; «дубль» был у нее самым частым. «Дуня с мыльного завода» произносилось в крайних случаях и звучало как прямое оскорбление.

–Галина Николаевна! – взмолился Пантюха.– Я-то причем? Он же сам из лагеря дернул!

Галька взглянула на него так свирепо, что он осекся. Дождавшись, пока Норов залезет на заднее сиденье, она взобралась следом. До самого лагеря она смотрела в окно, молчала и хмурилась. Норов трясся рядом, радуясь, что не нужно больше тащить чемодан, и размышляя о том, каким образом Пантюха будет ему теперь мстить. В том, что Пантюха непременно будет мстить, он не сомневался.

–Почему ты мне ничего не сказал? – сердито спросила Галька.

Норов только пожал плечами. А что он мог ей сказать? Что Пантюха со старшими ребятами его допрашивал и бил? Или что он не крал?

–Вечно именно с тобой все случается! – упрекнула Галька.

Норов виновато понурился. Он и сам это сознавал.

–Знаешь почему?

Норов молча помотал головой.

–Потому что ты нарываешься! – заключила Галька.

Норов не считал, что он нарывается, но спорить, конечно, не стал, его положение и без того было незавидным. Побег из лагеря был серьезным проступком; Норову за него светило как минимум десять километров кросса, двести отжиманий и внеочередное дежурство по палатке, а, может, и пара. Галька вообще могла в сердцах влепить и целую неделю.

И все же он испытывал к этой большой грубой женщине такую благодарность, что ему хотелось прижаться виском к ее сильному круглому загорелому плечу, выглядывавшему из короткого рукава футболки. Но он, конечно, скорее сгорел бы со стыда, чем сделал это; он никогда не позволял себе подобных нежностей даже с матерью. Вернее, мать никогда ему этого не позволяла.

–Сколько отсюда до станции? – спросила Галька у водителя, когда они подъезжали.

–Да, считай, километров восемь, – ответил тот.– Вроде того.

Галька посмотрела на Норова.

–Восемь километров с чемоданом! – хмыкнула она.– Ну ты даешь! Дубль. Ты бы на тренировках так пахал!

И неожиданно для Норова она положила свою тяжелую руку ему на затылок и примяла непокорный хохолок на его макушке, как после заплыва на соревнованиях.

–Кит,– проворчала она.

Ни Галька, ни Пантюха, ни Норов никому ничего не рассказывали о случившемся. Из своих помощников Галька Пантюху убрала, но ничем другим нерасположения к нему не показывала. Норову он, к слову, не мстил, возможно, Галька его предостерегла; он демонстративно Норова не замечал и не разговаривал с ним. Галька к Норову по-прежнему была строга и придиралась на тренировках чаще, чем к остальным.

* * *

Норов развивался быстрее своих сверстников и умственно и физически. Когда ему исполнилось двенадцать, он за одно лето вытянулся так, что Галька стала ставить его, как самого высокого, первым на разминках на суше. Под ее суровым руководством он к тринадцати годам подошел ко второму взрослому, что для его возраста было совсем неплохо.

Однако на следующий год он прибавил лишь полтора сантиметра, в то время как ребята вымахали сантиметров на шесть-семь и не собирались останавливаться. Второй взрослый он все-таки выполнил, но из «направляющего в строю» откочевал в середину, затем и вовсе сделался замыкающим. Все остальные в группе были уже выше его на целую голову. До него еще не дошло, что теперь на один гребок своих товарищей, с их длинными руками, ему приходится делать полтора; он просто вдруг почувствовал, что выигрывать соревнования стало гораздо труднее.

Тренировались они каждый день, а во время школьных каникул переходили на двухразовые тренировки: утром и вечером. Бассейн был постоянно переполнен, старшие и младшие группы занимались совместно, человек по восемь на дорожке. Однажды средняя группа, в которой теперь был Норов, завершала тренировку, а взрослые спортсмены из сборной, закончив разминку на суше, начинали в воде. Норов, усталый, дотягивал последнюю сотку комплекса брасом, и тут на его дорожку прыгнул с бортика длинный, плечистый парень, полный сил. Он шел баттерфляем; не поднимая головы и не вдыхая, он в четыре гребка догнал Норова и обошел.

Он двигался в воде мощно и ладно, как огромная сильная рыба, «как кит»; волна, поднятая им, подхватила Норова и как будто немного снесла назад. Норова будто ударило током. В одну секунду он вдруг с пронзительной и обидной ясностью осознал свою физическую неполноценность. Он отдал этой проклятой хлорированной холодной безжизненной воде шесть с половиной лет, и если после всех усилий его, плывущего, просто сносило чужой волной, как щепку, как бумажный кораблик, – значит… значит, это не для него! Значит, ему нечего тут делать.

Это была его последняя тренировка; плаванье для него закончилось.

Через неделю Галька прислала к нему ребят из группы, выяснить, в чем дело. Сначала он хотел соврать, что заболел, но потом, набравшись духа, сказал, что плаваньем он больше заниматься не будет. В ответ на их удивленные расспросы, он, потупившись, объяснил, что понял, что не подходит для плаванья по физическим параметрам. Добиться он ничего не может, даже КМС не станет, а ходить просто, чтобы воду молотить, он смысла не видит.

Через два дня мальчик из группы принес ему записку в запечатанном конверте без марки, сообщив, что от Гальки. Сверху крупным старательным почерком было написано «Павлику», – она никогда не называла его так. Он ответил мальчику, что прочтет позже, но он не прочел. Он не смог вскрыть конверт, ему не хватило мужества.

С тех пор он возил записку с собой, сорок лет, не в силах ни выбросить, ни прочесть. Конверт лежал в его петербургской квартире, среди множества бумаг, с которыми он не знал, что делать, и каждый раз, когда он на него натыкался, его обжигало давнее чувство вины.

* * *

Спал Норов мало, вставал очень рано; безмолвные темные предрассветные часы с трех до шести были его любимыми. Накануне он заснул позже обычного, – приезд Анны разбередил его; но на ранний подъем это не повлияло.

Его повседневная жизнь подчинялась расписанию; в разные периоды оно менялось, но привычка к порядку оставалась. Теперь, когда ему не нужно было ездить на службу, он жил так: пробуждение, просмотр почты и работа с серьезными книгами,– выписки, заметки; первый завтрак, прогулка с музыкой, второй завтрак; спорт, обед, опять работа с книгами; вечерняя длинная прогулка с прослушиванием аудиокниг уже полегче, – мемуаров, биографий; чашка чая, карточные пасьянсы на ночь, – он разбирал их в планшетке, уже в постели; пятичасовой сон. Во второй половине дня он практически не ел, он вообще ел мало, как и спал.

В быту он соблюдал правила, к которым мать приучила его с детства: холодный душ, ежедневная смена белья, порядок в вещах и на рабочем столе. Брился он теперь, правда, лишь раз в три дня; при нынешней моде это было совершенно прилично, но его матери это не нравилось, и перед встречами с ней он всегда тщательно выбривался.

Гулял он каждый день, несмотря на погоду; выходил еще до рассвета, а возвращался уже после восхода. Как правило, он сначала поднимался в гору, примерно с километр по узкой асфальтовой дорожке, с одной стороны от которой угрожающе нависала неровная каменная скала, а с другой – круто убегал вниз склон холма, закрытый редкими деревьями и густыми кустами. За холмом был другой холм, и там – еще один, и на нем дальними желтыми огоньками светился Кастельно.

Когда он вышел в холодную влажную темноту, небо было черно-лиловым, глубоким, сплошным и беспросветным, каким оно часто бывает по ночам в марте и апреле. Невозможно было разглядеть пальцы вытянутой руки; он ступал наугад, но фонарика все равно не зажигал. Невидимая дорога под ногами была неровной, но он знал ее и чувствовал, и двигался уверенно.

Перед самым выходом из дома, он надевал наушники, выбирал в своих записях классической музыки какое-нибудь произведение, включал и, открыв дверь, нырял в эту густую музыкальную темноту, как в бескрайнюю стихию, как в тайну. Он сливался с ней, растворялся в ней, бездонной, наполненной музыкой, и плыл в ней свободно, как кит. Это было особое непередаваемое ощущение, глубокое, волнующее – мистическое. Сегодня он поставил третью симфонию Брамса, драматичную, но мажорную.

Наверху узкая дорога пересекалась с другой, более широкой, автомобильной. Можно было свернуть налево, и, описав длинный круг через лесопилку и Кастельно, вернуться домой, или нырнуть направо, на тропинку, проложенную специально для рандонистов, – любителей лесных прогулок – и двигаться между деревьев по склону холма. Когда светало, оттуда открывался завораживающий вид на окрестности. А еще можно было пересечь трассу и по петляющей узкой дорожке брести между лесов, виноградников и полей к развалинам старинной часовни и маленькому кладбищу. Здесь были бесконечные возможности для прогулок, и каждый раз он выбирал маршруты, как музыкальные произведения.

Сегодня он свернул направо, в лес. Под утро температура опускалась, сейчас было не больше пяти градусов, на нем была теплая куртка и легкая шапка бини. Зачем она прилетела, Кит? (В бесконечных мысленных диалогах и спорах с собой он обращался к себе так, как когда-то называла его Галька.) В ней чувствуется какое-то волнение, особое напряжение, будто она хочет что-то сказать, но не решается. Что именно, Кит? Не знаю, как будто, что-то важное… Важное? У нее есть тайны, Кит? От тебя? Это что-то новое. Она действительно всегда была ясной душой, не очень тонкой, но прямой, без двойного дна, может быть, даже без особой глубины. Когда-то ты знал ее наизусть. Да, но прошло много времени, она могла перемениться… Кто, Анна? Ну, нет, Кит, только не она. «Снегвсегда!».

После ее замужества ты оборвал переписку с ней. Не простил Гаврюшкина? Да, стыдно признаться, но не простил… Почему стыдно, Кит? Потому что не сумел простить. А почему не простил? На то были причины… Какие, Кит? Только честно? Я любил ее. Ты ее любил? Правда? Да. Еще как! Может быть, иначе, чем ей хотелось, – не как женщину, но как самого близкого друга, как младшую сестру, даже немного, как ребенка, как дочь.

Постой, Кит. Но ведь ты ушел от нее, бросил. Уехал в свой Питер и – Лыской звали! Так, кажется, выражалась одна из твоих домработниц? Пишите письма. Я уехал, потому что между нами начался интим! Если, конечно, можно назвать интимом то, что между нами тогда происходило в постели. Она лежала подо мной, неподвижная, одеревенелая, скованная. Не женщина, не любовница, а голый, худой персональный помощник, на которого зачем-то залез озверелый начальник. Да еще смотрела на меня своими ясными круглыми глазами. Никогда этого не забуду! Любой бы сбежал!

Зачем же ты это начинал? Да не я начинал, не я! То-то и оно, что эта дурацкая постель была мне совершенно не нужна! Я уклонялся, сколько мог, но ей так хотелось быть вместе везде, всегда! Она не понимала, что этим все ломает. Сближаясь, разрушает… Она любила тебя, Кит. Да, знаю… любила… Как было этого избежать? То и плохо, что два любящих человека не сумели остаться вместе. Плохо и глупо. Черт!…

На западе уже появился легкий просвет, серо-розовое сияние, будто кто-то медленно поднимал тяжелую черную глухую завесу. А на противоположной стороне неба, на востоке, ширилась и разгоралась рваная оранжевая полоса; поднималось солнце.

Ты был старше нее на пятнадцать лет, Кит, и в тысячу раз опытнее. Ты мог бы проявить терпение, пробудить в ней чувственность… Если, конечно, в ней она имелась! Ты сомневаешься в этом? Очень. Ну, во всяком случае, ты был обязан попытаться, а ты не пытался. Не пытался, правда. Это же было после уголовного дела и отставки… Внешне я держался, но по сути был тогда лишь мешком с костями. Мешком с переломанными костями, – ни чуткости, ни нежности. Это был тяжелый период, больной. У меня о нем сохранились смутные воспоминания, разрозненные, ватные. Только некоторые сцены встают в памяти с необычайно яркостью. Хотя, пожалуй, лучше бы вовсе не вставали…

Но уехав от нее, Кит, бросив ее по-свински, ты избавил ее от всяких обязательств перед собой, не так ли? Не совсем. У нее с самого начала не было передо мной никаких обязательств. У меня были, у нее – нет. Так я это в ту пору понимал. Тогда почему ты ей не простил? Почему? Да, Кит, почему? Потому что с тех пор у меня не было женщин. Ни одной, даже случайно. А она преспокойно вышла замуж за Гаврюшкина и родила от него. А теперь оставим эту тему, я больше не хочу ее обсуждать!

* * *

Небо на Востоке уже сделалось малиново-ярким, тонкими контурами проступили на его фоне высокие редкие ветвистые деревья на далекой горе, словно нарисованные китайской тушью.

Эти ежедневные рассветы всегда были разными, порой они наполняли его особым вдохновением, сродни религиозному. Бог был в этом потрясающем малиновом небе, в мощно поднимающемся оранжево-красном солнце, в лиловой уходящей темноте с угасающими бледными звездами, в этих неповторимых красках, в пронизывающей музыке и чуть доносившихся сквозь нее голосах птиц.

Он пытался фотографировать эти рассветы, но камера не вбирала всю эту невозможную музыкально-цветовую палитру: от нежной, сладкой, щемящей, шопеновской пастели на востоке до потрясающей ослепительной и оглушительной бетховенской меди на западе. Объектив терялся в километрах перспективы, не видел границ между холмами, не улавливал бесчисленных переходов цвета.

Яркая охра открытой земли, золотые волнуемые ветром поля, вздымающиеся по склонам; геометрически-ровные ряды причудливо изогнутых зеленых виноградников; красные маки в зеленой траве среди бело-серых камней; серебристый утренний иней на длинных стеблях травы и музыка, музыка!…– все это куда-то безнадежно исчезало с фотографий.

Он пробовал рисовать, даже брал уроки живописи у старого чудаковатого тощего англичанина, жившего в Кастельно. Тот хвалил его пейзажи, уверял, что у него большой талант, но он знал про себя, что это не так, что подлинного таланта у него нет.

Подлинного таланта у него, кстати, не было не только к живописи. У него его вообще не было. Это стало для него запоздалым открытием, огорчительным, но уже не мучительным. Пойми он это в молодости, он бы расстроился. Ведь он когда-то был честолюбив. Впрочем, о подвигах он мечтал больше, чем о славе. Многие не видят между этим разницы: Блок писал: «О доблестях, о подвигах, о славе», – для него это было едино. На самом деле, это как отдавать и брать. Норову в детстве и юности хотелось отдать жизнь за что-то высокое. Он был бы счастлив, если б это удалось. А слава… что слава? Он бы все равно ее уже не узнал. Но не удалось, жаль. Хотя, честно говоря, не особенно. Ибо сейчас, на пороге старости, он был счастлив, полным тайным счастьем. Непоследовательно, Кит. Да, действительно… но что поделать? Человеку тесно в тисках логики.

Прежде, когда он был богат, у него были долгие периоды бешеных загулов; он брал в постель по две, три, четыре женщины. Целомудрие пришло вместе с одиночеством; одиночество принесло покой и глубокое сокровенное счастье. Он привык к уединению, чистоте и счастью, он дорожил ими.

Восход сегодня был ярким, это означало скорую перемену погоды, сильный ветер, частый в этих краях. Раньше ветра навевали на него тоску и гнетущее давящее чувство вины, которое мучило его много лет.

Но в последние годы он начал выздоравливать; с наступлением ясных солнечных дней к нему возвращалось веселое расположение духа и любовь к жизни.

Он был беден в юности, швырял деньгами в молодости; он влюблялся и был любим; он кое-чего добился и многое потерял, – он ярко жил. Он был остро счастлив когда-то и оставался спокойно-счастлив сейчас, в наступающей старости. Он любил свои одинокие прогулки, рассветы и закаты, лесные запахи и шорохи. Любил книги, музыку, пение птиц, красоту соборов и лиц, долгие размышления. Любил спорт: бегать, подтягиваться, поднимать тяжести, боксировать.

Из этой, столь дорогой и любимой им жизни он хотел уйти добровольно и свободно; со вкусом счастья на губах, – не с горечью лекарств.

У него был пистолет, «глок», купленный по случаю в Монпелье у знакомых арабов, за большие деньги. Здесь он хранил его в спальне, в рюкзаке. Перед отъездом, он упаковывал его в герметичный пластиковый пакет и прятал в лесу, под развалинами заброшенного строения в паре километров от дома.

Он собирался застрелиться здесь, во Франции. Он не ставил себе определенных сроков, он мог сделать это в любую минуту: через неделю, завтра, сегодня вечером. Тем сильнее ему хотелось еще немного постоять на краю, насладиться, надышаться. Готовность к смерти делала любовь к жизни необычайно острой.

### Глава пятая

Когда Норов вернулся, Анна уже сидела на кухне на высоком табурете в длинном светло-сером свободном платье из мягкой ткани, придававшим ей домашний вид, и пила чай. Большой стол был сервирован для завтрака на двоих: тарелки с приборами, салфетки, аккуратно порезанные фрукты, сыр и хлеб, коробочки с йогуртом, конфитюр. Норов почувствовал безотчетное беспокойство старого холостяка, не любившего мыть посуду. Продукты он сам покупал накануне ее приезда, но привык обходиться минимумом тарелок.

–Привет,– улыбнулась она.– Я тут похозяйничала, ничего? Будешь завтракать? Сделать яичницу?

–Спасибо, я и этого-то за день не съем.

Раньше она не умела готовить и вообще была лишена хозяйственных навыков. Ее домовитость, новая для него, очевидно, была результатом ее семейной жизни. Он почувствовал легкий укол запоздалой ревности, устыдился, подошел и поцеловал ее прохладную в щеку.

–А ты совсем не полысел! – весело заметила она.– Зря только на себя наговариваешь.

Он провел рукой по очень коротко остриженной голове.

–Густая шевелюра,– хмыкнул он.– Одна беда – волосы в глаза лезут.

–Я не сказала, что они густые,– запротестовала Анна. – Я сказала, что они есть. И ни одного седого!

–И еще я – огромный.

Она развела руками и покачала головой, показывая, что спорить с ним бесполезно.

–Чаю?

–Я выпью кофе.

–По-прежнему пьешь много кофе?

–Больше.

Она помнила, что разговоры о здоровье его всегда раздражали, и воздержалась от бесполезного замечания.

–Как спалось? – спросил он.

–Очень хорошо, только какой-то зверь всю ночь кричал под окнами. Ты не слышал? То так пронзительно, то жалобно, то сердито. Немного похоже на кошку, но иначе. Я так и не поняла, кто это.

–Это – сычи, такие маленькие совы. Под крышей живет целое семейство: родители и птенец. Очень симпатичные и общительные. Немного похожи на тебя.

–Я похожа на сову?!

–На сыча. Миниатюрная, а глаза огромные, круглые. Кстати, по-французски «chouette» означает не только сову, но и «красивый, милый».

–Как интересно! Я и не знала. Они считают сов красивыми?…

–Они и впрямь очень милы. По ночам они бурно дискутируют, наверное, спорят о политике. Это же – французские сычи, французы вечно спорят о политике. Я привык к их компании, мне даже нравится.

–А я уже сбегала к лошадям,– похвалилась Анна.– Лошади утром возле дома, в легком тумане,– это так необычно! Волнующе. Вид, правда, у них действительно не романтический, а довольно жалкий: грязные, отощавшие, я даже покормила их яблоками и хлебом. Представляешь, они ели хлеб и вот так кивали,– она покачала головой сверху вниз,– наверное, благодарили, видно, вконец оголодали.

–Во Франции даже лошади вежливы. Кстати, как думаешь, почему наши соотечественники не благодарят и не извиняются? Считают, что это унижает их достоинство?

–Просто не привыкли. Я ноги промочила в росе, поставила сушить кроссовки. Лиз совсем не ухаживает за лошадьми?

–У нас с ней по этому поводу было несколько объяснений. Я задавал тот же вопрос, что и ты, а она меня уверяла, что это – дикие лошади, и в специальном уходе они не нуждаются, им от него будет только хуже.

–Дикие лошади бегают в прериях! А эти – заброшенные!

–Примерно это я и пытался донести до нее, но без особого успеха. Впрочем, кое-чего мне все же удалось добиться. Видишь вон ту кабинку вдалеке? Ее поставили по моему настоянию. Лошади укрываются в ней от непогоды.

–Ты за нее заплатил?

–Естественно. Иначе ее бы там не было.

–Ты очень гуманный! – улыбнулась Анна.

–Вовсе нет. Просто во мне есть чувство ответственности. Летом я прошу держать лошадей подальше от дома, – от них летят мухи. Но они все равно приходят.

–Может быть, они тоже хотят поговорить с тобой о политике? Не ожидала я от Лиз такого равнодушия к животным! Ведь она сама завела этих лошадей, верно?

–Она. Я бы выбрал лошадей попородистее. Но ее не стоит винить; деревенский народ проще относится к смерти, меньше ее драматизирует. Здесь много заброшенных часовен, а рядом – небольших кладбищ, и это воспринимается целостно: Бог, жизнь, смерть. Каждый день видишь на дороге раздавленных машинами зверьков, гуляя, натыкаешься на останки мелкой живности, растерзанной хищниками; замечаешь погибшие деревья, иссушенные паразитами, но это не портит ни общей красоты, ни радости жизни; смерть – необходимая часть того и другого. Здесь на природе полнее понимаешь жизненный цикл, привыкаешь к нему. Прошлым летом совенок выпал из гнезда, прямо на террасу. Случилось это днем, он еще не умел летать, солнце слепило его, было жарко. Кое-как он доковылял до крыльца, забился в угол, уткнулся головой в камень и затих. Я тренировался на веранде, заметил его, звоню Лиз: что делать? Она отвечает: ничего, ждать, может быть, мать его подберет. Трогать нельзя, иначе мать от него откажется. Я объясняю, что он не выдержит в такой зной, без еды, без воды…. «О, не волнуйтесь, месье Поль. Если он умрет, я приеду и уберу его, чтоб он вас не смущал».

–Как жестоко!

–Ква. Вернее, с’est la vie, quoi. Оборотная сторона французской отзывчивости. Поверхностный народ, сентиментальный, готовый трогательно заботиться о брошенных животных или о клошарах, потому что это –наполняет их чувством превосходства. Но французы палец о палец не ударят, чтобы помочь тем, кто выше их умом. Когда в прошлом веке после революции здесь оказался цвет нашей интеллигенции: Бунин, Бердяев, Набоков, Ходасевич, Мережковские и многие другие, – десятки тысяч человек, переживших страшную катастрофу, потерявших все, что имели, то у французов они не вызывали никакого сочувствия. На них смотрели, как на непрошеных раздражающих гостей. До конца своих дней они так и оставались апатридами, людьми без гражданства, в отличие от современных выходцев с Ближнего Востока. Те находят здесь вторую родину, но не испытывают за это к французам благодарности. Впрочем, это скорее характеризует их, чем французскую отзывчивость. Все тот же жизненный цикл. Французы легко плачут, но и забывают столь же легко. В целом они довольно бессердечны, хотя не в той степени, что мы.

–Мы бессердечны?! Ничего подобного! Русские способны на самые глубокие переживания, глубже, чем все другие национальности! Мы можем ради дружбы или любви совершить настоящий подвиг!

–Можем. Но почему-то нас чаще тянет на изуверство. Я просматриваю уголовную питерскую хронику: дня не проходит, чтобы пьяный муж не зарезал жену, сожительница не зарубила любовника, чтобы кого-то не сожгли, не выбросили с балкона, не изнасиловали ребенка. Здесь такого нет. В общем, у меня не складывается впечатление о нас как о душевном народе.

–А Достоевский?! А Толстой?! А Пушкин?! По-твоему, они все чувства придумывали? А сами они разве не русские? Да я тебе тысячу примеров приведу, как мы кого-то спасали, жертвовали собой! И сейчас так поступаем. Да сам ты – разве бесчувственный человек?

–Абсолютно. Мне хоть в лоб, хоть по лбу.

–Ничего подобного! И я – не такая!

–Чувственная, да, Нют?

–Да ну тебя!

* * *

Норов включил телевизор и, щелкая каналами, сел с кружкой кофе на высокий табурет рядом с Анной. Главных тем было две: выборы, которые уже начались по всей стране с рекордно низкой явкой, и эпидемия китайского гриппа, стремительно распространявшаяся по Европе. На экране сменялись короткие репортажи о ходе голосования из разных городов; члены комиссии повсюду были в медицинских масках, избирателей перед входом в кабинку просили дезинфицировать руки специальной жидкостью. Все это выглядело непривычно и несерьезно, будто взрослые играли в детскую игру.

В студии, как и накануне, политологи, социологи, медики рассуждали о предстоящем режиме изоляции, «конфинемане». Говорили, как это принято на французском телевидении, громко, оживленно, поминутно перебивая друг друга. Каждый имел собственное мнение по любому вопросу, отличное от мнения других, и торопился его высказать; единодушие проявлялось лишь в призывах оставаться дома.

–Нагнетают,– хмыкнул Норов.– Пугают трусоватого обывателя.

–Кстати, наш президент посетил больницу, где лежат больные коронавирусом. Видел, наверное, уже в интернете?

–Нет еще. Живя здесь, стараюсь не читать российские новости, чтобы не портить себе настроение.

Анна взяла смартфон и нашла в интернете нужный сюжет. На фото президент России в сопровождении свиты двигался по коридору больницы. Медики были в обычной голубой униформе, чиновники в костюмах с масками на лицах, и лишь на президенте был ярко-желтый герметичный скафандр, делавшим его похожим на космонавта.

–Смело, ничего не скажешь, – усмехнулся Норов, разглядывая снимок.– Он теперь всегда так выходить будет?

–Пишут, что снимок сделан с айфона кого-то из чиновников. Айфон тут же уничтожили, чтобы не подвергать президента риску.

–Надо было заодно и чиновника уничтожить, и жену его стерилизовать, чтобы уж наверняка не заразить.

–Патриарх тоже оживился,– продолжала Анна, листая странички в смартфоне.– Давно о нем не было слышно, а тут в «мерседесе», с иконой объехал Москву, спасая город от эпидемии.

Она показала фотографии: по пустынной улице следовал кортеж; впереди черный лимузин патриарха, за ним несколько машин охраны. На другом снимке сам патриарх в торжественном облачении сидел на заднем сиденье «мерседеса» с иконой в руках. Перед ним, в специальных подставках стояли две бутылки с минеральной водой.

–Обращаю твое внимание на то, что минеральная вода – французская,– прибавила Анна.– Вот, видишь, название? А ведь ее, наверное, католики разливают или мусульмане.

–Чему ты удивляешься? Он и геморрой в Европе лечит, вместо того чтобы больным местом к чудотворной иконе приложиться! Знаешь, порой мне кажется, что нет у Бога злейшего врага, чем поп.

Анна посмотрела на него с некоторым удивлением.

–Как же ты с такими взглядами в церковь ходишь?

Норов смутился.

–А я больше не хожу… – с виноватой улыбкой признался он. – Перестал.

–Совсем? – недоверчиво ахнула Анна.

Он покаянно кивнул.

–Вот это новость! Ты же был таким верующим! Прямо-таки твердокаменным! Соблюдал все посты, все службы посещал! Каждый год я тебе постное меню организовывала! Такое было мучение! Ведь в то время рестораны еще постных блюд не предлагали. А сколько денег ты на церковь пожертвовал! Целое состояние!

–Зато теперь патриарху есть на что «мерседесы» покупать. А так пришлось бы ему по примеру его святых предшественников крестным ходом по Москве топать.

–Сколько книг я тебе на английском выписывала! – продолжала сокрушаться Анна.– И по евангелистике, и по библеистике… Ты ведь и меня приобщил, можно сказать, заставил службы посещать. Я ведь тогда была далека от религии. Да и сейчас – не так, чтобы очень… Но с Левушкой к литургии регулярно хожу. Исповедуемся с ним, причащаемся…

–А вот это – хорошо,– непоследовательно обрадовался Норов.– Это правильно. Умница ты, молодец. А вырастет мальчишка – сам решит.

–Это из-за книг в тебе такая перемена произошла?

–Да, нет… Книги меня как-то не особенно колебали. То есть, читая критические работы, я признавал их справедливость, но на мою веру они практически не влияли. Есть такие догматические формулы, с помощью которых ты можешь примирить со своей верой любые противоречия. Например, говоришь себе: да, все это верно написано, но Божий промысел непостижим и недоступен моему уму. У нас ведь – апофатическое богословие…

–Какое?

–Неважно, как-нибудь в другой раз объясню, – он отхлебнул кофе, потер лоб.– Не знаю, как произошло мое охлаждение, как-то само собой. И обряды мне не в тягость были: постился я всегда легко, даже с радостью; мне нравилось это особое ощущение легкости, оторванности от земного, которое наступает в середине Великого поста. И службы я любил… Я в Петербурге в Казанский собор ходил, Боже, какие там службы красивые! Священников и дьяконов туда с особой тщательностью отбирают, все – видные, высокие, голосистые, просто картина! Хор замечательный, а какие распевы! Так бы стоял и слушал!

–Я в Казанском не была, а в Москве однажды в храм Христа Спасителя на праздник попала. Все так торжественно было, даже величественно… Очень сильное впечатление!

–И это при том, что Христа Спасителя – храм официозный, «ненамоленный», как наш народ выражается, «новодел». А как хорошо в каком-нибудь старом монастыре службу постоять. В Новодевичьем, например или Псково-Печерском… Но, знаешь, при всем том, как-то одиноко мне всегда было на службах. Отъединенно от остальных. Не ощущал я общности с собратьями во Христе, не получалось. Умное лицо ведь в нашей церкви – большая редкость, физиономии в основном малообразованные, невыразительные, а то и вовсе глупые. По большим праздникам появляются надутые чиновные рожи, вот, собственно, и весь контингент.

–Ну не совсем. Встречаются и интеллигентные люди, во всяком случае, по виду. Но редко, согласна.

–Очень редко. Да и то сказать, разве в церковь за спасением души идут? Кому это надо? Какая душа? Идут за чудом, за волшебством. О чем Бога просят? О смирении и милосердии? Смешно! О здоровье, о деньгах, о том, чтобы дочка удачно замуж вышла, чтобы ипотеку скорее вернуть, чтобы сына на хорошую работу взяли… Разве нет?

–Ну, наверное… В основном, да… так…

–В Казанском соборе чудотворная икона Божьей матери, к ней всегда очередь. Паломники отовсюду едут, туристов туда водят. Перед тем как к иконе подняться, табличка с надписью: «Дорогие братья и сестры, свои пожелания и молитвы заранее про себя произносите, пока в очереди стоите, а у иконы только креститесь». Что-то в этом роде. О том же и охрана каждые пять минут предупреждает. Думаешь, кто-нибудь слушает?! Вскарабкается к иконе по ступенькам какая-нибудь корова в лосинах, наклонится к Божьей матери, выставив на всеобщее обозрение свой толстый обтянутый зад, и давай шепотом перечислять Заступнице по списку самое необходимое. Чтоб уж сразу на всю родню дала, а то вдруг Богородица что-то забудет или упустит…

–Но, может быть, это везде так, я имею в виду, во всех странах? Суеверие вместо веры…

–Так тем более! Я годами смотрел на своих собратьев, сравнивал их с собой, а в моей голове крутился проклятый вопрос: что у меня с ними общего? Что, скажи, объединяет меня с этими добрыми, просветленными православными людьми, которые вот уже тысячу лет считают Николая-Угодника третьим лицом Святой Троицы, а Богородицу – вторым? Которые верят во все пеньки и пророчества, во всех юродивых и калек? Которые Сталина готовы канонизировать? Что у меня общего с паломниками, мотающимися со своими хворями и непогашенными кредитами от одной чудотворной иконы к другой, ныряющими подряд во все лужи, объявленные святыми источниками? С этими глупыми старухами, исподволь торопливо набивающими просфорами сумки?

–Но ведь это обычные люди! Зачем ты себя с ними равняешь?

–А с кем мне себя равнять? С чиновной сволочью, с казнокрадами, которые не знают, в какой руке свечку держать, и даже праздничную службу не желают отстоять рядом с народом, который они обворовывают; лезут со своими мордоворотами-охранниками прямо к алтарю. Или с попами, которые им за деньги грехи отпускают и на новые грехи их благословляют?

–Ну, допустим, на грехи они никого не благословляют…

–Не скажи. Ведь доход-то попам от них, не от праведников идет. Зачем попам праведники? Им грешников подавай! Побольше да побогаче. А мне, Нютка, в отличие от них всех, включая попов, ни денег не надо, ни благ, ни прочие «великия и богатые милости». Мне и о здоровье стыдно просить, – если Богу угодно лишить меня здоровья, значит, так надо, верно? Придется обходиться без здоровья. Я даже на вечную жизнь не претендую, а ведь именно в этом – весь смысл христианства, в вечной жизни! Заветная мечта каждого христианина: жить вечно! Ради этого святые подвиги совершали, отшельники лишения терпели. А мечта рядового русского православного христианина – прожить триста лет, умереть молодым и со стоячим членом! Правда, правда! Ни в каком другом фольклоре нет такого количества сказок, где старые цари гоняют своих Иванушек-дурачков за молодильными яблоками и прочей виагрой. Но, так или иначе, я-то тут причем?

–Ты действительно не хочешь вечной жизни?!

–Как тебе сказать? Получится – хорошо, нет, – я ведь и так неплохо пожил, грех роптать.

–Чего же ты тогда от веры хочешь?

–Хочу быть лучше. Правда. Не красивее, не здоровее, а лучше. Добрее, терпимее, снисходительнее. Это труднее, чем круглый год поститься, даже, чем подвиг совершить. Подвиг – вещь разовая, а я хочу постоянно. Быть добрее к тебе, к Лиз, к Ване, к матери, к Кате, к тем немногим, кто мне дорог. Но разве рядом с этими людьми я становлюсь лучше? С ними я могу стать только хуже, ибо либо я должен уподобиться им, либо неизбежно впадаю в грех гордыни, ощущая свое над ними превосходство. Получается, что в церковь ходить – это для меня искушение. Ты понимаешь, о чем я?

–Понимаю, да… Я уверена, что на твой вопрос есть ответ… просто я его не знаю!..

–Вот и я не знаю. А может, если я живу иначе, чем вся эта моя многомиллионная братия, чувствую иначе, молюсь иначе, верю иначе,– может, у нас не один и тот же Бог?

Анна даже немного испугалась.

–Нет, такого быть не может!

–Ну, значит я не прав,– усмехнулся он ее убежденности.– Буду дальше думать. Оставим. И что это, право, за русская манера: проснуться не успели, а уже о Боге спорим!

–Несовершенство мира – не повод отвергать Бога! – не сдавалась Анна.

–Ба, какими сентенциями ты заговорила!

–Это не моя фраза, а твоя! Ты ее раньше часто повторял, я и запомнила. И еще у тебя была любимая присказка: если поп пьян, это не значит, что Бога нет!

Норов улыбнулся и кивнул.

–Не значит, конечно. Но зачем же я вновь и вновь хожу к пьяному попу? Какой Бог у пьяного попа?

* * *

В десять лет Норов свято верил тому, что настоящий человек обязан посвятить свою жизнь борьбе за светлое коммунистическое будущее всего мира и ради этого, если потребуется, бесстрашно умереть. Этому учила его мать, об этом говорили в школе. Норов боялся, что бесстрашно умереть у него не получится. Например, если неведомые враги не убьют его, а тяжело ранят; возьмут его, потерявшего сознание, в плен и потом станут пытать. А вдруг он, не выдержав страшных пыток, которым фашисты подвергали наших разведчиков, выдаст важную тайну? И что тогда?! Как же после такого жить?!

Порой, в постели он представлял себе эту страшную картину: пытки, боль, предательство, позор… Нет, только не это! Лучше смерть! Он пугался до испарины и долго не мог заснуть.

Но чем старше он становился, тем заметнее делался для него контраст между парадными лозунгами и унылой неприглядной повседневностью. Он видел вокруг не социалистическое изобилие, о котором вещали по телевизору, а грязные улицы, ободранные пятиэтажки, заводские заборы с колючей проволокой, длинные очереди за продуктами, дефицит товаров первой необходимости, нужду, повальное пьянство, растущее озлобление. В подворотнях наглела шпана, готовая напасть, избить, ограбить. Лица людей не светились улыбками, они были неприветливы и угрюмы.

При этом он знал, как живет партийная номенклатура, чьих детей, учившихся вместе с ним, привозили в школу на государственных «волгах»; он бывал в их многокомнатных квартирах, обставленных дорогой импортной мебелью, видел забитые деликатесами холодильники. Порой ему казалось, что никто, кроме его матери, уже давно не верит официальной пропаганде, никто не желает бескорыстно трудиться на благо общества и уж тем более умирать за благо человечества. Каждый норовил урвать, обмануть, пролезть вперед. И он презирал за это окружающих.

* * *

До Броз-сюр-Тарна было около сорока километров. По дороге Норов вернулся к утреннему разговору.

–С нашим русским бесчувствием я, пожалуй, погорячился, – признал он.– Виноват. Конечно, мы способны на самое высокое самопожертвование. И великодушия в лучших наших представителях много, другое дело, что мало их, этих лучших представителей. Возьми хотя бы девятнадцатый век: сколько примеров благородства! Одни декабристы и их жены чего стоят! Да и в двадцатом мы не только ужасы творили. В Отечественную себя не жалели… Но вот что касается наших великих писателей, которыми ты меня попрекнула, то, нисколько не умаляя их значения, замечу, что правды в их сочинениях могло бы быть и побольше.

–Что ты имеешь в виду?

–Да возьми хоть пушкинскую «Полтаву». Ведь не было никакого славного боя! Горстка измученных шведов, уставших после долгих переходов, встретилась со свежей русской армией, которая в десять раз превосходила ее численно, и наши в упор расстреляли ее из пушек.

–Но Пушкин не писал историю, он писал поэму!

–Да, да, понимаю, поэтический вымысел, «Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман». Только почему-то поэтический вымысел у наших лучших писателей всегда принимает характер национального хвастовства. Причем, начиная с наших первых летописей. Вечно мы тщимся доказать свое превосходство над другими народами, что, принимая во внимание нашу вековую отсталость от Европы, и глупо, и пошло. Пусть Пушкин не писал историю, но Толстой писал именно историю! Во всяком случае, на это претендовал. И что же получилось? Не стану заступаться за Наполеона, оставлю эту честь французам, но наш великий Кутузов совсем не был мудрым всепонимающим полководцем! Да и великим он вовсе не был. Он был талантливый генерал, смелый в сражениях, но в придворной жизни – льстец и угодник. Многие боевые генералы его за это презирали. Никчемному любовнику Екатерины Платону Зубову, который ей во внуки годился, а ему – в сыновья, он в постель кофе подавал. И при Аустерлице не посмел Александру возразить, в результате чего мы потерпели одно из самых сокрушительных поражений! Это при том что Толстой весьма нелицеприятно высказывался о доморощенном патриотизме!

–Да, встречала. Его наши либералы часто цитируют. Патриотизм – последнее прибежище негодяев, что-то вроде этого, верно?

–У нас в университете русскую историю XIX века Николай Троицкий читал. Когда ты училась, его уже в живых не было, а я застал, повезло. Гениальный историк! Хотя убежденный марксист, как и моя матушка. Автор лучших работ о войне 1812 года. Я его лекции очень любил, даже на чужие курсы к нему бегал. Он меня в аспирантуру звал, да я не пошел. Меня тогда другое влекло: политика, реформы…

–У нас вообще не было истории, я же на романо-германской филологии училась.

–Про Достоевского и говорить нечего, национальная идея – его конек. И что ни слово – то выдумка!

–Ты же когда-то его так любил!

–Любил, да и сейчас люблю, а попробовал недавно перечитать и даже расстроился. Когда-то он большое влияние оказал на формирование моих религиозных взглядов, усиленное интерпретацией наших выдающихся мыслителей: Бердяева, Розанова, Мережковского и других. Помнишь его «Поэму о Великом Инквизиторе»?

–Нет, извини,– виновато улыбнулась Анна.

–«Человек свободен в своем выборе между добром и злом!» – вот его тезис, который в молодости меня прямо пьянил. О ней куча философских трактатов написана. Если коротко, то смысл ее в том, что Иисус повторно является к людям и встречается с Великим Инквизитором, который, по замыслу Достоевского, символизирует католическую церковь. Ну, католическую церковь среди наших писателей только пьяные не обличали… или нет, не так; обличали все, а пьяные русские писатели – с особенным азартом. Так вот Великий Инквизитор пространно и высокопарно упрекает Христа за то, что Он не послушал Дьявола, искушавшего Его в пустыне. Вот если бы Он по совету Сатаны превратил камни в хлебы и принялся раздавать их людям, то те бежали бы за Ним, как собачонки, соглашаясь с каждым Его словом. А если бы Он к тому же явил какое-нибудь чудо, то народная вера в Него стала бы непререкаемой. Ибо, как известно, нет более верного способа манипулировать толпой, чем раздача бесплатной жратвы и всякие чудеса. Но Иисус все это, разумеется, величественно отверг, ибо желал, чтобы человек верил свободно, а не по принуждению. Это, конечно, довольно грубое изложение, у Достоевского и поэтичнее, и намного длиннее.

–Погоди, – задумчиво проговорила Анна.– Но ведь Христос, помнится, кормил народ хлебами, разве нет?…

–Так о чем и речь! И хлебами кормил, и лечил, и чудеса показывал! И Достоевский, который на Евангелии гадал, подобно толстой купчихе, разумеется, об этом прекрасно знал и помнил. И бесстыдный Розанов, написавший целую книжку об этой сказке, тоже знал. И Бердяев знал, и все всегда знали. И главное, я сам знал! Только как-то не хотел уличать любимого писателя. А ведь помнил, с детства, с тех пор, как впервые Евангелие прочел. И всегда меня это смущало.

–Что смущало? Чудеса?

–Ну да, чудеса! Ну вот, зачем, думал я, вся эта чепуха нужна Богу? У него что, дел других нет, кроме как безногому инвалиду ногу приделывать? Да пусть он живет без ноги, ему же лучше, а то ему подавать никто не будет! Я уж не спрашиваю, зачем Бог сначала лишил его ноги, а потом опять ее отрастил, допустим, это моему разумению недоступно. Но Богу-то все заранее ведомо! Он же – Бог! Он – творец всего сущего, создавший все на свете, продумавший все законы физики, химии, механики и прочая и прочая! Неужто Он будет плевать в глаза слепому, как то делал Иисус, или из бесноватого дурачка придурь изгонять? Чушь какая! Он ведь если захочет – всех живущих одним разом вылечит. Или, наоборот, уморит. А такие трюки – впору деревенскому колдуну показывать, шарлатану из оперы Доницетти.

–Но может быть, Христос хотел доказать этим, что он – Бог?

–А зачем Богу доказывать, что он – Бог? Да еще подобной ерундой! И никакой свободы Иисус человеку не оставлял. Или веруй или вечно будешь гореть в Геене Огненной. Вот и вся свобода!

–Не знаю, что тебе ответить…

–Скажи, что на твою веру это не влияет.

–Не очень,– улыбнулась Анна.– Хотя в чем-то я с тобой согласна…

–И таких выдумок в романах Достоевского чрезвычайно много, хотя не все они носят патриотический характер. Вот тебе, пожалуйста, еще пример, наугад. В тех же «Братьях Карамазовых» все тот же Иван, умнейший персонаж, который и придумал поэму о Великом Инквизиторе, рассказывает страшную историю, которую он якобы вычитал в газете. О том, как богатый генерал, имевший огромную псарню с сотней псарей, насмерть затравил собаками маленького дворового мальчика. И знаешь за что? За то, что тот, играя, камешком, случайно зашиб ногу любимой генеральской борзой, и та охромела.

–Ужасно! Но почему ты считаешь, что это неправда?

– У тебя есть собака? Нет? Ну ладно, неважно. Скажи на милость, как можно «случайно» подбить собаке ногу камешком? Да еще борзой, самой быстрой в мире собаке? Которую к тому же охраняет целая сотня псарей?

–Слушай, а ведь действительно!.. По-твоему, мальчик сделал это нарочно?

–Думаю, он вообще этого не делал, а всю историю Достоевский выдумал. Ты только представь, какая участь ждала бы этого генерала, если бы подобный случай был действительно описан в газете! Суд, Сибирь или сумасшедший дом. Достоевский любил слезу вышибать из читателя, поражать его в сердобольное сердце. Многих поразил, в том числе и меня. Прямо, как тот мальчик – собаку.

–Жалеешь об этом?

–Нет, что ты! Я думаю, что если бы Достоевский писал о нас, о русских, так, как мы того заслуживаем, он никогда бы не стал великим русским писателем. Не стали бы его читать с такой жадностью. И никакой талант ему бы не помог. И если уж на то пошло, никто бы из наших писателей не стал, включая Пушкина.

–Почему?!

–Потому что правда в России никому не нужна.

–А здесь нужна?

Норов усмехнулся.

–Ты права. Пожалуй, и здесь не нужна,– признал он.

–А тебе нужна?

–А мне нужна! Хотя спроси меня, зачем, я не отвечу…

–А я с твоей мамой иногда по-прежнему созваниваюсь, – вдруг сказала Анна.– Мы с ней подолгу разговариваем. Она – очень умный человек, хотя порой бывает резковата. Но сердце у нее – золотое. Однажды Лев серьезно заболел, нас с ним в больницу положили, так она сама примчалась, тут же с главврачом договорилась, чтобы Льва лучшие специалисты лечили. Чуть ли не каждый день приезжала, пока он не выздоровел…

–Смотри-ка! А мне она ничего не рассказывала.

–Ну, она вообще довольно закрытый человек. Я ее очень уважаю. Замечательная женщина!

–Это правда. Но в разведку с ней все-таки лучше не ходить.

–Почему? Она же не испугается, не подведет!

–Не испугается. Но пристрелит, если заметит, что ты боишься. Жалеть не умеет и слабости не прощает.

–Ты преувеличиваешь! Она сейчас стала гораздо мягче. Я помню ее пятнадцать лет назад – скала, а не человек! Да и ты заметно переменился…

–Волос стало больше или тоже смягчился?

–И то, и другое, – улыбнулась Анна.

–Это, наверное, от радости, что ты прилетела.

* * *

В четырнадцать лет Норов записался в бокс. И для матери, и для сестры и для одноклассников это был дикий поступок. В интеллигентских кругах к боксу относились с презрением, считалось, что это спорт для шпаны из подворотен. В английской школе ребята занимались теннисом, плаваньем, легкой атлетикой; девочки – художественной гимнастикой и танцами. Многие учились музыке или рисованию, но боксом не занимался никто.

Норову давно хотелось научиться драться. Ему было стыдно, возвращаясь вечером, при виде уличных хулиганов переходить на другую сторону улицы, чтобы не получить от них по голове. В те времена подростков с рабочих окраин переполняла агрессия. Дрались много, среди них это считалось доблестью. Бились двор на двор, улица на улицу, квартал на квартал. Рубились беспощадно, зверски: камнями, палками, железной арматурой, велосипедными цепями. Порой доходило до серьезных увечий. Изредка они совершали набеги на центр города, и горе было тем юнцам из приличных семей, которые попадались им в руки. Их грабили, избивали, унижали.

Детские спортивные секции были бесплатными, и осенью, когда в них начинался набор, немало злых, драчливых мальчишек шло в бокс. Тренеры с большим наплывом не справлялись, и чтобы остудить подростков, они, нарушая все учебные предписания, устраивали между новичками бои. Ребята, не обладая должными спортивными навыками, не умея толком защищаться, дубасили друг друга немилосердно, после чего ряды желающих заметно редели.

Норов, зная, что мать не одобрит его выбора, не ставил ее в известность о своем решении. Но ему все равно пришлось признаться, когда после второй тренировки он вернулся домой с распухшим носом и фонарем под глазом. Мать, конечно, устроила ему разнос, требовала, чтобы он бросил «этот тупой мордобой», вернулся в плаванье или занялся чем-то достойным, «как другие ребята». «Ты должен научиться думать головой, а не махать кулаками!» – бушевала она. Старшая сестра, которая уже успела окончить школу с золотой медалью и поступить в медицинский институт, выразительно крутила пальцем у виска: «Паша, ты совсем того, что ли?!…»

Норов, молча выслушав бурные излияния матери, взял из аптечки бодягу и, мрачно сверкнув на сестру подбитым глазом, удалился в свою комнату. К тому времени матери удалось сменить их тесную «двушку» на трехкомнатную квартиру, – в Горздраве приняли во внимание ее стаж, выдающиеся заслуги и наличие у нее разнополых детей. Теперь у Норова и сестры было по комнате, а мать по-прежнему самоотверженно спала на диване в гостиной.

К концу октября в группе бокса осталась лишь пятая часть от тех, кто пришел в сентябре. Норов остался, «перетерпел», как выражался его тренер.

* * *

–Если хочешь отвлечься, могу рассказать тебе кое-что любопытное про твоего приятеля Жерома Камарка,– весело сообщила Анна.– Вчера перед сном успела порыться в интернете. Он, оказывается, маркиз не в полный рост и даже не по пояс, – Ляля, наверное, будет очень огорчена. Титул присвоил его дедушка, который купил замок Камарк и стал называть себя маркизом Камарком. Поскольку титулов во Франции официально не существует, нахального дедушку никто не одернул, тем более что замок он отреставрировал на собственные средства, вложил в него большие деньги, хорошее дело сделал.

–А чем дедушка раньше занимался?

–Дедушка, похоже, был авантюристом, сменил десяток профессий от страхового агента до продавца бытовой техники, но главным его достижением стало то, что он женился на богатой еврейке, вдове крупного коммерсанта. У них был единственный сын – отец Жерома.

–Так вот откуда у Жерома этот палестинский зной в глазах!

–У него, между прочим, и мать еврейка.

–Это – которая возглавляет комиссию по французскому дворянству? Как это по-французски! Французская знать с незапамятных времен смешивалась с богатыми евреями, для них это дело обычное. Поскреби русского аристократа, обнаружишь татарина, поскреби французского, найдешь еврея.

–На покупку и реставрацию замка ушла большая часть бабушкиных денег, а отец Жерома прогулял и свое наследство, и приданое жены, так что бедному Жерому кроме титула ничего не досталось. Папаша разбился на машине, нетрезвый сел за руль; вдова и дети устроили преждевременно усопшему маркизу пышные похороны. Французская аристократия оплакала его кончину.

–Наверное, титул помогает Жерому в его профессии. Одно дело – купить шато у заурядного агента по торговле недвижимостью, совсем другое – у маркиза! Уровень доверия повышается на порядок.

### Глава шестая

В средние века Броз-сюр-Тарн был маленьким городком, но постепенно разросся и теперь насчитывал уже около десяти тысяч жителей, что по французским меркам делало его серьезной административной единицей. Он тянулся вдоль Тарна, километров на пять, выходя на реку древней крепостной стеной, вернее, ее сохранившейся частью.

Через весь его центр проходила широкая полоса парковки для машин, казавшаяся непропорционально огромной для скромных городских размеров. В будни она по большей части пустовала, но по субботам, в рыночный день, здесь в два ряда выстраивались фургоны и прилавки торговцев, покупатели съезжались со всей округи, становилось очень оживленно.

Норов и Анна приехали в начале одиннадцатого; утро вновь выдалось солнечным, день обещал быть теплым, как и накануне. Свободных мест для парковки уже не было ни на стоянках, ни на тротуарах перед домами. Французы обычно не бросают машины, где попало, но рыночные дни составляют исключение, полиция смотрит сквозь пальцы на нарушения.

Зная секреты местных улиц, Норов свернув в проулок, ловко припарковал машину во дворе в двух шагах от рынка, и они с Анной в людском потоке неспешно побрели вдоль рядов. Как ни страшна была угроза пандемии, но французская жизнерадостность брала над ней верх, и атмосфера на рынке царила праздничная. Тут и там активисты раздавали листовки; соседи и знакомые, заметив друг друга, останавливались, целовались и тут же вступали в оживленный разговор, мешая общему движению; их безропотно огибали. Манерные, немолодые гомосексуалисты плыли, держась за руки, бросая высокомерные взгляды на прилавки. Экстравагантные живописные оборванцы курили в сторонке и пили кофе из бумажных стаканчиков, с важностью обсуждая, куда катится мир. Масок не носил никто.

Анна, в больших солнцезащитных очках, с нескрываемым любопытством оглядывалась по сторонам. Повсюду торговали фруктами и овощами, сырами, домашним хлебом, выпечкой, было множество мясных палаток. Между продовольственными прилавками стояли стойки с одеждой, лежали на столах скобяные товары, и рядом – матрасы разных размеров. Большим успехом пользовалась национальная еда: вьетнамская, индонезийская, турецкая, которую готовили тут же и продавали горячей. Пахло пряностями.

–Как много людей! – весело удивлялась Анна. – А это кто – хиппи?

Перед ними неспешно двигалась молодая пара с двумя детьми. Оба были в ярких лохмотьях и сандалиях на босу ногу, их ступни были черными, у парня с головы свисали длинные дреды, женщина была выбрита наголо; руки обоих были покрыты татуировками.

–Наверное, зеленые активисты,– предположил Норов.– У французов не разберешь. Давай их обгоним, а то пахнет от них, как от нестиранных дедушкиных носков. В зеленых мне не нравится, что они – грязнули. Заботятся о всяких там крысах и прочей живности, а на эстетические чувства окружающих им наплевать.

–Но они очень полезные!

–Только уж очень неумные. Идея сохранения природы – правильная, спору нет, но посвящать ей жизнь?… Слишком она растительная, я имею в виду, бездуховная, не требующая размышления. Ты представляешь зеленого с книжкой? Скажем, с Гете или с Монтенем? Я, правда, вообще мало кого представляю в наши дни с Гете или Монтенем…

Он посмотрел на группу молодых феминисток в кожаных куртках, широких юбках и грубых башмаках, с голыми ногами в татуировках, которые с громким смехом агрессивно прокладывали себе дорогу, покривился и заключил:

– Во всяком случае, не этих красавиц.

–А я в школе хотела вступить в Гринпис, в шестом или седьмом классе. Папа был военным, мы жили в маленьком городке, там не было своей организации. Я писала в головной офис письмо, просила меня принять, объясняла, что хочу быть полезной, готова на любую работу. А мне ответили, что пожертвования я могу отправлять по такому-то адресу. Представляешь, школьнице! Ну, откуда у меня деньги?! Я так обиделась и расстроилась!…

–Ты слишком серьезно к этому отнеслась. Но вообще я тебе скажу, быть зеленым в Европе весьма удобно: ты общественно полезен, всеми уважаем, избавлен он необходимости мыться, стирать и думать. Лучше этого – только быть чернокожим транссексуалом, никто против тебя пикнуть не посмеет из страха быть заподозренным в дискриминации. Увы, не всем везет. Я опять-таки, говорю про Европу, не про Россию. У нас такого растерзают.

–Здорово, что никто вокруг не понимает русского. Можно вслух говорить все, что думаешь! Знаешь, у меня складывается впечатление, что для французов поход на рынок – больше тусовка, чем практическая необходимость.

–Ты права. Продукты тут ничуть не дешевле чем в супермаркетах и не всегда лучше качеством; сыры и колбасы так точно хуже. Думаю, рынок для них – многовековая традиция, способ социализации. Не представляю, как они будут жить, если из-за карантина их этого лишат. Обрати внимание: сегодня они целуются реже обычного.

–Ой, а мне показалось, все целуются! Такая милая привычка! И они довольно изящно это проделывают. В них вообще много симпатичного.

Они взяли немного фруктов у знакомого Норову продавца, который положил Анне в подарок лишнее яблоко и апельсин, затем подошли поздороваться к чете, продававшей ароматизированные масла собственного изготовления. Веселый торговец в кепке, пожимая руку знакомым, прыскал после дезинфицирующим гелем на ладонь им и себе. Так же он поступил и с Норовым.

–Такое правило, ква? – сказал он, подмигивая.– C'est drôle. (Смешно).

* * *

Блошиный рынок начинался с другой стороны стоянки, через дорогу. Народу здесь было даже больше, чем на продовольственном. Продавали все подряд: старую мебель, посуду, предметы домашней утвари, детские игрушки, в том числе и сломанные; пуговицы, нитки, старые журналы и фотографии. Покупали редко, но немало народу бродило по рядам и просто глазело.

Анна остановилась возле женщины, у ног которой на аккуратно расстеленном куске целлофана лежали вперемежку самые разные вещицы. Анна засмотрелась на старое, довольно большое распятие: строгий, простой крест, сантиметров двадцати пяти в высоту, и на нем – изломанная болью худая вытянутая фигура страдающего Спасителя, с упавшей к плечу головой и выступающими ребрами. Крест был из темно-коричневого дерева, а фигура – из черненого металла. Распятие странно смотрелось среди раскрашенных фарфоровых слоников, потускневшей кофейной пары, тощих диванных подушек и прочей ерунды.

Анна взяла крест в руку, подержала и вновь бережно опустила на землю.

–Нравится? – спросил Норов.

–Да,– кивнула она.– В нем столько… суровости. Непривычно. Наши совсем другие. Его на стену вешать?

–Да, например, в изголовье кровати. Купим?

–Даже не знаю… Я бы взяла Левушке…

–Bonjour, madame,– обратился Норов к женщине.– C’est combien? (Добрый день, мадам. Сколько это стоит?)

–Bonjour monsieur, – улыбнулась та.– Trente-cinq s’il vous plait. (Добрый день, месье. Тридцать пять).

–Не дороговато? – негромко спросила Анна.– Может быть, поторговаться?

–Здесь не принято. Торгуются на востоке, где цена специально завышается, чтобы потом ее сбросить. Французы просят трезво, больше двух евро она не уступит, а радости ей будет гораздо меньше. Зачем же лишать ее удовольствия?

Женщина с любопытством прислушивалась к их разговору.

–Vous etes d’ou? – спросила она. (Вы откуда?)

–Русские,– ответил Норов.

–Я слышу, что язык славянский, но не смогла угадать. Люблю русский язык, в нем столько музыки!

–В русском? – переспросил Норов.– А мне кажется, что по сравнению с французским, он звучит, как удары топора.

–Ну нет!– засмеялась женщина.– Мне нравится.

Норов отдал ей деньги, она положила распятие в бумажный пакет и поблагодарила за покупку.

–Какое красивое! – сказала Анна, доставая распятие и рассматривая его.– Спасибо тебе. Левушка очень обрадуется. Жаль, что не смогу сказать ему, что это от тебя. Я ведь здесь тайком,– она виновато улыбнулась.– Поехала на конференцию в Москву, и вот – сбежала…

–Зачем ему знать про меня?– пожал плечами Норов.

–Ну как же! – запротестовала Анна.– Я рассказывала ему кое-что… даже довольно много.

–О, ну в таком случае, он знает обо мне больше, чем мои сыновья,– усмехнулся Норов.

–Кстати, как они? Ты с ними видишься?

–Деньги можно перевести и заочно, иной потребности во мне у них не возникает.

–А у тебя в них?

–Наверное, во мне недостаточно выражены инстинкты, которые заставляют считать собственного отпрыска лучше прочих лишь потому, что ты произвел его на свет. Когда я встречаю талантливых молодых ребят, всегда стараюсь им помочь, в том числе и деньгами. Радуюсь, если у них что-то в жизни получается. Я был бы очень рад осмысленному общению со своими сыновьями, но как-то не сложилось. Должно быть, я что-то упустил.

–Сколько сейчас Павлуше лет?

–Скоро тридцать.

–Чем он сейчас занимается?

–Тем же, что и раньше, – ничем. Обдумывает выгодные проекты, на которые ему не хватает денег. Считает, сколько я ему не додал, обижается.

–А Ванька? Ты его очень любил…

–Ванька окончил школу и поступил на юридический.

–Что-нибудь читает?

–Так и не научился.

–Чем интересуется?

–Судя по тому, что он сильно растолстел, – едой.

–Мне жаль,– искренне сказала она.

–И мне,– он криво усмехнулся.

–По-прежнему винишь себя?

–Рад бы свалить вину на кого-то постороннего, да вот только на кого? Парни от разных женщин, а результат один. Значит, все-таки, mea culpa.

Они прошли еще немного и Анна вновь остановилась. На сей раз она заинтересовалась старинной металлической машинкой для измельчения перца. Пожилой француз хотел за нее 20 евро.

Анна нерешительно посмотрела на Норова.

–Можно я все-таки поторгуюсь? – попросила она.

–Можно,– кивнул Норов.– Только не при мне.

Он протянул французу двадцатку, взял машинку и отдал Анне.

–Спасибо, но мне неловко, честное слово. Я тебя разоряю!

–В пух и прах!

–Я бы сама купила. У меня есть деньги.

–Ты купила бы? – хмыкнул Норов.– Не поверю! Ты никогда ничего не покупаешь: только торгуешься и отходишь.

–Потому что цены всегда слишком высокие!

–Или кто-то слишком жадный.

–Я – жадная?! Ничего подобного! Я – очень щедрый человек…

–Самый щедрый в мире после Гаргапона и Скупого рыцаря. Кстати, что ты собираешься делать с этой машинкой?

–Не знаю. Просто поставлю где-нибудь на кухне. Она такая…изящная и совершенно ненужная. Будет создавать мне настроение.

–Первый раз вижу, что ты заинтересовалась чем-то бесполезным. Прежде ты отличалась исключительным практицизмом. Что с тобой творится? Так ты и музыку слушать начнешь, и книги читать.

–Я читаю книги!

–Поваренные?

–Исторические!

–Перестань. Не сочиняй, тебе не идет.

* * *

Анна наклонилась, чтобы посмотреть лежавшие на земле черно-белые фотографии, в древних белых рамках, которые продавал толстый меланхолический француз. Выпрямляясь, она вдруг покачнулась, на мгновенье потеряв равновесие. Норов успел ее подхватить.

–Ой!– пробормотала она.– Прошу прощения.

–Что с тобой?

–Ничего… просто голова вдруг закружилась… – Она попыталась улыбнуться.– У меня бывает. Сейчас пройдет, не обращай внимания…

–Пойдем, сядем где-нибудь.

До спортивного кафе неподалеку она шла, опираясь на его руку. Они сели за свободный стол, она все еще была бледна.

–Тебе не холодно? – заботливо спросил Норов.– Может быть, переберемся внутрь? Или возьми мою куртку, сверху накинешь.

–Нет, нет! Тут так хорошо! Солнце, французы!..

Подошла пожилая официантка, веселая и бестолковая, – то ли пьяненькая, то ли обкуренная марихуаной. Норов попросил бокал вина, а Анна зеленого чаю. Та никак не могла запомнить нехитрый заказ, радостно улыбалась, кивала и повторяла:

–Tres bien.

–Может быть, тебе тоже выпить вина? – спросил Норов.

–Мне в последнее время почему-то не очень хорошо от вина, голова кружится. Тут найдется где сполоснуть лицо?

–Конечно, пойдем.

Внутри кафе все столики были заняты. Перед барной стойкой на высоких табуретах сидели два небритых полупьяных грязных алкаша и о чем-то громко спорили с хозяином. На полу дремала облезлая собака, которая, казалось, тоже не просыхала и не успевала мыться.

Спортивные кафе в маленьких французских городках являются одновременно и самым популярными, и самыми злачными заведениями. Здесь бывает и приличная публика, но много опустившихся, сомнительных личностей, а то и совсем бродяг. Они покупают лотерейные билеты, делают ставки на скачки, которые беспрерывно транслируют по телевизору, и курят на террасе марихуану, стойкий запах которой различим уже на подходе.

–Где туалет? – поздоровавшись, спросил Норов у хозяина.

Алкаши, услышав иностранный акцент, с нескрываемым любопытством уставились на него и Анну. Под их взглядами Анна невольно напряглась и взяла Норова под руку.

–По залу до конца направо,– ответил хозяин Норову.– Там дверь.

Он выразительно посмотрел на алкашей. Один из них кашлянул, поднялся на ноги, качнулся, но устоял. Норов почувствовал, как пальцы Анны на его руке сжались сильнее. Похоже, она ожидала неприятностей.

Алкаш еще раз прочистил горло и произнес хрипло, но учтиво:

–Месье-дам, позвольте я вам покажу.

Анна выдохнула, Норов рассмеялся.

* * *

Когда Анна вернулась на террасу, она выглядела уже лучше.

–Так непривычно видеть подобную вежливость от бродяги,– вспомнила она недавний эпизод.– Какие французы все-таки церемонные.

–Да, в быту они чрезвычайно вежливы и терпимы. Однако стоит правительству поднять на четыре цента цену за литр мазута или выдвинуть идею постепенного увеличения пенсионного возраста, пусть даже в далеком будущем, и вся Франция, негодующая и неистовая, тут же ринется на баррикады. За свои гражданские права французы готовы драться с полицией, крушить витрины, жечь машины, громить государственные учреждения.

–У нас такое представить невозможно!

–У нас все наоборот. Русский человек в быту груб, нетерпелив, агрессивен. Он орет матом на жену и детей, хамит незнакомым и по всякой ерунде лезет в драку, особенно если оппонент уступает ему в габаритах. Но перед властью он вмиг теряет всю дерзость; прижимает уши, трепещет и заикается. Какие нам баррикады! Нас можно вколачивать в землю, вместо шпал, класть сверху рельсы и пускать железнодорожные составы. Мы не издадим ни звука, чтобы там, наверху, кто-нибудь не подумал, что нам не нравится!

* * *

За стол в нескольких шагах от них сели трое пожилых англичан; две женщины и высокий мужчина в бейсболке с каким-то рассеянно-бесшабашным выражением гладко выбритого длинного лица. Все трое были голубоглазы, светлокожи и выделялись среди здешней южной французско-испанской пестроты.

–Hi, Paul! – крикнул мужчина Норову.– How are you?

Женщины тоже повернулись, заулыбались.

–Fine. And you, captain?

–Great, – энергично кивнул англичанин.– Beautiful country, nice climate… but, you know…– он поморщился, неопределенно мотнув головой в сторону рынка. (Отлично. Красивая страна, хороший климат… но, знаешь….)

–I understand, captain. My sincere condolences. (Понимаю, капитан. Сочувствую).

–Never mind,– великодушно отозвался англичанин, взмахивая рукой.– It’s not your fault. However, we should accept the world how it is. (Переживем. Ты в этом не виноват. В конце концов, следует принимать мир таким, какой он есть).

–I’m not sure, captain. (Не уверен, капитан).

Англичанин подумал.

–Me too,– ответил он. (Я тоже).

–Знакомый? – спросила Анна.

–Ричард Гарднер, – ответил Норов. – Превосходный пилот, бывший командир экипажа, двадцать пять лет стажа, сейчас на пенсии. У него тут небольшой частный самолет, он на нем иногда катает друзей. Он и меня пару раз брал за компанию.

–За деньги?

–Да нет, просто не может без неба. Жалуется, что скучно.

–Какие же англичане чудаки! У него кто-то умер?

–Почему ты так решила?

–Ты выразил ему соболезнования.

–Ах, это! Я посочувствовал ему в связи с обилием тут французов.

–Не поняла?

–Ну, это его любимая присказка: Good country, good weather, but too many French. (Хорошая страна, хорошая погода, но слишком много французов).

–Ничего себе! – засмеялась Анна.– Он не любит французов?

–А кто из англичан их любит?

–Зачем же они здесь живут?

–Он же объяснил: красивая страна, мягкий климат.

–Я читала, что англичане недолюбливают французов, но думала, это в прошлом…

–Они их, скорее, презирают.

–Презирают? За что?

–За все. За слабость, за неорганизованность, за неряшливость, за беспорядок в домах. Англичане и французы – очень разные. Дом – отражение мироощущения. Французский дом, он не приспособлен для жизни, это декорация. Английские – совсем другие: они солидные, добротные, красивые, в них продуманы все детали. Отличная система отопления, удобная мебель, большие ванные комнаты… Единственная беда – никаких кондиционеров, англичане их не выносят, хотя летом тут жарит – ужас! Выше сорока градусов порой поднимается. Когда богатые французы покупают дома, они стараются взять их у англичан. Правда, у тех и цена существенно выше.

–Если английские дома лучше, почему ты не снимешь у англичан?

–Во Франции – английский жит? Это неправильно.

–Но удобно!

–Мама в детстве учила меня, что жить нужно не удобно, а правильно!

–Это, наверное, правильно. Но удобно жить – лучше,– она улыбнулась.– А кто эти женщины?

–Та, что поизящнее,– жена капитана, Дженнифер. А крупная дама – Лин, ее подруга. Обе немного говорят по-французски, что вообще-то большая редкость. Англичане, живущие здесь, очень плохо знают французский или не знают вовсе, но считают, что говорить по-французски – это шик. От их французского мухи дохнут. Хуже только французы по-английски изъясняются.

–Странно; жить во Франции и не говорить по-французски. Какой-то очень русский подход к чужой культуре.

–Англичане живут тут обособленной английской жизнью: ходят друг к другу в гости, играют в скрабл, выпивают. Пьют, кстати, весьма крепко, уважаю. Был я пару раз на их вечеринках. Если бы я попытался угнаться за этими двумя почтенными дамами, то через пару часов свалился бы под стол. Они не смотрят французское телевидение, не интересуются местными новостями, французскую политику считают чепухой, бытовые товары для дома, продукты и прочее стараются привозить с собой из Англии. Даже сыр, представляешь?

–Не верят во французское качество сыра?

–Они вообще не верят во французское качество.

–Но ведь французы – лучшие в мире сыроделы?

–Давно уже нет. Кажется, на седьмом месте. И по винам они утратили первенство. Даже круассаны лучше делают за границей, чем во Франции.

–А чем занимаются эти англичане?

–Сдают житы. Тут все сдают житы. Только англичане – англичанам, а французы – французам.

–Не смешиваются?

–Редко. Обрати внимание, они единственные, кто пьет тут вино. Современные французы предпочитают пиво. Это забавно. В тринадцатом веке, когда французы явились в Англию по призыву Иоанна Безземельного воевать с английскими баронами, они были поражены грубостью местных нравов. Их шокировало, что англичане ели на глиняной посуде и пили пиво, а не вино. Это явилось едва ли не главной причиной того, что, бросив гадкого короля Джона, они предпочли вернуться к себе.

–Теперь, получается, наоборот?

–Англичане умеют слушать, интересуются суждением собеседника. Французы спрашивают, не слушая ответов, перебивают, учат. Твое мнение их не интересуют, для них важно высказаться. Включи английские новости, ты увидишь спокойный разговор, прилично одетых ведущих, разумный диалог со специалистом. Французское телевидение напоминает еврейский кухонный междусобойчик. Все кричат, перебивают друг друга, несут, не думая, все что придет в голову. Никому нет дела до другого, и все красуются. Женщины-ведущие непременно хотят выглядеть секс-бомбами, даже если они не были таковыми тридцать лет назад, когда весили на пятнадцать кило меньше. Впрочем, у француженок есть одно существенное преимущество перед англичанками.

–Какое?

–Француженка, может быть, действительно реже принимает душ, но от нее пахнет духами. А от богатой англичанки непременно тянет псиной.

–Псиной?!

–Ну, да. У них же вечно – лошади, собаки. И никаких духов. Натурализм, ква? Лошади, правда, великолепные: в холке высокие, сантиметров 180, подобранные, ноги длинные. Очень похожи на тебя.

От неожиданности Анна округлила глаза.

–Я похожа на лошадь?!

–На породистую. – Норов кивнул, подтверждая. – Ты очень красивая! Статная.

–Спасибо. Сейчас зацокаю копытами от удовольствия. А как французы относятся к англичанам?

–Они их страшно не любят, но неохотно признают их превосходство. У англичан больше денег, а это всегда внушает уважение. Ты думаешь, почему со мной тут все почтительны? Потому что я огромный и умный? Отнюдь. Они принимают меня за миллионера. По их мнению, все русские – миллионеры. Туристический бизнес в этих краях во многом зависит от англичан, без них мелкие лавочники быстро загнутся. Но, так или иначе, а английская колонизация уже заканчивается. Они уже лет десять свои дома повсюду продают.

–Из-за Брекзита?

–Не только. Их пребывание здесь – это историческая традиция, наследие большой культуры, которая умирает вместе со старшим поколением. Собственно, уже умерла. Жизнь тут – не только развлечение, она требует труда, терпения и немалых денег. Сад, уход за домом, всякое такое. Нынешняя английская молодежь равнодушна и к истории, и к культуре, да она, собственно, повсюду одинакова: пиво, тусовка, интернет, жратва. Молодежь охотнее в Испанию поедет; там море, пляжи, дискотеки.

* * *

Плаванье Норов не любил, но с ребятами из группы у него были хорошие отношения, а главное – в глубине души он был очень привязан к Гальке, даже любил ее, но как-то стыдливо, боясь хоть чем-то это проявить или показать. С боксом все было иначе. Азарт острого соперничества возбуждал его. Он любил бой, обязательный страх перед началом, который подкатывал к горлу и который каждый раз нужно было преодолевать; торжество от разгаданного маневра противника; радость точного удара, слепую злость от пропущенного, жгучее счастье победы.

После шести с половиной лет в плаванье, с его изматывающим однообразием, он без труда справлялся с рваным темпом тяжелых тренировок. Ему нравилась постоянная смена заданий: переход от скучной «школы» – отработки ударов перед зеркалом – к «парам», в конце – рутина с мешком и, если повезет, несколько раундов вольного боя. Но атмосферу в секции он переносил с трудом.

Его новые товарищи все без исключения были из самых простых семей, многие – из нуждающихся и неблагополучных. Они не читали книг, плохо учились, сквернословили, их вкусы отличались грубостью, шутки были плоски; оставить похабную надпись в туалете считалось верхом остроумия. Их розыгрыши были жестоки и обидны. Кроме бокса они интересовались только футболом или хоккеем. У каждого из них либо родственник, либо друг чалился на нарах; в уголовниках они видели своих героев, брали с них пример, тянулись в их компании. Музыка существовала для них лишь в виде заунывного блатняка, который они напевали гнусавыми голосами. Среди них не было ни одного, с кем ему было бы интересно перекинуться хоть парой фраз.

В раздевалке нельзя было забывать ценные вещи, – они пропадали, и похитителей никогда не находили. Ребята обирали пьяных на улице и не стесняясь об этом говорили. Если им удавалось поймать в своих «курмышах» чужака, избить его, ограбить и унизить, то они этим хвастались. От подобных историй Норова выворачивало, он не всегда умел это скрыть.

Они с завистью рассказывали о том, как в других спортивных школах тренеры разрешают своим воспитанникам отрабатывать удары на людях в реальных обстоятельствах. Для этого начинающих спортсменов будто бы вывозили к пивнухе, и один из них с пустой канистрой нахально лез без очереди, провоцируя толпу. Возмущенные мужики осаживали зарвавшегося малолетку, он огрызался, ему вешали по шее, и тут уже вступали в бой его товарищи. Мужиков безжалостно метелили; а тех, кто не успел убежать, месили до полной отключки.

Вероятнее всего, это был боксерский фольклор, но подростки в секции верили в него самозабвенно. В доказательство они ссылались на своих старших приятелей, тоже боксеров, которые будто бы имели богатый опыт таких драк. Норов иногда пытался охладить их пыл трезвым упоминанием о том, что взрослые мужики не побегут от подростков, скорее они возьмутся за арматуру, делающую боксерское искусство бесполезным, – но его не хотели слушать.

* * *

С раннего детства приученный матерью к чистоплотности и порядку, Норов с нескрываемым отвращением отворачивался, когда ребята из секции по боксерскому обычаю сморкались на пол, а то и на зеркало, оставляя безобразные подтеки. Он не мог заставить себя даже отплевываться в ведро с водой возле ринга, что на тренировках было обязательным. Когда во время отработок приходилось обнимать потные немытые тела партнеров, ныряя и уклоняясь, вдыхать едкий запах их подмышек, он невольно задерживал дыхание.

О гигиене юные боксеры вообще имели представление самое смутное. Горячая вода в душе часто отсутствовала, с весны по осень ее отключали, и, не желая лезть под ледяную струю, ребята после тренировок не мылись. Насквозь потные майки они, правда, изредка стирали с мылом в умывальнике и сушили их прямо в раздевалке, на батарее, отчего там всегда был тяжелый запах. Бинты они не стирали никогда.

В их характере и повадках была подловатая хитрость, свойственная подросткам с городских окраин. Работая в парах, они, пользуясь промахом товарища, часто норовили врезать ему побольнее. Норов, пропуская намеренные удары, про себя злился, но никогда не отвечал тем же; если ему случалось нечаянно стукнуть партнера слишком сильно, он извинялся. Это неизменно сердило тренера, довольно снисходительного, но на ринге по-боксерски безжалостного.

–Еще раз извинишься, я тебе так врежу, – мало не покажется! – бросал он Норову.– Будешь извиняться – бить не научишься. Пропустил – сам виноват! Это бокс, а не балет, понял, интеллигент?

Тренера звали Василий Сергеевич, но воспитанники почему-то именовали его за глаза Вась-Вась. Худой, сутулый, как все боксеры, с испытующим взглядом исподлобья серых волчьих глаз, в прошлом хороший боец, тренер был аккуратен в быту, всегда чисто выбрит и щеголеват в одежде. Как и все тренеры, он приписывал себе лишние тренировки, чтобы ему не сократили ставку; вывозя мальчишек на соревнования, обязательно кроил на питании и проезде, но к своим обязанностям относился добросовестно.

В группе у него были свои любимцы, с которыми он возился больше, чем с остальными. Норов в их число не входил. Тренер видел, как сильно отличается он от других ребят, надежд на него не возлагал, считал его приход в бокс недоразумением и, кажется, был уверен, что долго тут Норов не продержится. Порой Норов ловил на себе его взгляд, Вась-Вась смотрел на него с любопытством, как на диковинку. Он называл Норова «интеллигентом» и «залетным». Последнее звучало обидно, но Норов терпел. Хуже было то, что «залетный» закрепилось за Норовым как прозвище среди подростков в группе.

### Глава седьмая

Ресторан, принадлежавший Клотильде и Даниэлю, был лучшим в Броз-сюр-Тарне, а, может быть, и во всей округе. Он назывался «Четыре сезона» и выделялся среди других заведений и остекленным дорогим фасадом, и интерьером. Все официанты здесь были молодыми мужчинами, носившими черные брюки и черные рубашки, – в итальянском стиле, ценимом французами. Во время обеда и ужина он всегда был полон, но сегодня народу здесь было даже больше обычного.

Клотильда, не желая терять выручку в рыночный день, не стала закрывать ресторан по случаю дня рождения дочери. С французской практичностью она поставила для своей большой празднующей компании дополнительные столы, расположив их на улице в ряд, чуть сбоку от входа и отгородив их от прочих посетителей переносными подставками с цветочными горшками.

–Черт!– спохватился Норов.– У нас нет подарка для Мелиссы!

–Но весь нас не приглашали на праздник,– возразила Анна.– Мы сядем среди обычных посетителей.

–Мы не можем не поздравить девочку!

–Почему? Мы не обязаны. Хочешь, просто развернемся да уйдем. Пообедаем в другом ресторане или вообще дома…

Но к ним уже приближалась Клотильда, нарядная, красивая, в темно-бордовом открытом бархатном платье ниже колен и туфлях на каблуке. Накинутая сверху черная куртка несколько портила ее безупречную элегантность.

–Поль, Анна! Хорошо, что вы пришли! Рада вас видеть.

Она трижды расцеловалась с обоими.

–Trois fois, a la russe,– весело проговорила она.

От нее пахло дорогими духами. Вырез платья открывал полную грудь, на которой лежало ажурное золотое ожерелье.

–Я оставила вам стол, но лучше присоединяйтесь к нам!

–Неудобно, у вас семейный праздник,– попыталась уклониться Анна.

–Все будут только рады! Пойдемте.

Норов незаметно сделал Анне гримасу, показывая, что они попали в переплет. Та лишь развела руками: что поделаешь?

Гостей, собравшихся на день рождения Мелиссы, было человек двадцать, может, чуть больше, все принаряженные, веселые и оживленные. Франтоватый Даниэль сегодня щеголял в новом жилете; Лиз в светлом платье под расстегнутой курткой и Жан-Франсуа сидели рядом, в середине стола. Жан-Франсуа в пиджаке и рубашке имел куда более респектабельный вид, чем накануне. Неподалеку от стола играли дети; именинницу, очень хорошенькую девочку со светлыми волосами, уложенными локонами, можно было сразу узнать по белому платью и золотой короне на голове.

Лиз и Жан-Франсуа поднялись из-за стола навстречу Норову и Анне.

–Хотите, я посажу вас здесь? – спросила Клотильда.– Лиз, ты позаботишься о Поле и Анне? Жана-Франсуа просить об этом бесполезно, он и о себе-то не может позаботиться…

–Ну почему же? – весело отозвался Жан-Франсуа, тряхнув своим хвостом волос. – Я вполне в состоянии предложить Анне бутылку пива…

–Я позабочусь, не беспокойся,– отозвалась Лиз.

–Даниэль! – позвала Клотильда мужа.– Скажи, чтобы стол, который мы оставляли, Полю и Анне, поставили в конец, – так всем хватит места.

–Может быть, Поль и Анна сядут к нам? – предложил Даниэль.

Он и Клотильда сидели в начале стола, вместе с родителями Клотильды и Жана-Франсуа. Родители Даниэля, к слову, отсутствовали; то ли они жили слишком далеко, в другом регионе, то ли их не позвали.

–Спасибо, мы лучше здесь, с нашими друзьями,– ответил ему Норов, приветственно помахав рукой родителям Клотильды.

– Это Анна и Поль,– объявила Клотильда.– Они из России.

Появление иностранцев, да еще из столь экзотической страны заметно оживило французов. Они сразу заулыбались, желая сказать Норову и Анне что-нибудь приятное.

–Россия! – задорно крикнул с конца стола какой-то молодой мужчина.– Спасибо! Хорошо!

–К сожалению, это все, что я знаю на русском,– прибавил он уже по-французски.

–Отлично! – крикнул в ответ Норов, подражая его интонации.– Бонжур! Водка! Лямуртужур!

–Все, что я знаю по-французски,– заключил он на французском.

Все засмеялись.

–Остальное понятно без слов, – заверил отец Клотильды, пожилой представительный черноволосый мужчина с сединой на висках, поднимая бокал в честь новых гостей.

–Мелисса, дорогая!– позвала Клотильда.– Можно тебя на минутку?

Мелисса подбежала, слегка запыхавшись. Правильными тонкими чертами лица она напоминала отца, но глаза у нее были синими, яркими, как у матери. Ее подруги – две девочки примерно ее лет и мальчик помладше, оставив игру, наблюдали издали.

–Ей сегодня девять лет,– сказала Клотильда.– Поздоровайся с Полем и представься Анне.

–Bonjour, меня зовут Мелисса,– проговорила девочка вежливо.

–А меня – Анна, – Анна протянула ей руку.

Услышав непривычный акцент, девочка взглянула на нее с интересом.

–Анна – из России,– сказала ей мать.

–Очень приятно,– проговорила девочка, пожимая руку Анне.– А я – из Аквитани.

–Мы забыли дома подарок, извини, пожалуйста, – сказал Норов.– Можно мы сделаем его позже?

–Pas grave, (неважно),– отвечала девочка.

–В этом нет никакой необходимости! – поспешно прибавила Клотильда.– Не беспокойтесь.

–Я могу идти? – спросила Мелисса.

Она порывисто шагнула к отцу, потерлась виском о его бородатую щеку и вновь убежала к подругам.

* * *

Отец Клотильды был в хорошем темно-синем костюме, без галстука, в кашне, небрежно завязанном поверх пиджака. Его жена, все еще красивая женщина в длинном пальто поверх платья, с коротко постриженными густыми седыми волосами, даже когда улыбалась сохраняла отчужденное выражение лица. Рядом с ними сидели родители Жана-Франсуа: пожилой мужчина с длинным выразительным лицом, живыми карими глазами и шкиперской бородкой, и очень худая, смуглая женщина, южного яркого типа, с большими черными глазами и деревянными бусами на шее. Мужчины спорили о режиме ограничений, предложенном накануне президентом. Отец Жана-Франсуа горячился, отец Клотильды сохранял ироничное спокойствие. Некоторые из гостей прислушивались к их разговору, – тема была актуальной.

–Этих мер совершенно недостаточно! – убеждал отец Жана-Франсуа.– Они не дадут никакого результата. Необходим строгий карантин, как в Испании.

–Реми, карантин это удар по бюджету! – рассудительно возражал отец Клотильды.– С точки зрения медицины он не поможет, но подорвет экономику.

–Мне кажется, карантин нужно было вводить гораздо раньше,– поддержала Реми его жена.– Правительство, как всегда, упустило время.

–Обрати внимание, как одет отец Жана-Франсуа, – негромко по-русски заметила Анна Норову.– Он в летних сандалиях и толстых шерстяных белых носках! Прийти в таком виде на праздник!

–Франция,– улыбнулся Норов.– Свобода. Деревня. Теперь понимаешь, у кого Ванюша учится стилю? Худая женщина рядом с ним – Ванюшина мать. Ее зовут Шанталь.

–Никогда бы не подумала!

Анна невольно бросила взгляд на Жана-Франсуа, тот заметил это и ответил вопросительным взглядом.

–Я сказал ей, что это твои родители,– пояснил ему Норов.

–А,– Жан-Франсуа улыбнулся, показывая мелкие неровные зубы, и закивал.– Да, это мои старики. Славные, правда? Я не очень на них похож?

–Ну, некоторое сходство есть, – дипломатично ответила Анна.– А чем они занимаются?

–Оба на пенсии. Раньше отец преподавал французский язык в лицее, а мать – учила музыке.

–Значит, любовь к музыке у вас – наследственное?

–О, да. У меня еще трое братьев, все музыканты. Папа сам не играет, но он – меломан. Жить без музыки не может. Он слушает ее больше, чем я.

–Реми написал книгу о гонениях на евреев во время второй мировой войны,– не без гордости вставила Лиз.– Ее издали здесь и перевели в Израиле. Он возглавляет местную ассоциацию, которая расследует преступления нацистов против еврейских детей.

–Немцы здесь преследовали евреев? – спросила Анна.

–Немцев здесь не было,– ответил Жан-Франсуа.– Вишисты. Они пробовали ловить евреев, но в наших краях французы евреев не выдавали.

–Отец мне рассказывал, как бабушку с дедушкой укрывали в своем доме протестанты,– чуть покраснев, прибавила Лиз.– Говорили вишистам, что это их родственники.

–Так поступали многие, не только протестанты,– сказал Жан-Франсуа.– И католики, и атеисты.

–Ваша мать похожа на испанку,– сказала ему Анна.

–Есть немного, – согласился он.– В ней четверть испанской крови. А я? Тоже похож на испанца?

–Копия,– подтвердил Норов.– Вылитый Исаак Альбенис.

–Кто? – переспросила Лиз.

Анна тоже вопросительно посмотрела на Норова.

–Великий испанский композитор,– ответил Жан-Франсуа и с шутливой гордостью расправил узкие плечи.

* * *

–Наша экономика не выдержит длительного карантина, – терпеливо объяснял Реми отец Клотильды. – Ее и без того целый год разоряли желтые жилеты! Трудно сказать, во что обойдется даже один месяц. Я думаю, в десятки миллиардов…

–Причем тут деньги, если на кону человеческие жизни! – возражал Реми с какой-то юношеской пылкостью.

–А я и говорю про человеческие жизни! Про социальные гарантии, расходы на медицину, страховки, пособия. Карантин все это съест. Он уничтожит бюджет. Резко ухудшится уровень жизни, население быстро это почувствует.

–Экономика существует для людей, а не наоборот!

–Опять лозунги, Реми,– улыбнулся отец Клотильды.– Вы, социалисты, их очень любите, но платить за них почему-то должны мы, деловые люди. Кстати, сколько людей, по-твоему, будет спасено введением карантина?

–По подсчетам врачей, тысяч сорок, не меньше!

–То есть, ценой подрыва экономики можно в теории спасти сорок тысяч жизней. Подчеркиваю, в теории. Но во Франции в один месяц умирает больше! И не в теории, а в реальности. Но почему-то это тебя не волнует, не так ли?

–К тому же мы сейчас говорим об очень пожилых людях,– напомнила Клотильда.– С хроническими недугами.

–Каждая жизнь имеет значение! – возмущенно воскликнул Реми.

–Гибнут не только пожилые! – запротестовала Шанталь.– Молодые тоже!

–Очень редко,– спокойно заметила мать Клотильды.– Просто газеты пытаются раздуть из каждого случая целую историю.

–Но ни разу я не нашла рассказа о состоянии здоровья этих безвременно умерших молодых людей! – с иронией прибавила Клотильда.– А вдруг они тоже страдали какими-то хроническими расстройствами?

–Какие французы разные! – заметила Анна Норову.– Мне кажется, мы гораздо однообразнее.

–Мы однородны, ты права,– согласился Норов.– Странность – это признак индивидуальности, таланта. А мы, от президента до тракториста, будто из одной глины вылеплены. У нас одинаковые вкусы, взгляды: пельмени, парады, «ура!», шашлыки на праздники, салат «оливье», одна и та же комедия по первому каналу на Новый год. Зная одного русского, ты знаешь всех. Зная одного француза, ты знаешь лишь одного француза.

Даниэль до сих пор не принимал участия в споре, однако, видя, что семья жены выступает единым фронтом, он решил, что пора проявлять солидарность.

–Реми, признайся, что ты опасаешься за себя? – осведомился он.

Это прозвучало дерзко и не очень вежливо.

–Mais non! – тут же заступился за друга отец Клотильды. – Ты ошибаешься, Даниэль! Реми никогда не думает о себе, он –Дон-Кихот. К тому же он не толстый, не больной и не старый. В отличие от меня.

–Папа, перестань, какой же ты старый! – возмутилась Клотильда.– И совсем не толстый!

–Как обычно, он просто напрашивается на комплимент,– заметила ее мать. – Мужское тщеславие.

–Я уже записался добровольцем в группу, которая помогает пожилым людям с доставкой продуктов! – с торжеством сообщил Реми.

–А ты, Даниэль? – едко поинтересовалась Шанталь.– Ты тоже записался?

–Я?…– растерялся Даниэль.– Я… я еще не успел! Мне как-то не пришло в голову…

–Но ты сделаешь это? – не унималась Шанталь.

–Да, но… Но там одни хиппи,… – Даниэль поморщился.

–Неважно, кто они, – парировал Реми. – Важно, что они помогают людям!

–Если бы ты носил жилеты, как у Даниэля, тебе бы тоже это было важно,– с невинным видом проговорила Шанталь.– Хиппи могут его испачкать.

Даниэль не нашелся, что ответить.

–Не беда,– улыбнулся отец Клотильды.– Кло подарит ему новый.

* * *

–Надо что-то придумать с подарком,– сказал Норов Анне.– Мне неловко.

Анна подумала.

–Может быть, я незаметно отойду и поищу что-то на блошином рынке? Или погоди, у меня есть одна идея…

–Какая?

–Увидишь.

Она поднялась из-за стола и подошла к игравшим в стороне детям.

–Мелисса, можно тебя на минутку?

Мелисса подбежала к ней и остановилась. Анна присела на корточки.

–У тебя есть сережки?

–Да, есть.

–Покажи их, пожалуйста.

Мелисса подняла прядь светлых блестящих волос, открывая маленькое ухо с симпатичной сережкой, из тех, что продаются в магазинах одежды в качестве сопутствующих товаров, по несколько евро за пару.

–Какие милые!– похвалила Анна.– Они тебе очень идут.

–Это папа подарил!– сказала Мелисса с гордостью.

–А мои сережки тебе нравятся? – спросила Анна, поворачивая к ней профиль.

В ушах у Анны было два тонких изящных кольца, большого диаметра в которых нитка белого золота переплеталась с желтой и розовой. Сверху они были обсыпаны мелкой кристаллической крошкой из циркония.

–Они очень красивые, – вежливо ответила девочка.– Это золото?

–Да.

–Настоящее?

–Настоящее,– подтвердила Анна.

Она вынула сначала одно кольцо, затем другое и протянула девочке.

–Держи. Это тебе.

–Мне?! – Мелисса даже отступила, не веря.

Ее подруги, слушали их разговор и с нескрываемым любопытством рассматривали красивую иностранку. При последних словах Анны на лицах девочек выразилось недоумение.

–Это наш тебе подарок, – улыбнулась Анна.– Мой и Поля.

Мелисса переводила взгляд с Анны на сережки в ее руке, не решаясь их взять. Она обернулась на мать, ища ее совета. Клотильда уже спешила ей на помощь.

–Анна! Это слишком! – попыталась протестовать она.– Мелисса не может принять такой подарок.

–Конечно, может,– возразила Анна.– У тебя будет две пары, Мелисса. Позволь я тебе поменяю? Ты немного походишь в этих, чтобы доставить мне удовольствие, а потом, если захочешь, вновь наденешь свои. А еще сможешь носить одну папину, а одну – мою. Тоже интересно.

Мелисса, все еще колеблясь, подставила ей ушки, и Анна аккуратно заменила одни сережки другими. Норов обернулся на Жана-Франсуа, тот, переменившись в лице, сидел, сжав губы.

–Ванюша, она совсем не желала тебя обидеть,– мягко проговорил Норов.

–Да, да, я понимаю,– пробормотал Жан-Франсуа.– Просто…

–Просто ей хочется, чтобы у твоей дочери было две красивых вещи вместо одной,– перебил Норов.

Жан-Франсуа заставил себя улыбнуться. Лиз взяла его узкую кисть в свою большую ладонь. Мелисса тем временем теребила новые сережки и скашивала глаза в безуспешной попытке увидеть собственное ухо.

–Как тебе, мам? Хорошо? – спрашивала она.

Ее подруги взирали на подарок с детским восторгом и завистью. Клотильда сначала поцеловала дочь, затем Анну.

–Trois fois,– растроганно пробормотала она.– Спасибо.

Мелисса побежала к отцу, показывать ему подарок.

Французы за столом были скорее удивлены поступком Анны, чем восхищены. Пока она возвращалась к столу, они смотрели на нее с уважительно-непонимающими улыбками и кивали головами. Отец Клотильды поднял бокал с вином, показывая, что пьет за Анну; его жена сделала то же самое.

– Не слишком деликатно по отношению к Ванюше, но все равно хорошо,– одобрительно заметил Норов Анне.– По-нашему, по-русски. Дорогие сережки-то?

–Какая разница?

–Ну, все-таки…

–Примерно четыреста евро.

–Прилично.

–Я их у Юры купила, нам как раз на работе большую премию дали. Помнишь Юру, ювелира? Мы раньше у него подарки заказывали? Вернее, ты заказывал, а я ездила забирать и расплачиваться. До сих пор к нему заглядываю, когда нужно что-то починить, правда, почти не покупаю, хотя он по старой памяти подарил мне персональную скидку тридцать процентов. Он все время тебе приветы передает…

–Куплю тебе новые! – решил Норов.

–Не надо! Ты мне уже дарил сережки.

–Это когда же?

–Ты не помнишь?! Эх, ты! Я в них хотела приехать, но у них, как назло, застежка сломалась, Юра не успел починить. Ты мне, между прочим, много чего дарил… Вот это кольцо, например.

Она показала ему кольцо с красивым сапфиром.

–Ух ты какое нарядное! Это Юра такое засобачил?

–Ну прям, Юра! Это известная ювелирная фирма! Там внутри есть клеймо. Я его надеваю только по праздникам, а в обычное время храню в сейфе. И с собой привезла в коробочке.

–У меня был вкус. Ладно, кольцо можешь не дарить, оставь себе.


* * *

Между тем, в детской компании назревал конфликт.

По соседству с рестораном Клотильды располагалась недорогая пиццерия, в которой обедал народ попроще и попестрее. Территориальная граница между двумя заведениями условно определялась несколькими кашпо с цветами, поставленными Клотильдой, а пространство перед ними было уже общим, так сказать, коммунальным.

В пиццерии крайний стол занимали две смешанные пары: давно не стираный француз лет тридцати с небольшим, а с ним – приземистая толстая молодая индонезийка, в таком ярком макияже, что ее можно было принять за актера театра кабуки. Компанию им составлял худой подергивающийся араб с бородкой, по виду наркоман, и бесполая француженка, в расстегнутой кожаной косухе, из-под которой со впалой груди свисала грязная майка.

Очень смуглый диковатый мальчик, лет пяти, видимо, сын индонезийской женщины от предыдущего союза, возился с хромой неухоженной собакой. Мать время от времени подзывала его к себе, отрывала руками куски пиццы и засовывала ему в рот. Тот жевал, чавкая, частично проглатывал, частично выплевывал на землю под стол. Мать их с ворчанием подбирала и клала рядом с тарелкой.

Мальчик постоянно поглядывал в сторону Мелиссы и ее подруг, явно завидуя их веселости и желая присоединиться, но не зная, как это сделать. И вот в минуту, когда девочки что-то живо обсуждали, мальчик не выдержал, подбежал к Мелиссе, сорвал с ее головы золотую корону, сделал пару шагов в сторону и остановился, глядя на девочек с вызовом. Мелисса, застигнутая врасплох нападением, растерялась, но ее подруга, светловолосая девочка годом или двумя старше, решительно подошла к мальчику, выхватила из его рук корону и, строго погрозив пальцем, вернулась к своим. Лишенный трофея мальчик посмотрел на мать, плюхнулся на землю и пронзительно заверещал.

Мать вперевалку поспешила на помощь, дожевывая на ходу. Розовые лосины переливались на ее толстых бедрах, раскрашенное лицо было угрюмо. Мальчик, что-то плаксиво выкрикивая, указывал ей на подругу Мелиссы, отнявшую у него корону.

–Ты его ударил! – накинулась на девочку индонезийка с ужасным акцентом. – Он – маленький! Ты его бить! Нельзя бить! Я тоже тебя бить!

Девочка испуганно отшатнулась, выронив корону. Мать, молодая приятная женщина, вскочила из-за стола, но муж удержал ее. Французы, привлеченные резкими выкриками индонезийки, озабоченно смотрели на детей, но никто не решался вмешаться. Норов поднялся и подошел к толстой раскрашенной женщине.

–Bonjour,– сказал он ей.

Та бросила на него враждебный взгляд и не ответила.

–Bonjour, madame! – повторил Норов с нажимом.

Индонезийка молча уставилась на него густо накрашенными черными глазами, такими черными, что зрачок казался неразличимым.

–Вы понимаете по-французски? – поинтересовался Норов, произнося слова как можно отчетливей.

–Я говорить французский! Я – француз! – сердито объявила она и в подтверждение хлопнула себя по толстой большой груди под обтягивающей майкой. Грудь задрожала, как желе.

–Вижу,– кивнул Норов.– Вы, конечно, знаете с какого слова во Франции нужно начинать разговор?

–Я знать слово! – парировала она.

–Какое?

Она опять замолчала, не сводя с него злых накрашенных глаз и пытаясь угадать.

–Со слова «Bonjour»,– подсказал Норов.

Она моргнула и не ответила.

–Не надо кричать на ребенка,– терпеливо проговорил Норов.– Ни на своего, ни на чужого. Это нехорошо. Дети пугаются.

–Он его ударил! – она показала пальцем в сторону сына.

Тот, продолжая сидеть на земле, было замолк, с любопытством наблюдая за происходящим: сначала за грозной атакой матери на девочку, а затем за ее диалогом с Норовым. Заметив интерес к себе, он тут же вновь принялся верещать и хныкать.

–Он понимает по-французски? – спросил Норов у матери.

–Я – француз! – повторила она.

И ее спутник, и другая пара, оставшаяся за столом, смотрели в их сторону и насторожено прислушивались к ее диалогу с Норовым.

– Я уже это усвоил,– успокаивающе заметил ей Норов.– Ты – француз. Liberté, égalité, fraternité. Bonnes manieres. (Свобода, равенство, братство. Хорошие манеры.) В глаза бросается.

Его голос был насмешлив и ровен, и это ее особенно злило.

–Ты француз?! – требовательно спросила она.

–Нет,– улыбнулся он.– Я русский. Enchanté.

–А я – француз!– теперь в ее голосе звучала агрессия.

–Брат, – обратился Норов через ее голову к ее спутнику.– Похоже, у твоего француза небольшая проблема с пониманием. Переведи, ей, пожалуйста, про хорошие манеры и про русских. Мафия, «калашников», ну ты знаешь?..

Но индонезийка уже и сама все поняла. «Калашниковым» во Франции почти официально именуют любое огнестрельное оружие, так что особых пояснений это слово, так же, как и «мафия», не требует. Индонезийка молча схватила сына за руку и довольно грубо встряхнула. Тот сразу успокоился и перестал пищать. Она повела его к столу; по дороге остановилась и исподволь бросила на Норова взгляд, одновременно испуганный и злой.

Норов улыбнулся девочкам, поднял корону, уже надорванную и смятую в перипетиях, и снова водрузил на голову Мелиссы.

–С коронами такое случается сплошь и рядом, – сказал он.– За них всегда воюют.

Та улыбнулась, немного неуверенно.

* * *

Возвращение Норова к столу было встречено напряженным молчанием со стороны французов. Никто не высказал ему одобрения и не улыбнулся, даже мать девочки.

–Tu es voyou, Paul, – покачал головой Жан-Франсуа.– Merci quand même.

–Почему все ведут себя так, будто ты совершил нечто неприличное? – возмутилась Анна.– Ведь ты вступился за девочку!

–Французы до смерти боятся обвинений в расовой дискриминации, даже слов «араб» или «мусульманин» стараются не произносить,– пожал плечами Норов.– Правда, Ванюша?

–Вовсе нет!

–Тогда скажи, кто совершил последний теракт в Париже?

–Террористы.

–Вот видишь,– обратился Норов к Анне.

–En tout cas vous avez raison (В любом случае, вы правы), – твердо сказала Норову Лиз, выражая свое несогласие с мужем и остальными.

Официанты начали разносить горячее.

* * *

В редком потоке машин на дороге показался лихой черный «Харлей»; за ним на некотором отдалении солидно плыл серебристый «мерседес». Оба транспортных средства остановились прямо на пешеходной части, игнорируя запреты и правила.

–Прибыла аристократия,– негромко заметил Норов Анне.

–Ляля и Брыкин? – улыбнулась Анна.

–Они – аристократы духа.

Жером, снимая шлем, слез с сиденья, будто рыцарь – с седла лошади. Из лимузина появились Брыкин и Ляля.

–Русские? – спросил Норова Жан-Франсуа.

–Разве не видно?

–Жером! – просияв, воскликнула Клотильда, срываясь с места.

–Ты никогда меня так встречала! – упрекнул Норов Анну.

–Ты имеешь в виду, что я не кричала «Жером»? Но ты же не «Жером»!

–Но ты могла бы кричать: «Не Жером!».

–Я вообще стараюсь не кричать. К тому же ты не приезжал в офис на мотоцикле.

Брыкин в черной расстегнутой куртке с мехом норки внутри подошел к Норову и дружески обнял его.

–Классно, что вы здесь! А мы с Лялькой едем, гадаем: там они – нет?

Ляля, очень эффектная в обтягивающих кожаных джинсах, обтягивающем ярко-желтом джемпере и белом полупальто, чмокнула возле щеки Анны, не дотрагиваясь накрашенными губами, чтобы не испачкать помадой.

–Жером Камарк,– не без гордости представила Клотильда.

Сладко-почтительные улыбки на лицах гостей говорили о том, что они знают, кто такой Жером Камарк, и им льстит его присутствие за их столом. Жером с достоинством сделал полупоклон и, в свою очередь, представил всем Лялю и Брыкина, назвав их своими русскими очень важными друзьями. Последнего он мог бы и не прибавлять: и о национальности прибывших, и об их важности было нетрудно догадаться по их одежде и «мерседесу». Улыбки французов сделались еще слаще и почтительнее.

Ляля улыбнулась гостям и помахала рукой.

–Про нас, что ли? – спросил Брыкин Норова.– Че он там говорит?

–Что ты важный человек,– ответил Норов.

–А, ну это ладно,– снисходительно согласился Брыкин.– А то вдруг ляпнет че-нибудь, я ж не врубаюсь…

Он повернулся к Жану-Франсуа и Лиз.

–Извиняюсь, вы не могли бы подвинуться? – по-русски обратился он к ним.– Пардон, конечно. Бонжур, кстати. Просто нам рядом с ребятами сесть охота. Паш, скажи им.

Официанты, следуя указаниям Даниэля, уже несли им стулья и приборы. Переводить просьбу Брыкина не пришлось, Жан-Франсуа и Лиз догадались сами. Они сдвинулись, уступая место прибывшим, и это пришлось сделать всем остальным. Жером, воспользовавшись тем, что Даниэль вышел из-за стола, чтобы отдать распоряжения, бесцеремонно занял его место между Клотильдой и ее отцом.

–Чем тут кормят-то? – спросил Брыкин, оглядывая стол.– Фуагрой, что ль? А на горячее что? Я, между прочим, голодный, как волк!

Он заглянул в тарелку Норова и подвигал своим большим кривым носом, принюхиваясь.

–Баранинка? Путевая, нет?

–Отличная,– заверила Анна.

Подошедший официант осведомился у Брыкина и Ляли что они предпочитают: рыбу или мясо.

–Мне баранинку,– попросил Брыкин.– А Ляльке – рыбку. Она же вечно на диете.

Многие русские предпочитают называть еду любовно-уменьшительными именами, бессознательно выражая то чувство нежности, которое она у них вызывает, и попутно подчеркивая, что едят они меньше, чем думают окружающие, глядя на них.

–На сегодня диета отменяется!– объявила Ляля.– Мне тоже баранинки охота.

–Гляди, только не это! – предостерег Брыкин, разводя руки на полметра от бедер.– Не того!

–Ко мне не пристает!– возразила Ляля.– Утром пробегусь километров шесть, разом все слетит.

–Что празднуем-то? – обратился Брыкин к Норову.– Жером мне что-то объяснял, но я не понял. Вроде, чей-то день рождения?

–Вон той девочки,– ответил Норов, указывая глазами на Мелиссу.

–Блин! А я без подарка.

–Жером тоже без подарка,– заметила Анна.– Но его это не волнует.

–Ему можно, он – маркиз, а мне, как говорится, Коран не позволяет,– возразил Брыкин.– Ляльк, ну и че делать?

–Да дай денег и всех делов! – не задумываясь, предложила Ляля.

–Сколько, сотку? Две? Три?

–Да они тут все облезут с трех сотен! – возмутилась Ляля.– Сто – выше крыши!

–Сотня – несерьезно,– поморщился Брыкин и полез в барсетку за деньгами. – Скажут еще, что русские – жмоты, на подарке решили закроить.

Достав толстую пачку купюр по сто евро, он отделил три, потом одну вернул на место.

–Две дам, – решил он.– Три – много.

–Правильно! – поддержала Ляля.– А лучше – сотню.

–А давать-то как? Прям так, что ли?

–Конечно! Двести – они всегда двести, им все рады.

–Подожди, я спрошу у Даниэля, может быть, у него найдется конверт,– сказал Норов.

Даниэль, оставленный без места, в это время стоял чуть в стороне, решая, где ему сесть. Норов, поднимаясь, перехватил его ненавидящий взгляд, направленный на Камарка, который уже что-то непринужденно рассказывал отцу Клотильды. Клотильда при этом весело смеялась.

–Как думаешь, он догадывается? – спросила Анна. Она тоже заметила эту сцену.

–Похоже, не догадывается, а знает.

И он направился к Даниэлю.

* * *

–Мы с утра кое-какие домишки присматривали,– принялся рассказывать Брыкин, когда Норов вернулся.– Жером нам показывал.

–Вы же уже выбрали шато!– удивилась Анна.– Или оно вам разонравилось?

–Да не об нас речь, хочу сюда ребят из Москвы затянуть, – объяснил Брыкин. -Я же не смогу сам этой херней заниматься, ну виноградом этим, вином, – у меня в Москве дел по горло. Я здесь подолгу торчать не буду: прилетел-улетел.

–Я что ли одна тут буду крутить? – живо откликнулась Ляля.– Я тоже в Москву хочу!

–Я ж тебе тысячу раз говорил: выбирай: либо шато, либо – Москва. За виноградником по-любому пригляд нужен. Поливать, обрезать, урожай собирать, разливать, продавать, короче – дел хватает!

–Ага! А ты в это время будешь телок снимать!

Брыкин хохотнул, довольный ее ревностью.

–Ну вот еще! – запротестовал он, подмигивая Норову.– Делать мне что ли больше нечего? У меня, Паш, такая мысль: чтоб Лялька одна тут не скучала, надо ей компанию обеспечить. Заодно, может, агенство по недвижимости откроешь на пару с Жеромом, слышь, Ляль? Он же по всей Франции домами торгует, ему русские клиенты нужны, он сам все время говорит. А если ребятам тут понравится, они своих жен привезут, подруг, всем только веселее будет. А то на Кот Дазюр целая колония русская, а тут – никого!

Живые карие глаза Норова потемнели. Мысль о появлении русской колонии не вызывала в нем энтузиазма.

–Нашли уже что-нибудь подходящее? – спросила Анна.

–Ищем,– ответил Брыкин.– Приличных домов тут в продаже мало. В основном – так, ерунда. Не дороже трехсот пятидесяти, ну, от силы четырехсот.

–Четыреста тысяч – тоже неплохо,– заметила Анна.

–Херня! – решительно ответил Брыкин.

–На четыреста тысяч в Москве вообще ничего не купишь,– поддержала Ляля.

–Сортир на Рублевке,– сказал Брыкин, и они с Лялей рассмеялись.

–Как вчера прошел ваш ужин? – продолжала Анна светскую беседу.

–Нормально покушали,– кивнул Брыкин.– Хороший ресторан. Я мясо брал, а Лялька рыбку. И подают так интересно… Ну, я имею в виду сервируют… Ляльк, покажь, ты же сфоткала?…

–Щас,– Ляля полезла за телефоном, потом принялась искать в галерее нужные снимки.– Где же тут у меня? Так, это я сегодня дома фотографировала…. А вот! Наше шато, глядите!…Чудо, да?!

–Да ты шато потом покажешь! – нетерпеливо перебил Брыкин.– Ты сперва покажи, что мы вчера кушали…

Ляля скорчила гримасу и вновь принялась листать.

–Вот нашла! – она повернула к Анне монитор с изображением блюд.

–Да, интересно,– сдержанно проговорила Анна.

–А вот антре,– продолжала Ляля.– Тоже нормально, да? Глядите, какие порции малюсенькие! Даже стремно.

–А десерт сфоткала? Шоколадный? – напомнил Брыкин.– Я сказал тебе, чтоб сняла…

–Да сняла, сняла… Вот он. Мильфей шоколадный. Первый раз такой видела.

–Глянь, Паш,– подтолкнул Брыкин Норова.– Ты че не смотришь?

–Меня не вдохновляют фотографии с едой,– поморщился Норов..

–Почему? – удивился Брыкин.– Тебе че, не интересно что ли? А мне вот интересно! Всегда фоткаю. Ляльк, а ты в Лондоне помнишь ресторан? – оживленно продолжал он.– Суши мы там кушали? Там еще актер был с Голливуда… этот… забыл его фамилию…. Который кофе рекламирует…

–А! Клуни! – воскликнула Ляля.– Конечно, помню. Я его там сфоткала втихаря. Сейчас найду…

–А суши сфоткала? – не унимался Брыкин.– Суши там, – спасу нет! Я лучше нигде не кушал. Караул, блин! Но дорогие зараза. Три фунта штучка, мы с Лялькой после считали. Охереть, да?…

–Четыре!– уточнила Ляля.– Даже четыре десять, где-то так. Вот, нашла. Паш, гляди…

–Нам пора домой,– перебил Норов, обращаясь к Анне.

–Куда собрался?! – возмутился Брыкин.– Не, я тебя не пущу! Даже думать забудь! Че нам тут без вас торчать, даже слова ни с кем не скажешь! Ну, не хочешь о еде, давай о бабах!

–Я тебе дам о бабах! – шутливо погрозила ему кулаком Ляля.

* * *

В пятнадцать лет при росте в 168 сантиметров Норов весил пятьдесят девять килограммов. Вась-Вась заставлял его сгонять несколько кило, чтобы он мог выступать в более легких весах. Сгонка давалась Норову трудно, после нее у него порой кружилась голова, но тренеру он об этом не говорил. Впрочем, главная проблема заключалась не в этом, а в том, что для легких весов ему не хватало скорости.

Реакция у него была хорошей, но не молниеносной. Он был приучен думать головой, тогда как в боксе нужно уметь думать ногами и руками, а голова – это всего лишь цель, в которую попадают, если ее своевременно не спрятать. К тому же он был слишком импульсивен и прямолинеен; при первом же пропущенном ударе терял хладнокровие и лез в размен.

Легкие и быстрые от природы противники подскакивали к нему, пробивали короткую серию, «просыпали горох», как это называлось в боксе, и тут же отскакивали. Их удары он держал, но очки шли им.

Накануне каждого соревнования Норов страшно волновался, терял сон, в результате чего выходил на ринг слишком взвинченный. В боксе поражение особенно болезненно: сначала тебе задают трепку, а потом еще судья под приветственные крики зала поднимает руку твоему обидчику. Воспоминания о проигранных боях мучили Норова неделями и месяцами.

Он был одним из двух «мухачей» в секции, и более тяжелые ребята относились к нему пренебрежительно. Норов злился про себя, но переломить ситуацию не мог. Он очень старался, много работал, но у него не шло, в нем не было свободы, необходимой первоклассному бойцу, он слишком зажимался. Через полтора года после начала занятий боксом из семи зачетных боев три было им проиграно. Это был плохой результат.

На каждом занятии Вась-Вась забирал одного из мальчиков для индивидуальной работы и, «держа на лапах», исправлял ошибки. Такие уроки ценились подростками высоко, как награда. С наиболее способными ребятами тренер работал каждую неделю, а то и по два раза. Норова он брал на «индивидуалку» не чаще раза в месяц. В сущности, было ясно, что с боксом надо завязывать, но он все равно не бросал.

* * *

–Каково ваше мнение относительно карантина? – поинтересовалась Шанталь у Камарка.

–У нашего правительства нет своей стратегии, – пожал плечами Камарк.– Оно следует примеру других стран.

–Ну, не всегда стоит изобретать новое,– заметил отец Клотильды. Республиканская партия, влиятельным членом которой он являлся, поддерживала правительство.

–Вы тоже так считаете? – настаивала Шанталь.

Камарк, видимо, не желая спорить с отцом Клотильды, уклонился от прямого ответа.

–Я думаю о своей маме,– проговорил он, с той многозначительностью, которую французы и евреи умеют придать тривиальности.

–Сколько ей лет? – сразу заинтересовался Реми.

–Семьдесят пять.

Реми кивнул с пониманием:

–Да, она в зоне риска.

–Твой отец, кажется, готов сочувствовать всем подряд, – негромко проговорил Норов Жану-Франсуа.– Даже Камарку.

–Он такой,– с улыбкой согласился тот.

–То есть, ты – за карантин? – задорно спросила Клотильда Камарка.– А вот Поль – против!

Видимо, ей хотелось поддразнить Жерома. Все взгляды обратились на Норова. Ему совсем не хотелось ввязываться в дискуссию. Он сделал неопределенное движение, не подтверждая, но и не отрицая. Но Клотильда не унималась.

–Вчера ты сказал, что считаешь его вредным, помнишь?

На лицах французов отразилось удивление. Норов почувствовал легкую досаду и на Клотильду, и на ее гостей.

–Просто я не в такой степени гуманист, как месье Камарк,– сдержанно ответил он.

–Вы не разделяете гуманистических взглядов? – с иронией поднял одну бровь Камарк.

–Как вам сказать? Вы готовы ради своей престарелой мамы запереть на замок все население Франции и, по-вашему, это гуманно. Я так не считаю.

–Разве ради своей матери вы не сделали бы то же самое?

–О, нет. И я бы не сделал, и она бы не позволила.

–Почему, Поль? – удивилась Клотильда.

–Убежденная коммунистка. Считает, что человек существует для общества, а не наоборот.

–При всем уважении к твоей маме, Поль, я бы не хотела жить для общества,– засмеялась Клотильда.

–Такой подход в истории обычно плохо заканчивается, – поддержал ее Камарк. – Революцией и убийствами.

–Как и гуманизм,– пожал плечами Норов.– Террору большевики учились у якобинцев.

–Французы – народ импульсивный, но непостоянный,– заметил отец Клотильды.– Они могут отдать за общее благо жизнь, но жить ради общества? – он с улыбкой покачал головой.– Для этого они слишком непостоянны.

–У современных французов вообще иное отношение к человеческой жизни, чем у прежних марксистов, – сказал Камарк.– Мы умеем уважать чужую индивидуальность. Человек для нас – не безликая рабочая единица. Он – индивидуум, космос.

При этих словах французы, чувствительные к пафосу, закивали, выражая согласие.

Жан-Франсуа почувствовал в словах Камарка скрытую колкость в адрес Норова и счел своим долгом вмешаться.

–Русские люди не виноваты в том, что так случилось,– подал он голос.– Они пострадали от коммунистов больше всех.

–Это был их выбор,– усмехнулся Камарк.

–Нельзя винить целый народ, – возразил Реми.– Их обманули. Гитлер тоже поначалу обманывал евреев, прежде чем с ними расправиться. Некоторые богатые евреи-промышленники, не разобравшись, наивно поддержали его, и что он с ними за это сделал?! Вот и русские люди заплатили за свою веру в коммунизм.

Норов посмотрел на Камарка. Тот улыбнулся ему в своей вызывающей манере. Так же он улыбался ему тогда, на дороге.

–Вы правы, мы действительно гораздо меньше дорожим жизнью, и своей, и чужой,– согласился Норов. – Наверное, поэтому мы в сорок первом не отдали Москвы…

Удар был чуть ниже пояса, но очень чувствительный. Все, сидевшие за столом, поняли намек. Сдача немцам Парижа в 1940-м году до сих пор воспринимается французами как национальная трагедия и вызывает болезненные переживания.

Камарк сощурил глаза, улыбка на его лице стала злее.

–Я читал, что под Москвой вы использовали заградительные батальоны? Позади солдат лежали пулеметчики и стреляли при отступлении, не так ли? Та-та-та!

Он показал руками, как строчат из пулемета. Норов тоже заставил себя улыбнуться.

–Заградительные батальоны были лишь частью нашей стратегии,– кивнул он. Он нарочно говорил «нашей», и «мы», чтобы сильнее разозлить Камарка. -Мы еще отправляли в концлагеря семьи попавших в плен наших бойцов.

–Какая жестокость! – вырвалось у одной из женщин.

–Кстати, в конце войны мы не расстреливали дезертиров, мы их вешали.

Он обвел глазами французов; они были шокированы. Он улыбнулся.

–Господи, Поль, неужели это правда?! – воскликнула Клотильда.

–Это производило большее впечатление, чем расстрел. А как мы разминировали минные поля без саперов, знаете? Просто гнали по ним пехоту. Жуков уверял Эйзенхауэра, что так быстрее. Эйзенхауэр до конца жизни не мог прийти в себя. А как брали города к революционным праздникам, без подготовки, чтобы порадовать товарища Сталина, слышали? Сотни тысяч русских людей заплатили за это своими жизнями. Мы не стояли за ценой.

–Вы этим гордитесь? – с презрительным недоумением осведомился Камарк.

–Тем как мы вели войну? О, нет. Нашей способностью умирать – да. На той войне погибли два моих деда, один – родной, другой – двоюродный. Оба – офицеры; артиллерист погиб в сорок втором, летчик – в сорок третьем. Родному, артиллеристу, было двадцать семь, двоюродному двадцать четыре. Моя мать не знала своего отца, росла без него, моя бабка лишилась обоих сыновей.

–Сочувствую, Поль,– проговорил Реми искренне.

–Мне или им? Им повезло…

–Повезло, что убили?! – Клотильда не верила своим ушам.

–Это же славно – умереть молодым за родину! Звонко. Я им завидую. Нет, месье Камарк, за их спинами не лежали пулеметчики, они не слышали позади себя «та-та-та», как вы тут артистично показали. Родной дед, артиллерист, вообще пошел на фронт добровольцем. Он был строителем, у него имелась «броня» – защита от службы.

Норов взглянул на Реми и великодушно прибавил:

–Он поступил, как Реми…

Реми даже легонько дернулся от столь неожиданного заключения.

–Ну, нет! – пробормотал он.– Тут нельзя сравнивать. Одно дело – война… Я же так не рискую…

За столом наступило неловкое молчание. Французы были смущены и в замешательстве.

* * *

Камарк отпил вина, то ли выигрывая время, то ли, чтобы дать улечься впечатлению, произведенному словами Норова. Он явно не привык проигрывать в споре.

–Тем не менее, в вашей истории был эпизод, когда вы отдали Москву,– напомнил он. – Великий Наполеон был в вашей столице.

Французы сразу оживились. Наполеон в той же степени является воплощением национальной гордости французов, как Иисус Христос – для русских.

–Москва в то время не была столицей России, – поправил Норов.– И мы ее не отдали. Мы ее сожгли. Дотла. Знаменитые церкви, великолепные дворцы, золоченую мебель, дорогие ковры, роскошные меха, старинные иконы, бесценные картины, статуи, – все! Не берусь даже сказать, сколько бы это могло стоить на нынешние деньги. Триллион? Два? Вы, должно быть, читали воспоминания французских офицеров, побывавших в том походе? Могу одолжить, у меня есть на французском. Они были потрясены беспощадностью московского пожара. Особенно тем, что мы бросили погибать тысячи раненных, которых не успели вывезти.

–Вы бросили раненых? – ужаснулась Клотильда.

–Не успевали их вывезти.

–Какое варварство! – не удержался Камарк.

–Именно так и сказал Наполеон, когда пожар вспыхнул. Его солдаты, едва придя в себя, бросились мародерствовать,– теперь Норов намеренно избегал говорить «французы», употребляя вместо него слово «солдаты». – Тащили все ценное, тележками и повозками. Ну, там было, чем поживиться! Уходя, Наполеон приказал в отместку взорвать Кремль; довольно мелочно со стороны великого завоевателя, вы не находите? Он считал варварством то, что делают другие, но не он сам. Весьма французский взгляд на вещи, позволю себе заметить. Но Кремль устоял; все-таки – это Кремль. Кстати, когда мы два года спустя вступили в Париж, мы не тронули там ничего. Не разбили ни фонаря, ни окна; не забрали ни лошади, ни курицы; ни бутылки вина, ни головки сыра. Мы не мародерствовали, не грабили, не насиловали. Один русский граф, по фамилии Воронцов, заплатил долги нашей армии. Причем, не только трактирщикам и владельцам домов, в которых русские останавливались на постой, но и содержателям притонов, поставлявшим проституток. Он совершенно разорился при этом, но не хотел оставлять пятна на русской чести…

–А я и не знал! – поднял густые брови отец Клотильды.– Какие замечательные подробности! Обязательно почитаю об этом. А ты слышал? – спросил он Реми.

– К сожалению, нет,– виновато развел Реми руками.– Прости, Поль, мое невежество. Как ты говоришь, фамилия графа?

–Воронцов. В Париже улица названа его именем. Его позже высмеял Пушкин, который ухаживал за его женой.

–Браво! – с чувством произнес отец Клотильды.– Браво! Не Пушкину, конечно, а Воронцову! Русские не умеют ценить жизнь, потому что они умеют ценить честь. Так, Поль?

–Случается и нам совершать что-то достойное, – согласился Норов.

–Только не в Берлине, верно? – саркастически произнес Камарк.– Уж там вы отыгрались! И грабили, и убивали и насиловали!

–Да, погуляли,– подтвердил Норов.– Одна к двадцати.

–Одна женщина – на двадцать солдат, вы хотите сказать?!

–Нет, одна изнасилованная немка на 20 изнасилованных и убитых русских женщин. Мы немок не убивали. Мы не убиваем женщин. Кстати, вы знаете, сколько русских погибло, участвуя в вашем «Сопротивлении»?

–Нет, скажите,– улыбка все еще бродила на губах Камарка, но уже без прежней уверенности.

–Русские воевали в «Сопротивлении»?– удивился отец Клотильды.

–Ну как же! – с укором отозвался Реми.– Во Франции жило очень много русских эмигрантов.

–Это были их дети, второе поколение эмиграции. Французы не давали им гражданства, но они все равно пошли воевать добровольцами. Их погибло около восьми тысяч…

–Как много! – вздохнул Реми.– Получается, каждый двенадцатый от общего числа.

–Интереснее другое. Если соотнести по национальностям количество воевавших в «Сопротивлении» с убитыми, то получится, что мы, будучи здесь изгоями, погибали за Францию в три раза чаще, чем французы. Вам, наверное, покажется это глупым, месье Камарк?

Отец Клотильды поднялся, давая понять, что считает спор законченным.

–Предлагаю выпить за наши народы! – торжественно провозгласил он.– За русских и французов! За их великую культуру и историю!

Гости одобрительно зашумели, вставая.

–Ни хера не понял! – озабоченно признался Брыкин Норову, чокаясь бокалом с соседями.– Ты по-французски шпаришь спасу нет! Лучше, чем я по-русски! Я вижу, вы с Жеромом закусились, а из-за чего, не догоняю. Пьем-то хоть за что?

–За Россию! – нетерпеливо ответила ему Ляля.

–А, ну тогда – другое дело! – Брыкин приосанился.– За Россию – мы всегда! А может, мы им песню споем? Как ты, Паш? Ань, Ляльк, давайте, а? Врежем им, сука, по-нашему! Эту, про офицеров! «За свободу, за Россию, до конца!».

–Лучше не надо! – прервал его Норов.

–А че ты сразу «нет»?! Самое оно! Я вот только слов дальше не помню…

–Тем более.

Гости между тем опустились на свои места, немного растроганные и весьма довольные, будто сделали важное и полезное дело.

–Ты их нарочно дразнил, да? – тихо спросила Анна Норова.– Ведь ты же против всей этой жестокости! Сколько раз я от тебя слышала, что ты ее не выносишь…

–Но еще больше я не люблю, когда французы ругают Россию,– так же тихо отозвался Норов.

–А сам Россию все время ругаешь!

–Это – другое дело. Я ругаю, потому что люблю, а он – потому что не любит.

* * *

В пятнадцать лет Норов был беспросветно несчастлив, как бывает несчастлив человек только в юности.

Он был влюблен в девочку, учившуюся двумя годами старше, в выпускном классе. Стройная, сероглазая, изящная, кокетливая, в очках, ей шедших, с родинкой на щеке, насмешливая и остроумная, она всегда была в центре общего внимания. На переменах в коридоре или школьном дворе Норов видел ее в окружении одноклассников, слышал их смех в ответ на ее веселые реплики, и страдал от невозможности стоять с ней так же близко, говорить и смеяться, глядя в ее серые глаза. Она его не замечала, – он был для нее слишком юн.

Он мечтал о том, как они когда-нибудь где-нибудь вдруг ненароком окажутся совсем рядом, например, в переполненном автобусе, и он решится и заговорит с ней. У него даже было заготовлено несколько фраз, которые должны были, по его мнению, произвести на нее впечатление, но такого случая никак не представлялось, а когда он все-таки оказывался поблизости, на него нападала робость. Он не мог ни двинуться, ни раскрыть рта.

После занятий, следуя за ней на почтительном расстоянии, он провожал ее до дома; несколько раз незаметно проскальзывал за ней в подъезд и смотрел, как она поднимается по лестнице. Он знал, что она живет с родителями в трехкомнатной квартире, знал номер ее квартиры и рассчитал окно ее комнаты на четвертом этаже. После тренировки он, усталый и измочаленный, ехал не домой, а к ней, и, если ее окно было темным, то он подолгу ждал неподалеку от подъезда. Она готовилась поступать в медицинский институт, занималась на вечерних курсах, возвращалась поздно и грузный высокий лысый отец иногда встречал ее на остановке.

Когда в сумерках возникала ее легкая стройная фигурка в короткой юбке, спешившая к дому, сердце Норова срывалось и начинало бешено колотиться. Она исчезала в подъезде, через некоторое время в ее окне зажигался свет, изредка мелькал ее силуэт за темно-зеленой тяжелой шторой, и ему становилось хорошо и одновременно щемяще грустно от своего одиночества. Он писал стихи о любви, неровные и порывистые, должно быть, плохие, и никому их не показывал.

К безнадежной любви прибавлялись неудачи в спорте. Побед у него было больше, чем поражений, однако каждое поражение он воспринимал болезненно, забыть не мог, и победы на их фоне меркли. И еще его нестерпимо терзала социальная неудовлетворенность.

Он довольно много и неразборчиво читал по ночам, крадя время у сна. Стараниями матери у них дома была приличная библиотека, но он еще брал книги у одноклассника, чья мать была директором магазина, и в их квартире целые полки были заставлены собраниями сочинений и редкими подписными изданиями, распределявшимися только по блату.

Чем больше он читал, тем сильнее росло его раздражение от тусклой, грубой, унылой действительности. Он не понимал, как люди могут верить в потоки лжи, звучавшие по телевизору, как могут не замечать, что их бессовестно обманывают. Порой в нем все клокотало от ярости, он ненавидел ложь и несправедливость, царившую повсюду, он был готов взбунтоваться против строя, бороться, драться. Но как?

Дома он часто срывался и ссорился с матерью, в школе дерзил учителям; с одноклассниками держался насмешливо и вызывающе. Он стал хуже учиться и пропускать занятия.

Ему хотелось послать все к черту и уехать куда-нибудь подальше. Но куда он мог уехать, без профессии, без образования? Невозможность хоть что-то изменить в своей жизни часто приводила его в отчаяние, иногда он даже думал о самоубийстве.

* * *

Осенью девушка, в которую он был влюблен, окончила школу и поступила в медицинский институт. Почти сразу она начала встречаться со взрослым юношей, наверное, тоже студентом. Высокий, красивый, с дерзкими усами, к тому же модно одетый, он часто провожал ее домой после занятий.

Карауля возле ее дома, Норов видел, как они, весело болтая, заходят в ее подъезд и поднимаются по лестнице. Он задыхался от ревности и ненависти к сопернику, даже не подозревавшему о его существовании. Когда тот через некоторое время выходил из подъезда и, насвистывая, беспечно шел к остановке, Норов испытывал жгучее желание броситься на него и избить, как собаку, разбить в кровь его красивую рожу, сломать ему нос, выбить зубы. Сейчас, когда он занимался боксом, он бы смог это сделать, несмотря на то, что парень была больше и тяжелее его.

Как-то промозглым осенним вечером Норов, по обыкновению торчал возле ее подъезда, ежась от холода и мелкого дождя. Была суббота, свет не горел ни в одном из окон ее квартиры, значит, дома никого не было, все куда-то уехали. Наконец она появилась вместе со своим студентом. Оба были веселыми, оживленными, несмотря на отвратительную слякотную погоду, должно быть, возвращались из компании, а может, из кино. По дороге студент обнимал ее за плечи, и сердце Норова упало, – раньше тот не позволял себе подобного; она ему не позволяла. Они вошли в подъезд, а Норов остался снаружи.

Через некоторое время зажегся приглушенный свет торшера в ее комнате, остальные окна оставались темными. Кровь ударила в голову Норову. Что они делают в квартире одни, без родителей? Пусть он скорее уходит!…

Летом, в спортивном лагере у него бывали тайные ночные свидания с девочками из соседнего пионерлагеря. После отбоя, сбежав от надзора вожатых, он, не замечая назойливых комаров, жарко целовал в отдаленной темной беседке какую-нибудь полногрудую неказистую толстушку, сопевшую от волнения. Весь в огне, преодолевая слабое сопротивление, он запускал нетерпеливую руку под блузку, задыхаясь, нащупывал упругую грудь и терял голову. Однажды он почти дошел до вожделенной близости. Опрокинув девочку на траву, задрав ей юбку, он уже лежал на ней, не отрываясь от ее губ, не помня себя от возбуждения, шарил по ее бедрам, стягивая трусики, но тут темноту прорезал слепящий луч фонарика. Вожатые хватились девочки и отправились на поиски.

Старшим ребятам удавалось добиться всего. Они рассказывали о своих похождениям в подробностях; он слушал их с замиранием сердца, с остановкой дыхания. Неудовлетворенное желание, постоянно бродившее в нем, часто настигало его во сне помимо воли, и он просыпался, исполненный жаром, истомой и стыдом.

При одной мысли о том, что студент сейчас ласкает ее, раздевает, делает с ней то, о чем говорили другие, Норов под ледяным дождем мгновенно покрывался испариной. Он всматривался в ее окно, слабо освещенное ночником, пытался разглядеть контуры фигур, но ничего не видел. В интимном, слабом свете торшера ему чудилось что-то тайное, бесстыдное, запретное. Он дважды забегал в подъезд дома напротив, прыгая через ступени, взлетал по лестнице на четвертый этаж и приникал к окну в подъезде, в надежде увидеть что-то оттуда, и тоже напрасно.

Наконец, не выдержав, он в отчаянии полез по водосточной трубе, проходившей посередине дома, примерно в полуметре от ее окна. Он надеялся добраться до четвертого этажа, и, встав ногой на подоконник, заглянуть в щель между занавесками. Труба была ржавой и ненадежной; кое-как закрепленная, она скрипела, хрустела, угрожающе оседала под его тяжестью. Когда Норов уже преодолел второй этаж, она все-таки оборвалась.

Все еще хватаясь за нее одной рукой, Норов грохнулся на мокрую, разбухшую от дождя, холодную землю газона. Он слегка подвернул ногу, но не расшибся, только порезал руку об острый край трубы и весь перемазался грязью с ног до головы. Он вскочил и первым делом бросил взгляд на ее окно, до которого так и не добрался. Он боялся, что она, привлеченная шумом, выглянет и увидит его позор. Но окно оставалось все таким же неподвижным, загадочным, слабо освещенным. Норов, прихрамывая, побежал прочь.

* * *

Он брел домой по темным улицам; не разбирая дороги, шлепал по лужам. Коленка болела, он был насквозь мокрым. «Не хочу! Не хочу! Хватит!» – бормотал он сквозь стиснутые зубы как заклинание и мотал головой из стороны в сторону, будто от невыносимой боли. Он не хотел жить. Редкие прохожие не обращали на него внимания, все спешили по домам – спрятаться от мерзкой погоды. Когда он переходил дорогу, пролетавшая мимо машина обдала его холодной грязной водой из огромной лужи, и это стало финальной пощечиной судьбы.

Он знал, как поступит. Он дождется, пока мать с сестрой заснут, и ночью вскроет себе вены. В ящике его письменного стола лежало лезвие, которым он точил карандаши, – оно вполне для этого подходило. И как только он понял, что выход найден, решение принято, что совсем скоро он разом оборвет свою опостылевшую жизнь, ему стало легче. Страха смерти он не испытывал вовсе, только радость от того, что все, наконец, завершится.

–Что с тобой? – ахнула мать, открыв ему дверь.– Где ты так испачкался?

–Упал,– коротко ответил Норов, стаскивая куртку и избегая смотреть на нее.

–Да ты весь мокрый! Ты же простынешь и сляжешь! Ну-ка скорее в ванную и под горячий душ! Я принесу тебе сухое белье.

Он продрог до костей, у него не было сил спорить, он подчинился без возражений. Он пролежал в горячей ванне не менее четверти часа, прежде, чем согрелся. Когда он, переодевшись, вышел, мать заставила его выпить приготовленный ею чай с медом и лимоном, натерла ему ступни каким-то жиром и велела надеть теплые носки. Затем сама уложила его в постель, чего давно уже не делала, дала ложку микстуры с отвратительным лакричным вкусом, погасила свет и села рядом.

Он был измучен и разбит; не глядя на нее, он нетерпеливо ждал, когда она уйдет, чтобы осуществить задуманное. И вдруг она в темноте положила голову ему на лоб и, наклонившись к его лицу, спросила тихо:

–Влюбился, да?

Он растерялся и от вопроса, и от ее прикосновения, от того, что ее тихий голос был не командным, как обычно, а совсем другим – сочувственным, ласковым. Слезы закипели на глазах, он зажмурился, чтобы она их не увидела.

–Что тут поделаешь? Терпи,– продолжала она так же тихо, почти дотрагиваясь губами до его лба.– Это пройдет, обязательно пройдет, потом будет хорошо, но надо потерпеть…

Не отвечая, он порывисто повернулся на бок, к стене, зарылся лицом в подушку и натянул на голову одеяло. Она гладила его поверх одеяла по спине и предательски вздрагивавшему плечу.

–Какой же ты у меня все-таки… открытый,…– прошептала она ему в затылок.

Он плакал, не открывая глаз, сжимая зубы, стараясь не выдать себя, не в силах остановиться, а мать сидела рядом, терпеливая, ласковая и любящая. Через некоторое время слезы принесли облегчения, и он как-то неприметно для себя успокоился и заснул.

Мать никогда не бывала с ним такой ни прежде, ни потом. И он навсегда сохранил к ней благодарность за то, что это было, и за то, что это не повторялось.

* * *

Клотильда подошла к русской компании.

–У вас все хорошо? Вам нравится?

–О да, – с улыбкой кивнула Анна.– Замечательно.

–Как вам баранина? Наш шеф прежде работал в Тулузе, в известном ресторане, сейчас он на пенсии, я уговорила его поработать здесь.

–Что говорит? – спросил Брыкин Лялю.

С того момента, как Клотильда подошла, Норов поднялся, он с детства был приучен матерью к тому, что нельзя сидеть, если женщина или старшие стоят. Брыкина этому, разумеется, не учили.

–Про еду спрашивает, понравилась, нет? – пояснила Брыкину Ляля.

–Гуд! – громко сказал он Клотильде и для большей убедительности поднял вверх большой палец. – Вери гуд! Лайк ин Москоу!

–Я рада.– Клотильда была польщена.– Анна, можно я украду у тебя Поля? Я ненадолго, честное слово…

Норов с Клотильдой отошли на несколько шагов от общего стола, ближе ко входу в ресторан. Клотильда достала тонкие коричневые сигареты с золотым фильтром и протянула Норову. Она и в этом отличалась от местных, большинство которых из-за дороговизны сигарет давно уже перешло на самокрутки.

–Не курю, спасибо,– ответил Норов.

–Разве? – удивилась Клотильда.– А я как-то не заметила!

Норов невольно улыбнулся. Было бы странно, если бы она заметила. Французы, по его мнению, вообще не отличались наблюдательностью; на других они смотрели, как в зеркало, простодушно ища возможности полюбоваться собой.

–Ты вообще никогда не курил?

–Из вредных привычек только пил, дебоширил и приставал к женщинам.

–Опять шутишь! Поль, я хотела поблагодарить тебя за Мелиссу, за то, что ты заступился за нее. Я не могла этого сделать при всех, ты же понимаешь…

–Еще бы! Вдруг кто-то подумает, что родная дочь дороже тебе толстой грубиянки с Таиланда, или откуда она там? Получится политически некорректно.

–Поль! – с укоризненной улыбкой воскликнула Клотильда. – Не надо на эту тему! Послушай, я потрясена подарком Анны! Наверное, только русские способны на такое! Даже не знаю, как ее отблагодарить…

–Похвали ее французский, она будет счастлива.

–Но у нее действительно хороший французский! Папа, кстати, удивлен тем, как свободно вы оба разговариваете, особенно ты его поразил. Попросил меня узнать у тебя, где ты учил французский?

–И здесь, и в России. Я люблю Францию.

–Несмотря на всю нашу политкорректность?

–И многое другое. За недостатки, может быть, еще сильнее.

Она засмеялась.

–Впервые слышу, чтобы политкорректность называли недостатком. Мне приятно твое отношение к Франции. И еще спасибо тебе за то, что поставил Жерома на место. Ему это полезно, он слишком самоуверен.

Норов посмотрел в сторону Камарка, который в чем-то напористо убеждал отца Клотильды. Тот хмурился и, скрывая нетерпение, машинально крутил высокий фужер с остатками красного вина, проворачивая его пальцами по скатерти за тонкую ножку. Похоже, разговор был ему не по душе.

–У Жерома есть основания быть самоуверенным,– дипломатично заметил Норов.

–Ты имеешь в виду его внешность или его происхождение?

–Тебя. Когда мужчину любит такая женщина, у него сразу повышается самооценка.

Вместо того, чтобы улыбнуться, Клотильда горько усмехнулась.

–Тебе не кажется, что моим отцом он интересуется больше, чем мной?

–Возможно, у него какое-то важное дело к твоему отцу.

–И у Даниэля – тоже. И у всех мужчин, которых я встречаю. Одним от моего отца нужны его деньги, другим – его связи. А я не нужна никому!

В ее ярких синих глазах стояла обида. Впервые она была так откровенна.

–Чепуха, – улыбнулся Норов.– Ты хороша и умна, а твой отец является приятным бонусом к тебе, отчего бы им не воспользоваться? Другое дело, что никто не любит нас так, как мы хотим, но тебя любят больше, чем других.

–Из-за моего отца!

–И из-за него в том числе.

–Знаешь, порой мне хочется убить Жерома!

–Думаю, не тебе одной.

–Он – страшный эгоист.

–Хорошо, что мы с тобой – настоящие альтруисты.

–Опять издеваешься? – она все-таки рассмеялась. – А у тебя никогда не возникает такого желания?

–Кого-нибудь убить? Разве что себя.

–Себя?! – недоверчиво повторила она.– Тебе хочется убить себя? Почему?

–Я не очень себе нравлюсь.

–Но не до такой же степени! Я тоже бываю недовольна собой… изредка… Но убить себя мне никогда не хочется!

* * *

–Мама, смотри, что еще мне подарили! – Мелисса подбежала к ним. В руках у нее был длинный золотой подарочный конверт, за которым Даниэль по просьбе Норова специально посылал официанта в магазин на углу улицы, торговавший сувенирами и канцелярией.– Вон тот месье, – она, повернулась в сторону Брыкина.

Брыкин между тем показывал Норову большой палец, довольный тем, что успешно справился с вручением подарка.

–Смотри, тут целых двести евро! – Мелисса открыла конверт.– Двести евро, мама, представь!

–Поль, это чересчур! – воскликнула Клотильда.– Какие вы, русские, все же…

Она не договорила и подошла к Брыкину и Ляле.

–Месье, мадам, вы очень добры,– с чувством проговорила она.– Но не было никакой необходимости в столь щедром подарке. Ваше присутствие здесь – само по себе честь для нас. Мы чрезвычайно вам признательны. Право, я смущена. Это большая сумма для маленькой девочки…

Норов перевел.

–Итс о,кей,– великодушно заверил Брыкин.– Пусть ваша дочка купит, что- хочет… Скажи ей, Паш, донт вари.

Он добродушно подмигнул Мелиссе. Та улыбнулась в ответ.

–Мама, а можно я эти деньги папе отдам? – вдруг негромко попросила она, беря мать за руку и заглядывая ей в глаза.

–Папе? – удивилась Клотильда.– Зачем?

–Мама, папе нужны деньги! Ему не хватает!

–На что не хватает? – Клотильда нахмурилась.– С чего ты взяла?

–Я слышала, как Лиз говорила, что им не хватает…

–Я думаю, ты не так поняла,– холодно прервала Клотильда. – И папе, и Лиз всего вполне хватает. У них все замечательно.

Она поискала глазами Жан-Франсуа, который вместе с Лиз уже перебрался на другой конец стола и подсел к знакомым.

–Это твой подарок, его никому не надо отдавать, а с папой я поговорю.

–Только ты его не ругай, ладно мам? – попросила Мелисса.

–Не буду,– пообещала Клотильда.– Смотри, бабушка тебя зовет.

Мать Клотильды действительно делала Мелиссе знаки. Девочка побежала к ней, оставив у матери конверт. Брыкин и Ляля мало что поняли из этого диалога; Норов сделал вид, что не слышал, но Клотильда была слишком раздражена, чтобы сдерживаться.

–Какая наглость со стороны Лиз жаловаться ребенку на нехватку денег! – вполголоса заметила она Норову, бросая гневный взгляд на Лиз. Та не заметила его, увлеченная беседой.

–Не думаю, что она жаловалась, скорее, Мелисса случайно услышала их разговор с Жаном-Франсуа, – заступился Норов.

–Зачем вообще обсуждать при ребенке свои денежные затруднения? Неужели нельзя найти другое время! Я обязательно скажу Жану-Франсуа…

–Лучше намекни об этом Жерому, пока ему не сказал этого твой отец.

Отец Клотильды на самом деле уже едва сдерживался. Он хмурился все сильнее и явно был готов вот-вот оборвать Жерома.

–Прости, Поль,– торопливо бросила Клотильда и поспешно направилась к ним.

Норов хотел сесть подле Анны, но его из ресторана окликнул Даниэль.

–Поль, на минутку!

* * *

Внутри ресторан был пуст – в солнечный день всем хотелось быть на улице; столы и стулья были вынесены наружу. Даниэль и Норов уселись на высокие крутящиеся табуреты возле барной стойки, и Даниэль велел девушке за стойкой налить Норову красного вина, а себе пива.

–Сегодня народу хватает,– заметил Даниэль.– Хорошо для бизнеса. Не знаю, как дальше будет.

–Никто не знает.

–Ловко ты отшил Жерома! – с удовлетворением проговорил Даниэль, поднимая бокал. – Сбил с него хоть немного спесь! Он к такому не привык, ему ведь обычно все поддакивают. А почему? Да потому, что он из старинной семьи и живет в Париже! Подумаешь! А сам-то он что сделал хорошего? Как говорил Фигаро, дал себе труд родиться! Ты смотрел «Фигаро», Поль? Моя любимая комедия! Две недели назад мы с Клотильдой ездили в Тулузу, там ее давали в театре. Обязательно посмотри! Правда, сейчас из-за карантина, театры, наверное, закроют. Черт, все закроют!… Жером просто нахально пользуется своим именем и семейными связями. Открыл агентство по продаже недвижимости, а его мамаша, благодаря служебному положению, подбрасывает ему интересные объекты: разные шато и поместья. Еще вопрос, насколько это законно!

Норов искоса взглянул на него.

–Разве я неправду говорю? – с вызовом осведомился Даниэль.

–В России агентами по продаже недвижимости, как правило, становятся люди никчемные,– заметил Норов. – Помню, была у меня в офисе уборщица, выяснилось, что она по совместительству работала еще и риэлтором, причем в двух или трех агентствах. Дорогие дома, между прочим, предлагала… Уволили ее за мелкое воровство.

–Да и здесь, во Франции – то же самое! – подхватил Даниэль.– Разве это профессия, риэлтор? В каждой деревушке по два-три агентства! На Жерома работает его имя! У кого еще купить старинный замок разбогатевшему выскочке, как не у французского аристократа! А в сущности, Жером – никакой не аристократ, а обычный коммерсант и думает только о своей выгоде. Ты слышал, как он обманул арабов?

–Нет, не слышал.

–Продал им замок Рош в Дордони. Знаешь Рош?

–Возможно, видел, не помню.

–Конечно, видел! Он раньше на всех открытках был. Там, правда, от замка одни развалины оставались, но смотрелись они очень живописно. Прямо на скале, – величественный вид. Так вот, Жером ухитрился продать Рош за четыре с половиной миллиона, хотя он и трех не стоил. Просто у арабов, которые его купили, денег – куры не клюют! Больше даже, чем у вас, у русских.

–Я меня клюют,– поправил Норов.

–Я не про тебя, а про твоих друзей, которые с Жеромом ездят. Их за километр видно. Короче, арабы еще шесть миллионов вложили в реконструкцию этого замка. Построили вертолетную площадку, огромный бассейн, хотя это категорически запрещено законом по охране памятников архитектуры. Но арабы, конечно, все устроили, ну, мы понимаем, каким образом… И тут выясняется! …

Он хитро блеснул глазами и замолчал, выдерживая эффектную паузу.

–Что выясняется? – терпеливо спросил Норов.

–Выясняется, что гора-то проседает! – с торжеством заключила Даниэль.– Понимаешь, да? Поблизости строили железную дорогу, почва поползла, и трещины пошли через весь фундамент прямо по стенам! И ничего с этим нельзя поделать! Они такие деньги вложили, а все зря! Рош разваливается! Причем Жером знал это с самого начала! Было заключение специалистов. Он знал, но ничего им не сказал!!

Искренне негодуя на Жерома, он столь же искренне радовался несчастью арабов, напрасно потративших огромные средства. Норов не переставал удивляться той ненависти к богатым, которую испытывает подавляющее большинство французов, включая даже таких, как Даниэль, который сам женился на богатой наследнице и отчаянно стремился разбогатеть.

–И что же арабы? – спросил он.

–Арабы на Жерома подали в суд!– мстительно заключил Даниэль.– Требуют вернуть стоимость замка, плюс то, что они вложили в реконструкцию, и еще компенсацию! Иск получается под десять миллионов! Только вообрази! У Жерома таких денег и близко нет! Даже если продать семейный замок Камарк, которым он, кстати, владеет пополам с братом, и еще его парижскую квартиру в придачу, то, может, и четырех миллионов не наберется.

Похоже, он был неплохо осведомлен о деятельности и финансовых обстоятельствах Жерома Камарка, вероятно, собирал информацию о нем.

–Мне говорили, что он в панике, только виду не показывает, – с нескрываемым злорадством продолжал Даниэль. – Бегает по всем знакомым, просит помощи. Видел, как сегодня он обхаживает Ришара, отца Клотильды, чтобы тот помог ему договориться замять этот скандал? У Ришара связи везде; и в судах, и в деловых кругах.

–Поможет?

–Не знаю. Вряд ли. Слишком большая проблема. Ришар – умный человек, зачем ему в это вмешиваться? Но если Жером с арабами этот вопрос не решит – конец ему! Они его просто так не отпустят.

–Обанкротят?

–Могут кое-что и похуже сделать,– Даниэль понизил голос.– Ты же знаешь, у них тут мафия!

Он посмотрел на Норова и выразительно провел пальцем по горлу. По его виду было понятно, что он очень надеется на то, что благополучно разрешить вопрос с арабами Жерому не удастся.

–Я, собственно, хотел тебя предупредить. Вернее, не столько тебя, сколько твоих друзей… На всякий случай… Они ведь покупают у Жерома Паниссо?

–Да, какое-то шато, точно не помню названия, но, возможно, Паниссо.

–А за сколько, не знаешь?

–Кажется, за два миллиона. Плюс-минус.

–За два миллиона?! – Даниэль схватился за голову.– Паниссо – за два миллиона?! Они что, совсем безмозглые?!

–Может быть, они просто не настолько осведомлены, как ты?

–Но глаза же у них есть! В интернет-то они же могли заглянуть, посмотреть, что они покупают! Там должна быть история замка, была во всяком случае. Жером три года Паниссо продавал, я думал, он никогда не найдет на него покупателя. Замок в плохом состоянии, нужен капитальный ремонт. Летом прошлого года цена до девятисот пятидесяти тысяч упала. Жером даже временно снимал его с продаж, чтобы он глаза не мозолил. Ты что, вообще об этом шато ничего не слышал?

–Я не очень интересуюсь замками.

–О, с ним целая история! Прежний владелец был очень стареньким, к тому же инвалидом. Он в нем не жил, сдавал через местное агентство в качестве жита. А виноградники арендовали местные виноделы,– там ведь еще очень много виноградников, гектаров двадцать, если не больше.

–Да, они что-то говорили на этот счет.

–С этим вином тут тоже одни проблемы. Понимаешь, все местное вино продают две-три крупные парижские фирмы, они-то и диктуют цены виноделам. Виноград собирают сезонные рабочие, португальцы, испанцы, румыны, в общем, те, кто готов работать за гроши. Живут в бараках, прямо рядом с шато. Клиенты, которые шато снимали, понятное дело, были недовольны, зачем им такое соседство? Цену-то за проживание с них драли приличную. И новому владельцу придется с этим со всем разбираться. Короче, Паниссо всегда был проблемным. Когда старичок-инвалид умер, Паниссо достался его племяннику, а у того нет денег, ни на содержание, ни на налог на наследство. Во Франции ведь очень большие налоги на наследство, ты в курсе?

–Сорок процентов, верно?

–Шестьдесят! А где тот возьмет эти шестьдесят процентов? В общем, племянник выставил Паниссо на продажу. И мать Жерома договорилась, чтобы Паниссо продавали эксклюзивно через агентство Жерома. Она же в Париже комиссию по историческому наследию возглавляет, ты в курсе? Говорю тебе, все выгодные контракты Жерома идут через нее! Да. И вот Жером с Паниссо возился – возился, и вдруг – такой подарок! Голубки из России!… Кстати, ты знаешь, что во Франции таких, как твои друзья, очень богатых и беспечных, которых легко обмануть, называют голубки? (Pigeons).

–Слышал,– холодно ответил Норов.– В России иностранцам не дают обидных прозвищ, к ним относятся уважительно. Никто, например, не называет французов «лягушатниками», только англичане да немцы.

–Да я тоже отношусь уважительно, – принялся оправдываться Даниэль.– Просто некоторые люди…

–Кстати, Жером заплатил за моих друзей? – перебил Норов.– Я имею в виду, за сегодняшний обед? Он ведь, помнится, обещал тебе вчера.

–Нет, конечно! – фыркнул Даниэль.– Он никогда не держит своих обещаний.

–Я заплачу.

Даниэль смутился.

–Не надо, Поль, все в порядке! Они же сделали дорогой подарок Мелиссе!

–Мелиссе, а не тебе. Они, может быть, и не такие ушлые, как твои друзья, но не жадные.

Даниэль был пристыжен.

–Поль, ну что ты обижаешься? – начал он.– Я же не хотел…

–Сколько?

–Нет-нет, даже не думай! Клотильде не понравится, если она узнает, что я взял с тебя деньги.

–Мы ей не скажем. Сотни хватит?

Норов положил на прилавок банкноту.

–Это много, Поль! Хватит и семидесяти.

Даниэль полез в карман за сдачей.

–Не надо,– остановил его Норов.– При случае, угостишь чашкой кофе.

–Угощу обедом! – пообещал Даниэль.

–Ты становишься мотом, – усмехнулся Норов.– «Голубком», а?

–Ничего подобного! Я просто честно веду бизнес… в отличие от Жерома.

### Глава восьмая

-Не устала? – спросил Норов Анну на обратной дороге.

–Совсем нет. Чудесный день: так много новых впечатлений! Мелисса очень привязана к отцу, ты заметил? То и дело к нему подбегала. Жалко девочку, – должно быть, она сильно по нему скучает.

–Он тоже очень тоскует по ней,– отозвался Норов.– Мечтает со временем забрать к себе,– у него порой это прорывается в разговоре. Написал для нее несколько музыкальных пьес. Одна – действительно хороша, как-нибудь попросим, он исполнит на пианино.

–Интересно, когда ей будет четырнадцать лет, она останется с матерью или выберет его?

–До четырнадцати лет она еще успеет измениться. Возможно, он и сам, когда придет время, не решится предложить ей такой выбор. Он ведь понимает, что не сможет обеспечить тот уровень жизни, к которому она привыкла.

–Лиз сегодня была очень скована, будто не в своей тарелке. Почему? Стеснялась? Компания была не ее уровня?

–Ну что ты. Французы такими мелочами не стесняются, они очень самонадеянны. Любой клошар готов хоть завтра отправиться на прием в президентский дворец, прямо в своих лохмотьях. Мне кажется, Лиз побаивается Клотильду. К тому же они с Жаном-Франсуа должны Клотильде за дом.

–Она ее не любит, это точно. Вся напрягается, когда с ней разговаривает, у нее даже выражение глаз меняется. Наверное, она завидует ее богатству.

–Французы довольно завистливы, это правда. Как и мы. Может быть, в этой зависти – корень всех революций.

–И евреи завистливы. Лиз ведь – французская еврейка. Кстати, Реми – тоже еврей?

–С чего ты взяла?

–Ну, он же пишет о евреях.

–По-твоему, о евреях пишут только евреи?

–А кому еще это нужно?

Норов улыбнулся.

–Какой утилитарный подход! Нет, не всегда. Во всяком случае, не здесь, не в Европе. Реми – порывистый, горячий, готов всем подряд помогать и в то же время не лишен французского высокомерия.

–Вот как? А я не заметила.

–Под французской вежливостью прячется немало национального высокомерия. Реми мне нравится, хотя его взгляды я не разделяю.

–Это было заметно. Ты наблюдал за ним с симпатией.

–Отец Клотильды дразнит его Дон-Кихотом. Дон-Кихот, между прочим, совсем не такой приятный парень, как принято о нем думать. Не помню, кто из русских писателей говорил об этом.

–Почему неприятный?

–Нетерпим, жаждет исправить человечество, при этом живет в плену собственных фантазий. Сумасшедший идальго, который бросается с копьем на первого встречного. Борьба Реми за еврейскую правду отчасти напоминает войну с ветряными мельницами, – с кем бороться-то? Весь мир уже признал свою вину перед ними, заплатил им за их страдания с лихвой. Впрочем, это очень по-европейски: демонстрировать благородство и при этом исподволь стричь купоны.

–Что ты имеешь в виду?

–Понимаешь, тема холокоста изъезжена вдоль и поперек, но пока живы евреи, она будет актуальна. Браться за нее и безопасно и денежно, не то, что за иную острую социальную проблему. У меня особое отношение к войне, я сочувствую всем, кто в ней пострадал, вне зависимости от национальности: и англичанам, очень мужественно воевавшим, и французам, давшим слабину, и евреям, с которыми немцы действительно поступали отвратительно, и немцам…

–Немцам? Но они же начали эту войну!

–Мы всегда виноваты в своих проблемах, но разве это значит, что мы не заслуживаем сострадания? Кстати, мы, я имею в виду СССР, подписали с Гитлером грабительский пакт, так что отчасти разделяем вину за то, что случилось. Но ведь мы, как всегда, во всем неправые, как всегда, дороже всех заплатили!… Мы вечно платим кровью за свои ошибки. А вот людей, которые пытаются на этом сколотить моральный капитал, я не особенно уважаю. Мне вообще больше по нутру первопроходцы.

–Ты считаешь, что Реми просто пытается заработать на еврейской теме очки?

–Как и большинство тех, кто за нее берется. При этом он вполне искренен. Но какой-то душок в этом имеется, не то чтобы совсем коммерческий, но все же…

–Он на этом зарабатывает?

–Как сказать… Какой-то богатый американский еврей купил приличный офис для его организации. Другой издал его книгу… Нет, нет, я не хочу сказать, что он корыстен, повторяю, он совершенно искренен и увлечен еврейскими страданиями, но эти небольшие денежные вливания, несомненно, помогает его увлечению. К тому же данная тема укрепляет его репутацию. Во Франции репутация – важная штука, не то что у нас: вчера был уголовник, сегодня – сенатор. Благодаря своим исследованиям Реми ездит бесплатно по всему миру на конференции, проводит их здесь, получает гранты. Уважаемый человек. А попробуй он написать про нынешние гонения на христиан на Ближнем Востоке или про угрозу исламского терроризма! Никаких денег, да еще, пожалуй, голову оторвут.

* * *

Они поднимались в гору, навстречу им из–за поворота показался большой старый «вольво», почти целиком занимавший узкую дорогу. Метрах в двадцати от них автомобиль остановился, как ехал, не делая ни малейшей попытки прижаться к краю.

Со стороны Норова вдоль обочины шла глубокая водосточная канава, съезжать в нее было рискованно, он тоже притормозил. Пожилая женщина за рулем «вольво» сидела и смотрела на них голубыми овечьими глазами без всякого выражения.

–Ну и что теперь? – вслух осведомилась Анна обращаясь к даме.– Так и будем стоять напротив друг друга?

Она показала даме рукой, чтобы та чуть сдала свою машину, но та даже не сделала попытки сдвинуться с места. Норов хмыкнул, принял вправо, и, соскользнув двумя колесами в канаву, осторожно двинулся вперед. Машина приняла опасный крен, Анна вскрикнула и вцепилась в панель перед собой.

–Тише, тише, не так страстно!– успокаивающе пробормотал Норов.

Он с трудом объехал «вольво» и облегченно выдохнул.

–Господи! – воскликнула Анна.– Мы чуть не перевернулись из-за этой глупой коровы!

–Она не корова, – возразил Норов.– Она – англичанка. Они привыкли к левому рулю, и прут посредине дороги, а, встретившись, не знают, что делать. Возможно, она считает, что поступает вежливо, предоставляя мне инициативу.

–Вот глупая!

–Ну, предоставлять мужчине инициативу со стороны женщины не всегда глупо. Впрочем, хуже французов все равно не водит никто. Мы по сравнению с ними – нация асов.

–Но аварий-то у нас больше!

–Естественно. Асы никогда не соблюдают правил дорожного движения.

Анна улыбнулась.

–Знаешь, я поймала себя на том, что здесь я не отличаю по внешности евреев от французов. Они тут по большей части светлоглазые, светловолосые…

–У нас тоже такие были, пока мы их не выгнали. Здесь как-то не задумываешься о том, кто перед тобой: еврей или француз. Французские евреи – иные, чем наши; они ощущают себя частью французской культуры, да собственно, они и являются частью французской культуры. А наши столетиями ненавидели Россию и выплеснули эту ненависть в годы революции. Хотя без них русскую культуру представить тоже невозможно, особенно в ХХ веке.

–Их у нас сейчас совсем мало осталось, большинство уехало.

–Жалею об этом; они всегда были в авангарде социальных реформ, без них наша политическая активность внутри страны совсем застыла. Что поделаешь? Французские евреи считают Францию своей родиной, они живут здесь, сражаются за нее, умирают. А наши так и не полюбили Россию, она осталась для них «этой страной». Во Франции все хотят быть французами, ты сама только что видела, как гордо кричала та толстая гражданка, что она – француз. А в России русским не желает быть никто, даже мы порой не хотим.

Норов хмурился и говорил несколько рассеянно.

–Ты чем-то озабочен или мне кажется?

Он кивнул.

–Даниэль по секрету поведал мне, что господин маркиз собирается очень прилично нагреть наших новых знакомых на продаже замка…

–Правда?! Так я и знала! Какой он все-таки… этот Жером!… Он мне с самого начала не понравился! Вот мошенник!

–Вот не знаю, говорить им об этом или нет?

–Ну конечно сказать!

–Зачем?

–Ведь они – наши соотечественники! Их обманывают!

–У меня сто шестьдесят пять миллионов соотечественников и все они только и делают, что обманывают друг друга. Что такое для Брыкина лишний миллион? Подумаешь! Он еще десять украдет.

–Я считаю, им надо сообщить!

–А я в этом совсем не уверен. Ничего хорошего из этого не получится. Никому не нравится быть обманутым, при этом сердимся мы зачастую не на того, кто нас обманул, а на того, кто обман раскрыл.

–Я прошу тебя…

Он вздохнул.

–Ну… раз ты хочешь…

И добавил ворчливо:

–Приехала и вьет из меня веревки!

Она улыбнулась и быстро поцеловала его в щеку. От неожиданности он дернул руль и машина вильнула в сторону.

* * *

–Ты не помнишь, куда я сунул визитную карточку Брыкина? – Норов рылся на кухне в груде чеков, счетов и каких-то цветных рекламных рассылок. Все это он обычно складывал в углу большого стола, справа от входа, в надежде потом разобрать, но никогда не разбирал, а выбрасывал, когда бумаг накапливалось слишком много.

–Подожди, сейчас я помогу.

Анна подошла, перебрала бумажки и без особого труда нашла то, что нужно. Так было и прежде, – она всегда отыскивала документы, которые у него куда-то вечно девались. Иногда он просил ее сознаться в том, что она сама их и прячет, – дабы доказать ему свою незаменимость.

–Скоро вернусь. Дождешься?

–Ты куда?

–На улицу. Тут плохая связь, иногда берет, иногда нет. Надо либо подняться в гору, либо спуститься вниз – там она гораздо устойчивее. Заодно прогуляюсь немного.

–Можно я с тобой?

–Ну, конечно. Буду только рад.

Они вышли и в предзакатных сумерках начали неторопливо подниматься по узкой живописной дорожке, с одной стороны которой возвышалась темно серая скала в глубоких трещинах, с отвалившимися крупными камнями у подножья. С другой – круто обрывался вниз холм, открывая через редкие деревья на обочине дороги вид на старинный Кастельно. Небо еще нежно голубело и розовело, кое-где еще мелькали жемчужные облака, но уже тревожно горела вдалеке малиновая закатная полоса.

–Какой густой здесь воздух! – поразилась Анна.– Его пить можно! А какие краски на небе! Сколько оттенков! Понятно, почему импрессионизм возник во Франции.

–А мне кажется, не из-за неба, а от французской небрежности и нетерпеливости…

–Ой, олень! – перебила она.– Смотри, олень! Там, на склоне! Настоящий!

–Это – косуля.

–А вон еще одна! Ой, они прыгают! Побежали! Никогда не видела так близко живых косуль.

–Тут есть и олени, но они подальше – в лесу.

–Фантастика! Невероятно!

Она глубоко вздохнула с радостной улыбкой.

–Рад, что тебе нравится.

–Не то слово! Ужасно нравится! Но знаешь, жить здесь долго я бы все равно не смогла. Приезжать на несколько недель, это одно, а жить… – Она покачала головой.

–Потому что – Франция или потому что – деревня?

–И по тому, и по другому. У Левушки там – школа, спорт, у меня – работа… Я привыкла, даже не представляю, каково это: сидеть целыми днями дома.

–Чем твой сын занимается?

–Единоборствами.

Норов усмехнулся, кивнул.

–Не одобряешь?

–Ну почему же? В обеспеченных семьях в России это в последние годы модно. При Ельцине все повально увлекались теннисом, теперь вот – единоборства… Интересно, если когда-нибудь у нас президентом станет бывший прыгун с шестом, все прыгать и скакать начнут?

–Чем тебе не нравятся единоборства?

–Мне кажется, в детстве полезнее заниматься классическими видами спорта: легкой атлетикой, плаваньем, теннисом. Это формирует тело и укрепляет волю. Единоборства развивают самолюбие, дают мальчишке иллюзию превосходства над сверстниками, за них, на мой взгляд, лучше приниматься позже. Да и тут я бы предпочел что-то более определенное: бокс, борьбу…

–Это был не мой выбор,– проговорила Анна быстро и негромко, не глядя на него.

–Понимаю.

Норов достал телефон.

* * *

–Паш, ты? – Брыкин, похоже, обрадовался звонку. – А мы как раз до дома добрались. Отдохнуть хотим малость, а то, пока с Жеромом дома смотрели, намотались, блин, сил нет…. Мы с этих именин почти сразу после вас уехали. Сперва Жером, ну и мы за ним… Прикольные они, да? Французы, я имею в виду. Интересно за ними наблюдать. А вы чем занимаетесь? Опять секс? Садо-мазо?

Судя по его тону, он пребывал в превосходном расположении духа, которое Норову предстояло испортить, и от этого ему самому заранее было неприятно.

–Я по делу, – заговорил он. – Как название шато, которое ты покупаешь у Жерома? Часом не Паниссо?

–Паниссо! Я же тебе говорил. А что, поглядеть хочешь? Давай! С удовольствием покажу. Можно прямо завтра…

–У меня сегодня был один разговор… В общем, возможно, ты покупаешь его слишком дорого…

Хорошее настроение Брыкина сразу улетучилось.

–Что значит, «слишком дорого»? – отозвался он недовольно.– Для кого-то, может, и дорого, а для меня – нормально! Я ж не знаю, сколько у кого денег. Мне Жером скидку нормальную организовал….

–Мне сказали, что год назад замок стоил значительно дешевле.

–Сколько?

–Около миллиона

–Х–я! – решительно парировал Брыкин.– Туфта полная! Ты хочешь сказать, что Жером меня дурит?! Вдвое цену задрал? Жером?! Брось, Паш, он же не аферист, не мошенник! Он – нормальный парень. Все же тут Франция, а не Россия!

–Обмануть везде могут. Проходимцы есть всюду.

–Какой он проходимец?! Он – маркиз, епть, на минутку!

Норову хотелось поскорее закончить этот разговор.

–Наверное, ты прав. Просто счел своим долго поставить тебя в известность…

–Не верю! – сердито заключил Брыкин.– Ни разу не верю! Х–я полная! Пое–нь!

Последовало еще несколько непечатных определений в том же духе. Норов повернулся к Анне и бросил на нее выразительный взгляд. Она покаянно развела руками.

–Ладно, – прервал Брыкина Норов.– Все понятно. Извини за беспокойство. Но все-таки проверь в интернете….

–Да я смотрел десять раз! И Лялька смотрела! Его вообще сперва в продажах не было, этого Паниссо! Потом где-то объявление мелькнуло, буквально недельку повисело, и опять пропало… За треху с хвостиком его отдавали, правильно? – он обращался к Ляле.– Ну, да, вот она подтверждает! Три двести! Где ты вообще дешевые замки видел?!

–Рад, что ошибся…

–Я тебе отвечаю, что цена – нормальная!…

–Пока,– сказал Норов и отключился.

–Теперь довольна? – с усмешкой посмотрел он на Анну.

–Прости, пожалуйста, – она с виноватой улыбкой взяла его за руку.– Ты был прав, как всегда. Не стоило звонить. Он сильно расстроился?

* * *

Они поднялись на гору и остановились у перекрестка.

–Ну что, налево или направо? – спросил Норов.

–Давай секундочку передохнем,– попросила Анна, держась за бок.

–Что-то случилось?

–Должно быть, устала. Почему-то стала быстро утомляться.

–Ты не больна? – спросил он, вглядываясь в ее лицо. Ему показалось, что в сумерках она вновь побледнела.

–Нет, просто опять немного закружилась голова. Здесь горы, высоко, а у меня низкое давление…

–Лучше вернемся,– решил он.

На обратной дороге он вел ее за талию. Прежде Анна никогда не жаловалась на здоровье, он даже удивлялся ее выносливости. В то, что причиной ее недомогания является усталость, он не верил, должно быть, она все-таки простыла в дороге и ей сейчас сильно нездоровилось. Но расспрашивать ее о болезнях было бесполезно, он знал, что она нипочем не признается.

–Мне надо подняться к себе, выпить таблетку и полежать минут десять,– виновато сказала она уже дома.

–Ты ложись, отдыхай, сколько нужно, приходи в себя, а я все-таки пройдусь. Вернусь часа через полтора и буду ждать тебя здесь.

–Спасибо,– она слабо улыбнулась и начала подниматься по лестнице, опираясь рукой на перила.

* * *

Подростки из секции по боксу относились к Норову как к чужаку. Он учился в английской школе, его мать была врачом, он не участвовал в их забавах, он выражался иначе, чем они. Время от времени они подстраивали ему мелкие гадости, которые находили остроумными. Например, возвращаясь в раздевалку после тренировки, он обнаруживал, что шнурки его ботинок намертво затянуты узлами. Чтобы их распутать, приходилось пускать в ход зубы и ногти. Бледный от ярости и унижения он возился со шнурками, делая вид, что не видит, как ребята переглядываются и пересмеиваются за его спиной. Он ненавидел их и в эти минуты. Зимой у него прятали шапку и перчатки, а однажды облили водой брюки и, чтобы не тащиться домой по морозу в мокрых штанах, он долго сушил их на батарее.

Раз, ближе к концу тренировки, когда все уже работали на мешках, тренера вызвали из зала – позвонил кто-то из начальства. Двое парней, которых Норов подозревал в причастности к этим проделкам, тут же скользнули в раздевалку. Один из них был ровесником Норова, другой – старше на год. Оба были выше ростом и тяжелее килограммов на пять.

Делая вид, что он занят собой, Норов неспешно стянул перчатки, направился к выходу, но неожиданно свернул в раздевалку. Он вошел и остолбенел. Стоя спиной ко входу, спустив трусы, парни мочились в его ботинки. Их перчатки лежали на скамейке.

От бешенства у него потемнело в глазах и перехватило дыхание; не помня себя, он прыгнул вперед; тот, кто стоял ближе, лишь успел обернуться, все еще держа руками член, и Норов всею тяжестью засадил ему с правой через плечо, которое тот инстинктивно чуть успел приподнять. Удар пришелся в висок, парень завалился набок, глухо стукнулся головой о деревянную скамейку у стены и приземлился на кафельный пол, прямо в лужу мочи.

Второй кинулся в зал; Норов погнался за ним. У ринга тот развернулся, решив принять бой, но, прежде чем он встал в стойку, Норов схватил лежавшую с краю ринга полукилограммовую металлическую гантель и врезал ему по лицу сбоку. Тот пошатнулся, и Норов, бросив гантель, врубил ему двойку.

Два удара слились в один; парень рухнул ничком. Норов, все еще клокочущий и кипящий, стоял над ним, тяжело дыша, сжимая кулаки в бинтах, готовый бить его и добивать без пощады. Ребята подбежав, окружили их, но никто не решался приблизиться, встать между Норовым и его поверженным противником. Тот лежал неподвижно, из-под его головы ползла лужица крови.

Норов схватил стоявшее возле ринга ведро с водой, в которое боксеры плевали и сморкались во время тренировки, и вылил его на распростертого обидчика. В эту минуту в зал вернулся Вась-Вась; боксеры расступились, давая ему дорогу. Вась-Вась присел на корточки перед лежавшим подростком, перевернул его на спину и осторожно ощупал залитое кровью лицо. Тот приоткрыл глаза и застонал.

–Похода, нос сломан, – озабоченно проговорил он. – Ты как? Живой?

Подросток смотрел на тренера бессмысленно, кажется, он не понимал, что происходит.

–В травмпункт надо его везти,– заключил тренер.– Скорую вызывать.

Он поднял на Норова сердитый взгляд.

– Ты че, интеллигент, долбанулся, что ли?! Ты ж его чуть не убил, мать твою! А я тебе врежу?! За что ты его?

Норов не ответил. Лица подростков, толпившихся вокруг, были испуганными. Никто не ожидал от Норова такой вспышки.

* * *

Бродил Норов дважды в день: утром и после обеда. Вечерние прогулки были длиннее утренних,– километров по десять-двенадцать; для них он выбирал другой маршрут и слушал уже не классическую музыку, а аудиокниги. Таким образом, в день он проходил не меньше двадцати километров, и примерно полтора часа тратил на тренировки.

Художественную литературу Норов давно уже не читал; его большая электронная библиотека состояла из книг по искусству, музыке, философии, теологии, психологии, но больше всего – по всеобщей истории. Однако, аудиоверсий интересующих его работ на русском языке практически не существовало. На английском, разумеется, было гораздо больше, но, хотя он свободно читал и говорил по-английски, на слух улавливал далеко не все, и это его раздражало.

Он несколько лет упорно искал возможности соединения прогулок с чтением, пока, наконец, почти случайно, не наткнулся на сайт одной библиотеки для слепых, где какой-то умелец разработал программу озвучивания книг электронными голосами. Плата за это взималась символическая.

Электронные голоса резали слух, сплошь и рядом неправильно ставили ударения, безбожно перевирали имена, особенно иностранные; стихи, если они встречались, превращали в неразличимую кашу, но других вариантов не было, и постепенно Норов привык.

Однако сегодня ему было не до книг. Он начал было «Закат Европы» Шпенглера, но тут же потерял мысль и переключил смартфон на музыку. Но и музыку он едва слышал. Он думал об Анне. Она волнует тебя, Кит, да? О, да, очень!.. Это забавно. Помнишь, как к постели с ней ты готовился, как к бою? Еще бы, конечно, помню, но с тех пор она очень переменилась. В чем, Кит? Стала старше и поправилась? С каких пор тебе начали нравиться возрастные женщины? Сам не знаю… но эти легкие, грустные морщинки в уголках ее круглых глаз, в них – пережитое страдание, они трогают меня, наполняют нежностью к ней. Любому человеку глубину придает только пережитое страдание… У нее чудные губы. А какое тело, Кит? Полные длинные ноги, плавные бедра, мягкий живот… Все, как ты любишь. А плечи! Какие роскошные плечи! Сколько ей лет, Кит? Тридцать восемь? Сорок? Какая разница, сколько? Она стала редкой красавицей, она не была такой в двадцать пять. Тебе не нравятся спортивные животы у женщин, Кит? Не очень, даже в зале стараюсь на них не смотреть. Во-первых, они выглядят совсем не женственно, а во-вторых, женщина, которая так старается ради собственного живота, не умеет отдаваться. Она может быть в постели агрессивной, но не беззаветной. В женщине я все-таки больше всего люблю женственность.

А может быть, все дело в том, что у тебя давно не было женщин? Ну нет, меня же волнуют не все женщины подряд, а только она. Пикантно, Кит. И как же ты намерен поступить? Я намерен… не поступать никак. Что значит, «никак»? Я постараюсь, чтобы между нами ничего не случилось. Но почему, Кит?! Она же сама прилетела к тебе! Она любит тебя, а ты ее! Вы вдвоем, во Франции, что может быть романтичнее? Неужели ты действительно собираешься отказаться от того, что может стать одним из самых ярких твоих переживаний? Яркие переживания ломают нашу жизнь, я не хочу вновь причинять ей боль. Ни ей, ни себе. Я устал чувствовать себя виноватым. Я дорожу своим покоем. Но если она сама этого хочет, Кит! И что из этого? Однажды я пошел на поводу ее желаний, ничего хорошего не получилось. Ты оказываешься от своего счастья, Кит! От своего и ее счастья. Я отказываюсь от горя, ее и своего.

* * *

Зазвонил телефон, высветилось имя Брыкина. Норов поморщился. В России он несомненно пропустил бы звонок, но здесь он почему-то чувствовал себя обязанным помочь соотечественнику, несмотря на то, что приятных чувств Брыкин в нем не вызывал. Брыкин был вне себя.

–Паш, ну че?! Прав ты был, насчет этого козла! Кинул меня, гад! И как я прохлопал? Сука! Надо было все проверить, а я повелся! Думал, он нормальный, а он – пидарас законченный! Урод!

Последовала длинная тирада, состоявшая по преимуществу из непечатных слов и выражений.

–Паниссо действительно стоит гораздо дешевле, чем он тебе продает?

–Считай, вдвое! За лям его в прошлом году отдавали, даже меньше! Мой айтишник все концы раскопал, прям скриншот мне прислал, копию объявления. У меня теперь – вся картина, как на ладони. Вот подлюка, бля! Маркиз долбанный! И еще прячется, сука! Названиваю ему, а он трубку не берет! Я его размажу! Он не с тем парнем связался! Он думает, я ему – кто? Лягушатник что ли какой-нибудь? Лох сладкий? Я его, пидараса, на тряпки порву, из одного маркиза семь этих… баронов заделаю!

Брыкин опять перешел на нецензурную лексику.

–Погодь! – прерываясь, воскликнул он, хотя Норов все это время молча шагал, терпеливо его выслушивая.– Кажись, Лялька вон до него дозвонилась. Я тебе потом перезвоню, давай Паш!

Перезвонил он минут через пятнадцать, Норов уже свернул к дому.

–Назначил я ему встречу! – мрачно сообщил Брыкин.– Не стал ничего по телефону объяснять, просто сказал, что вопрос серьезный, ждать не могу. Он было жопой крутить начал: давай потом встретимся, сегодня суббота, у меня дела. Я ему: какие еще дела, ты че! Я тебе про бабки говорю! Бабки – это и есть дела! Короче, в восемь тридцать у него в офисе, в Альби. Через два часа, даже меньше.

–Ну ни пуха!

–Погодь. – Брыкин секунду помялся. – Паш, у меня к тебе просьба,– тон его переменился, стал просительным.– Не в службу, а в дружбу, а?

–Слушаю.

–Поехали со мной, а?

–К Камарку?

–Ну! Ты пойми, я сейчас в таком состоянии!… Меня, бля, колотит всего!… Я его, бля, убить готов! Ты прикинь, я начну на него орать, он мне слово против скажет, я ж его, суку, прямо на месте уделаю! А толку? Он, поди, еще полицию вызовет. А ты сумеешь с ним разобраться. Ты лучше меня всю эту французскую херню знаешь…

–Что ты имеешь в виду?

–Ну, как с ними разговаривать, как держаться, где надавить. Ты сегодня вон как его при всех уделал!

Норов не поддался на лесть.

–Тебе лучше взять адвоката,– сказал он.

–Да какого еще адвоката! – взорвался Брыкин.– Говорю тебе, я ему аванс уже перечислил и еще две сотни наличманом вгрузил! Считай, пол-ляма! Бабло же теперь вытаскивать с него нужно! А у меня на наличку ни документов, ни расписок! Я ж думал, он нормальный.

–Ну, он вполне нормальный коммерсант…

–Какой он коммерсант! Жулик, бля! Были б мы в Москве, из него бы сегодня же отбивную сделали! А тут че я с ним сделаю? Да я заплачу, Паш, ты не сомневайся! Сколько надо – столько и отдам, ну, в разумных, конечно, пределах…

–Дело не в деньгах…

–А в чем, бля? Ты помоги мне, а я помогу тебе. Я по Москве много каких вопросов могу решить… И с ментами, и с фээсбэшниками. Я ж понимаю, ты не просто так здесь торчишь, значит, в России проблемы есть….

–Я не поеду к Камарку, – прервал Норов.– Извини.

* * *

Анна пила на кухне чай в своем длинном мягком платье. Выглядела она гораздо лучше, чем когда они расстались.

–А я уже собиралась отправляться на твои поиски. Сделать тебе кофе?

–Да, спасибо. Как ты себя чувствуешь?

–Здорова, как французская овца, по мне, кажется, видно. Попробуй, кстати, финансьеры, которые приготовила Лиз, они и впрямь отличные.

–Знаю, она угощает меня время от времени. Сейчас не хочу, благодарю.

–Ты чем-то расстроен?

–Не то, чтобы расстроен… Только что разговаривал с Брыкиным. Относительно Паниссо все подтвердилось. Брыкин в бешенстве, жаждет разорвать Камарка в клочья.

–Его можно понять. Когда тебя обманывает человек, которому ты доверял, это ужасно неприятно.

–Он назначил Камарку встречу, просил, чтобы я поехал с ним. Обещал помочь мне сняться с розыска.

–С какого еще розыска?

–Он полагает, что я здесь прячусь от правосудия.

–Господи, какой он все-таки неумный! Нельзя же всех мерить на свой аршин.

–Ну, у него-то как раз проблем с правосудием нет.

–Но это не отменяет того, что он – жулик. Надеюсь, ты ему отказал? Их аферы нас совершенно не касаются. Мы выполнили свой долг: предупредили об обмане, а дальше пусть они сами разбираются. Ты не возражаешь, если я съем еще один финансьер? Тебе останется только три?

–Ешь, конечно. Ешь все, мне будет только приятно. Помнится, раньше ты не ела сладкого.

–Раньше я ужасно боялась поправиться. Была худой и зажатой и страдала от скрытых комплексов. У меня их была целая куча.

–Теперь меньше?

–Больше. Но я научилась с ними жить.

–Это мудро.

–«Я научилась просто, мудро жить,/ Смотреть на небо и молиться Богу».

–Нютка! – воскликнул Норов с веселым недоумением. -Ты читаешь Ахматову?! Я был уверен, что ты и стихи – несовместимы.

Она смутилась, будто ее уличили в проступке.

–Я тоже раньше была в этом уверена. Но сейчас читаю… иногда…

–А сыну читаешь?

–Когда он был младше, читала, детские. Теперь он подрос и не очень их воспринимает, может быть, еще время не пришло?

Телефон, который Норов, придя, выложил на стол, зазвонил. Норов взглянул на монитор.

–Опять Брыкин! Даже связь появилась, что значит русское упорство!

–Не отвечай,– пожала плечами Анна, но он уже ответил.

–Я думал, ты нормальный мужик, – начал Брыкин с обидой.

–А я ненормальный мужик,– отрезал Норов и отключился.

–Что за идиотская у нас манера начинать разговор с претензий! – хмыкнул он.

–Вот привязался! – покачала головой Анна.– В конце концов, это просто неприлично. Мы с ним едва знакомы…

Телефон опять зазвонил.

–Опять он? – спросила Анна.– Не отвечай, ну его!

–Слушаю,– сказал Норов, поднимая трубку.

–Паш, ну ты че, бросишь меня на растерзание этому пидарасу? – сейчас тон у Брыкина был иным.– Прям, как есть, нахер, да?

–Он не сделает с тобой того, чего ты больше всего боишься.

Норов отломил кусочек бисквита, лежавшего на тарелке, и отправил в рот.

–Русские своих не бросают!

–Считай, что татарин!

Он закончил разговор, убрал звук и положил его монитором вниз.

–Зачем я только уговорила тебя в это вмешаться! – сказала Анна.– Еще раз извини.

Норов, не отвечая, взял пульт и включил телевизор. На главном информационном канале по-прежнему обсуждали предстоящий карантин. С тем же неослабным французским воодушевлением ведущие и гости в студии рассуждали о наличие защитных масок и необходимость тестов, изредка отвлекаясь на муниципальные выборы и мимоходом отмечая рекордно низкую явку.

На другом канале шла такая же дискуссия; то же было и на третьем, и на четвертом. Менялся лишь интерьер студий, да лица экспертов, но спорили об одном и том же, с одинаковой горячностью, перебивая друг друга и не слушая вопросов. Казалось, разные актеры разыгрывают одну и ту же сцену.

–Смотри, смотри! – воскликнула Анна.– Этот профессор только что был на другом канале! Вон, с бородой. Когда же он успел сюда перебраться?

Норов щелкнул пультом, возвращаясь на предыдущий канал: профессор по-прежнему сидел там, рассуждая о надвигающейся эпидемии.

–Наверное, на одном из каналов передача идет в записи,– предположил он.

–Неужели режиссеры не видят, что это нелепо!

–Что ты хочешь от французов? Они очень небрежны. Зато прекрасные говоруны, посмотри, сколько экспрессии! Теперь полгода других тем не будет, кроме карантина. – Он выключил телевизор.– Пойду позвоню Ванюше. Вдруг у него есть хороший адвокат?

–Ты все-таки хочешь помочь этому наглому Брыкину?

–Я чувствую себя почти что виноватым за то, что такое желание во мне действительно присутствует.

* * *

Голос Жана-Франсуа прозвучал непривычно резко.

–Да, Поль! Ты хочешь отменить завтрашний совместный обед?

–Нет, с чего ты взял?

–Не знаю… Черт! – он шумно выдохнул в трубку.– Извини, я немного не в себе.

–Что-то случилось?

–Нет, нет, так… эмоции… Наверное, на меня так подействовала встреча с Клотильдой и Мелиссой. А потом я еще слушал музыку и, видимо, еще не отошел… В общем, все в порядке. Считай, что я уже вернулся. Значит, обед остается в силе?

–В 12 часов, как договорились.

–Мы будем ровно в полдень, ты же не любишь, когда опаздывают.

–Благодарю.

Было слышно, как Жан-Франсуа хмыкнул. Мысль о том, чтобы прийти куда-то вовремя, кажется французам забавной.

–Чуть не забыл! Мелисса просила передать благодарность вам с Анной. Она под огромным впечатлением от вас обоих, хочет написать Анне письмо. Между нами, Поль, Анна – замечательная женщина. Я рад за тебя. Кстати, как правильно пишется имя твоего приятеля, который покупает Паниссо у Камарка? Мелисса собирается написать благодарность и ему тоже. Ты ведь сможешь ему передать?

–Постараюсь. Его имя я пришлю тебе позже, в смс. Под диктовку ты наделаешь ошибок.

–Почему? Оно – длинное и сложное?

–Русское. Я еще не встречал француза, который был бы в состоянии правильно записать обычное русское имя.

–Но твое имя я пишу без ошибок!

–Тебе на это понадобилось два года. Откуда, кстати, ты знаешь про Паниссо?

–Мой бог, да это известно всему Тарну! Ты полагаешь, русские каждый день покупают в наших краях замки?! И за сколько Камарк им его всучил, если не секрет?

–За два с половиной миллиона.

–О-ля-ля! – рассмеялся Жан-Франсуа. Теперь он вполне пришел в себя.– Бывает же такое! Везет Камарку, тот еще прохвост! (coquin). Ты говоришь за два миллиона?!

–Я сказал, за два с половиной.

–Они уже подписали предварительное соглашение?

–Ну, да, и к тому же мой приятель отдал Жерому кучу наличных.

–Черт! Где вы русские берете деньги?! Не мог бы ты при случае показать мне подходящее местечко? Мне много не надо.

–Покажу,– пообещал Норов.– Но, боюсь, тебя туда не пустят, ты не пройдешь фейс-контроль.

–А что не так с моим лицом?

–Худое, умное и честное. В гильдию новых русских тебя не примут.

–Жаль!– вздохнул Жан-Франсуа.– Что ж, придется и дальше торчать в медиатеке. Надеюсь, твой приятель, купив Паниссо, счастлив?

–Был счастлив до тех пор, пока не выяснил, что его надули. А сейчас он очень несчастлив. Собирается прибить Камарка.

–Камарка многие хотели бы прибить,– сочувственно заметил Жан-Франсуа.– Я лично двоих знаю, не считая Даниэля. Но судя по тому, что Камарк процветает, сделать это не так-то просто. Твой товарищ намерен отказаться от сделки?

–Не могу тебе ответить. Мне кажется, он сейчас и сам не до конца понимает, чего он хочет. Конечно, прежде всего, он жаждет вернуть свои деньги.

–Понятное дело! Не уверен, что ему это удастся. Про наличные, думаю, он в любом случае, может забыть. Что касается предварительного соглашения – надо смотреть договор. Деньги могут быть возвратными, а могут оставаться у продавца, это зависит от условий.

–Вряд ли Камарк подписал договор на невыгодных для себя условиях.

–Можешь не сомневаться. Наверняка, он из каждого пункта попытался выжать максимум пользы для себя. Мне кажется, у твоего друга неприятности.

Судя по голосу, его это совсем не огорчало.

–Мне тоже так кажется, собственно, поэтому я тебя и беспокою. У тебя есть хороший адвокат?

Жан-Франсуа подумал.

–Такого, которому можно было поручить тяжбу против Камарка? Сложная задача. Возьмутся-то многие, в этом я не сомневаюсь; твой друг – богатый человек, денег – море, грешно было бы не откачать у него немного. Но судиться не означает выигрывать, правильно? Камарк наверняка наймет отличного адвоката, какую-нибудь знаменитость из Парижа. Может быть, твоему другу тоже имеет смысл поискать там? В ассоциации моего отца есть одна дама, очень деловая, я слышал о ней много положительных отзывов, но все-таки одно дело – Тарн, другое – Париж. Хочешь, узнаю у отца ее телефон и завтра тебе скажу?

–Завтра будет поздно. Они сегодня встречаются у Камарка в офисе.

Жан-Франсуа присвистнул.

–Когда?

–В половине девятого.

–Ну, за час ты вряд ли кого-нибудь найдешь! Тем более что во Франции никто в субботу не работает.

–Кроме Лиз. Но она не адвокат.

–Сегодня даже Лиз не работает. Извини, Поль, но ничего на ум не приходит.

–Pas grave. Спасибо за готовность помочь. Ну что, до завтра?

Жан-Франсуа замялся, прежде чем попрощаться.

–Знаешь, Поль, это, конечно, не мое дело,– осторожно заговорил он. – Но мне кажется, если твой друг сильно зол на Камарка, то ему не следует встречаться с ним один на один… Лучше поручить такие переговоры юристу или опытному посреднику. Камарк очень хитрый человек. Он уже не раз попадал в переделки и всегда выходил сухим из воды. Он умеет манипулировать людьми, может спровоцировать человека, подстроить какую-нибудь ловушку, а потом все обернуть против него.

–Я понял, Ванюша. Спасибо за предупреждение. Постараюсь его отговорить.

* * *

–Ну что, нашел адвоката? – встретила его Анна.

–Боюсь, придется ехать самому.

–На встречу Брыкина с Камарком?! Зачем?!

–Потому что Брыкин сейчас в бешенстве и способен натворить что угодно. Камарк – ловкий парень, что ему стоит раздразнить Брыкина и подставить. Согласись, будет обидно, если он и деньги потеряет, и еще влипнет в скверную историю.

–Какое нам до этого дело? Зачем тебе ввязываться в какие-то разборки между двумя жуликами! Да пусть они хоть съедят друг друга!

–Да, но… – он замялся.– Нютка, я почему-то я не могу бросить этого дурака в такой ситуации! – выпалил он виновато.

Она подошла к нему и взяла за руку.

–Но ты уже отказал ему,– ласково проговорила она, убеждая.

Он ощутил запах ее духов, женский, низкий, пачули и ваниль? встретился с ней взглядом, невольно опустил глаза, прежде чем она заметила, что ее близость волнует его, увидел грудь, прорисованную под тонкой серой тканью, понял, что она без бюстгальтера, высвободил руку и отступил.

–Я вернусь часа через два, – не глядя на нее, произнес он.– Если вдруг задержусь, ты ложись спать, не дожидайся.

–Я еду с тобой!

–С какой стати?

–Чтобы быть с тобой!

–Даже не думай!

–А я и не думаю. Я просто еду.

Он посмотрел в ее круглые решительные глаза и сдался.

–Хорошо, переодевайся, только быстрее! Жду тебя в машине.

Не отвечая, она вышла в прихожую, накинула поверх платья свой синий пуховик, и сунула босые ноги в кроссовки.

–Ты не будешь переодеваться?

–Пока я буду наверху, ты уедешь! А то я тебя не знаю!

–Черт! – проворчал он.– Ты стала совершенно несносна!

–Мне кажется, я всегда такой была. Хочешь, я сяду за руль?

–Как-нибудь сам справлюсь.

Уже в машине он набрал Брыкина.

–Диктуй адрес,– хмуро проговорил он.

–Приедешь?! – обрадовался Брыкин.– Ну ты ваще! Человек! Вот это, блин, по-нашему, уважаю! Сам погибай, а товарища выручай! Я, между прочим, сам такой! Вдвоем мы этого гада нагнем! Ты, Паш, никогда не пожалеешь, имей в виду! Я тебе потом…

–Диктуй адрес,– перебил Норов.

–Адрес… так… где он у меня? Блин, он в телефоне, по которому я с тобой разговариваю!

–Спроси у Ляли.

–Да я ее не взял с собой, дома оставил. Ей этот Камарк совсем мозги запудрил! Она все поверить не может, что он аферист, твердит, что это недоразумение.

–Ну, сбрось мне, когда закончим разговор.

–Да у меня скорость сто сорок, останавливаться неохота. Я тебе так объясню, без адреса. Там все просто…

–Ты что, на такой скорости по телефону разговариваешь?

–А че особенного? Я ж не двести топлю. Короче, у него контора прям на главной площади. Если на костел смотреть…

–Ты имеешь в виду, на Собор?

–Ну, да. Собор, костел, какая разница?

–С какой стороны смотреть? С входа в Собор?

–Да не со входа, а снаружи!…

–Понятно. Попробуем проще. Как называется его лавочка?

–Так и называется: «Агенство Камарк». Там еще рядом, ресторан такой…

–Следи за дорогой, я найду.

–Ты когда будешь?

–Минут через сорок, я уже выехал, только гнать не стану.

–Ну, давай, Паш! Я начну базар, а ты подтягивайся. Допрыгался маркиз! Мы ему башку в жопу засунем, как, сука, страусу! Мы его, бля…

Норов отключился, не дослушав.

–Куда, по-твоему, прячет голову страус? – спросил он Анну.

–В песок?

–Скажи об этом при случае Брыкину.

–А он думает, куда?

–Пусть сам тебе сообщит. У наших соотечественников вообще довольно своеобразные представления о флоре и фауне.

* * *

Подростки в секции после той драки косились на Норова неприязненно, но шутить над ним уже не пытались. Работая с ним в парах, они проявляли повышенную осторожность и в защите страховались больше обычного. Зато чернобровый высокий Леха из старшей группы, чемпион города по юниорам в полусреднем весе, с которым Норов едва был знаком, встретившись с Норовым в зале, сам подошел и одобрительно хлопнул по плечу.

–Все правильно сделал. Если, бля, по-хорошему не втыкаются, учить их надо. А то они, бать, доброту за слабость принимают.

Леха был не из тех, кого можно было заподозрить в излишней доброте.

Парень, которому Норов сломал нос, на тренировках не появлялся, может быть, решил с боксом завязать. Его товарищ держался от Норова подальше. Вась-Вась о случившемся не заговаривал, будто ничего и не было, но Норов порой ловил на себе его прищуренный взгляд исподлобья. Вась-Вась тер пятерней подбородок, задумчиво крякал и сплевывал в ведро. В отличие от своих подопечных, он был культурным человеком и на пол сморкался лишь в исключительных случаях. Наконец, недели через полторы, он подозвал Норова и объявил:

–Больше вес не гоняем, в шестьдесят переходим, там попробуем. Другую музыку будем крутить: над ударом работать.

Тренировки Норова стали тяжелее и дольше. Отпустив остальных, Вась-Вась оставлял его на занятия следующей группы и мучил еще не меньше часа: заставлял молотить тяжелой кувалдой по старым автомобильным покрышкам, сваленным в углу зала, с силой швырять на пол и в стену тяжелые мячи, выпрыгивать со штангой и, держа двадцатикилограммовый гриф, вставленный в упор, имитировать удары.

Когда измочаленный и мокрый от пота Норов без сил падал на высокий край ринга, Вась-Вась безжалостно поднимал его и гнал к тяжелому мешку.

–Ну, давай еще пятьсот левых боковых и на сегодня – все. Только нормально бей, без халтуры!

Удары он считал сам, вслух. На второй сотне у Норова падали руки, на глаза наворачивались слезы.

–Устал, что ль? – ворчал тренер. – А с чего, вроде, только начали? Интеллигент. Никакого в тебе терпения нет, привык, чуть что – сразу в морду! А бокс – это дело такое, тут важно перетерпеть.

Теперь он каждую неделю занимался с Норовым индивидуально, таскал его на лапах, командовал:

–Двойка, уклон, правый прямой, левый боковой, занырнул влево с подшагом и еще двоечку! Ты вкручивай кулак, вкручивай! Теперь джеб, правый прямой, левый боковой, уклонился и по печени. На той же ноге оставайся, на левой! Так, тройка, все прямые и апперкотом заканчивай. Вся серия легкая, отвлекающая, только последний удар сильный. Бедром бей! Быстрее! Еще быстрее, в боксе бьют быстро! Пока соображать будешь, тебя уже на жопу посадят! Да ты полегче молоти, мы ж не на силу работаем, а на технику. Бьет, блин, как копытом. У меня суставы-то – не резиновые!

Последний упрек был, на самом деле, скрытой похвалой. Вась-Вась делал его редко и не всем.

Результат таких нагрузок сказался довольно быстро, уже через три месяца. За мелкие проступки, вроде опозданий и недоработок на занятиях, тренер наказывал всю группу,– он считал, что это сплачивает коллектив. Ребята в течение раунда должны были сидеть на корточках, прижавшись спиной к стене и держа в вытянутых руках двухкилограммовые гантели. После первой минуты большинство подростков, морщась и постанывая, роняли руки. Самые сильные выдерживали две минуты. До гонга Норов доходил один.

* * *

–Кто-то обещал не гнать, – напомнила Анна, когда они уже мчались в Альби.

–Разве я быстро? – удивился Норов.

–Сто тридцать!

Норов взглянул на спидометр, сбросил скорость и покосился на ее круглые коленки, сдвинутые под длинным мягким платьем. Выше начинались длинные плавные бедра. Он вновь перевел взгляд на дорогу.

–Извини, увлекся.

–Но вообще-то мы поступаем неправильно,– покачала головой Анна. Думая о предстоящей встрече, она не замечала его взглядов.– Ты сам говорил, что Брыкин – не очень хороший человек.

–Негодяй,– подтвердил Норов.– Но, когда человек тонет, спасаешь его, не интересуясь его нравственными принципами, верно?

Несмотря на субботний вечер, автомобильное движение было оживленным, видимо, перед лицом надвигающегося карантина французы испытывали потребность в активности. Из-за пробки на въезде в Альби дорога заняла больше времени, чем предполагал Норов; они прибыли туда уже без четверти девять. Норов оставил машину в подземном паркинге под крытым рынком в центре города, и они вышли на большую красивую площадь, освещенную прожекторами, мощеную гладким булыжником, посреди которой находился знаменитый собор Сан-Сесиль. Сложенный из розового камня, он горделиво возносился ввысь и прожекторы снизу высвечивали его резную, остроконечную главу, пронзающую густое темно-синее небо.

Анна остановилась, завороженная видом Собора.

–Какая красота! – восхищенно произнесла Анна.– Ты только посмотри!

Норов в это время набирал Брыкина, но гудки шли без ответа.

–Надеюсь, до драки у них еще не дошло! – с досадой проворчал Норов.

–Я хочу сделать фотографию! На фоне темного неба – потрясающе!

Анна с телефоном в руках начала настраивать кадр.

–Подожди меня здесь, в каком-нибудь из кафе, я постараюсь не задерживаться, – бросил Норов, осматриваясь и соображая, куда ему двигаться.

–Да, хорошо. Я, может быть, никуда не пойду, здесь погуляю. А то я в домашнем платье, неудобно в кафе входить.

Норов взглянул на нее и увидел, что она расстегнута. Было прохладно, градусов 12 или около того, и дул сильный ветер.

–Застегни пуховик,– сказал ей Норов. – Ты же простужена.

–Все в порядке, не волнуйся, – не спуская восхищенного взгляда с Собора, ответила она, но капюшон все же набросила.

Не переставая набирать Брыкина, Норов направился вдоль площади, разглядывая вывески. Народу было много; в каждом из бесчисленных кафе, вокруг площади, сквозь стеклянные витрины виднелись посетители. На тротуаре на углу, подложив кусок картона, сидело двое грязных молодых парней с большой сонной собакой – попрошайки, обязательной атрибут французских городских пейзажей.

– S'il vous plaît,– канючил один, адресуясь к прохожим.

Другой курил косяк, поглаживал собаку по холке и что-то ей бормотал.

Долго искать Норову не пришлось; агентство «Камарк» располагалось между кафе и магазином сувениров, наискосок от входа в Собор. Над дверью красовалась большая вывеска готической вязью; в стеклянных освещенных витринах с обеих сторон от нее висели фотографии: дома на продажу и апартаменты в аренду.

Норов приблизился ко входу, стеклянные двери автоматически разъехались перед ним; он удивился и вошел.

Агентства по недвижимости, как правило, размещались в одной, от силы – двух комнатах, но офис Камарка был просторным, с хорошим ремонтом и дорогой современной мебелью, он производил впечатление. В светлой прихожей в будние дни, вероятно, сидела секретарша, сейчас ее стол пустовал. Норов прошел по коридору, по обеим сторонам которого располагались кабинеты; он заглянул сначала в один, затем во второй. Каждый был рассчитан на двух сотрудников, но людей в них не было. Оставался последний кабинет, в конце.

Еще в прихожей, Норов машинально отметил про себя, что в агентстве очень тихо: никаких голосов не было слышно. Куда же подевались Брыкин с Камарком? Уже уехали? Но почему офис открыт?

* * *

Смена весовой категории в боксе – все равно, что переезд в другой город: иной удар, иной темп боя, иной рост противников. Норов, догнав вес до шестидесяти, перемахнул сразу через две. Здесь уже били жестко, зевать не приходилось.

Главная проблема заключалась в том, что все его соперники теперь были значительно выше его и, чтобы подобраться к ним поближе, ему приходилось непрерывно финтить: нырять, уклоняться, подсаживаться. Это забирало много сил, в третьем раунде дыхалка срывалась, ноги останавливались, плечи опускались, но его выручал удар; если он попадал, то это, как правило, решало.

–Хорошо,– ворчал Вась-Вась, когда Норов выигрывал тренировочные бои.– Но плохо! Ты на один удар надеешься: прорвался, шлепнул и порядок! А о том, что пропускаешь, пока к противнику подбираешься, не думаешь! А ты должен весь бой отработать, от и до: подошел на ножках, пробил и отошел на ножках.

Классический «челнок» советской любительской школы Вась-Вась заставил сменить Норова на фронтальный; то есть, переносить вес с ноги на ногу не вперед-назад, а из стороны в сторону. Это позволяло, не разрывая дистанцию, дольше оставаться в зоне удара, вкладываться в боковые и апперкоты. Но значительно возрастал и риск пропустить.

Легких боев у Норова теперь не было; после первых же соревнований в новом весе голова от пропущенных ударов так гудела, что ночью он не мог спать и его подташнивало. Но он выиграл все три боя, причем, второй – нокаутом. Его уверенность в себе росла, он знал, что «шлепнуть» он может.

* * *

Последний кабинет, несомненно, принадлежал Камарку; и размерами и убранством он существенно отличалось от комнат, в которые Норов уже успел заглянуть. Он вообще больше напоминал библиотеку в дорогом старинном особняке, чем современный офис; мебель здесь была антикварной, на стенах висели картины и черно-белые фотографии, на полу лежал ковер, темно-красный с темно-зеленым рисунком.

Впрочем, едва Норов вошел дверь, ему стало не до мебели и не до картин. В нос ударил тяжелый, тошнотворный запах крови. Кровь была повсюду: ею был залит инкрустированный стол в стиле ампир, забрызганы бархатные темно-зеленые кресла, уютная софа на гнутых деревянных ножках и высокий шкаф красного дерева с резными ящичками. Но больше всего ее было на ковре и полу вокруг ковра. Посреди страшной буро-красной лужи, уже отчасти впитавшейся в ткань, ничком лежал Жером Камарк, вернее, то, что осталось от Жерома Камарка.

Его повернутая набок голова была превращена в месиво. Розово-белая пена вытекших мозгов застыла в черных блестящих длинных волосах. Лица уже не было разобрать. Бокс приучил Норова не бояться крови, но от увиденного его замутило.

Неподалеку от головы Камарка на ковре валялся небольшой прямоугольник белой бумаги. Норов наклонился; это была визитная карточка Брыкина, такая же, как та, которую Брыкин давал ему, только на английском языке и в темно-красных брызгах.

–Идиот! – с чувством выругался Норов.– Ты бы еще на стене кровью написал, что был здесь!

Стараясь не испачкаться, Норов поднял карточку и торопливо вышел из офиса на улицу. Здесь все было по-прежнему: освещенная площадь с собором посередине, толпы веселых людей, витрины кафе и сувенирных магазинов. Откуда-то доносилась музыка. Норов ощутил на лице остужающий ветер, несколько раз глубоко вдохнул холодный воздух, и почти бегом двинулся к тому месту, где оставил Анну. Быстро миновав несколько домов, он спохватился, что все еще держит карточку Брыкина в руках; он остановился возле ближайшей урны, порвал карточку на мелкие клочки и выбросил. Потом тщательно вытер испачканные кровью пальцы небольшой влажной салфеткой, пачку которых всегда таскал в кармане куртки.

Анна уже закончила фотографировать. Издали заметив Норова, она тронулась ему навстречу.

–Ты уже? Так быстро? Все в порядке? А где же Брыкин?

Он схватил ее за руку и быстрым шагом повел к рынку.

–Что-то не так? – спросила она.

–Потом, позже.

По лестнице они торопливо спустились в паркинг. Свет здесь был тусклым, желто-мертвенным. Людей кроме них тут не было, и большинство мест для машин уже опустело. Норов все еще не выпускал руки Анны из своей.

–Да что случилось, скажи! Ты меня пугаешь!

–Камарка убили.

На мгновенье она потеряла дар речи.

–Кто убил? – прошептала она, наконец.

–Брыкин. Он был там, я нашел там визитку Брыкина.

–Господи! – ахнула она. – Как же он смог?!..

–Садись в машину, едем

–Он его застрелил? – испуганно спросила она, пристегивая ремень.

–Нет. Забил насмерть. Похоже, врезал ему по голове чем-то тяжелым, когда тот еще сидел за столом. А после, когда Камарк упал на пол, продолжил колошматить, не мог остановиться. Я такого зверства еще не видел.

Анна побледнела и глубоко и прерывисто втянула в себя воздух.

–Можно я открою окошко?– спросила она, держась за грудь.

–Конечно.

Выезжая из паркинга, он достал телефон и набрал Брыкина, но связь, прерванная под землей, еще не восстановилась. Маневрируя по городу среди других машин, они выбрались на трассу. Норов выжал газ и сунул Анне телефон:

–Звони Брыкину.

Она набрала номер, и пока они оба ждали ответа, стрелка спидометра взлетела к ста шестидесяти.

–Потише! – взмолилась Анна.– Пожалуйста! Мне и так страшно!

–Хорошо, извини.

–Не отвечает. Господи, неужели он способен на такое?!

Она не сводила глаз с сосредоточенного мрачного лица Норова, обращенного к дороге, словно ожидая, что он ее разуверит.

–Попробуй набрать Лялю.

–Тоже гудки, – сообщила она через минуту.

–Плохо.

–Ты думаешь, он сбежал? Прячется? И Ляля тоже?

Норов покосился на нее. Она была очень бледна.

Он еще сбросил скорость.

–Ляли там не было,– сказал он.

–Где же она?… Послушай, мне вдруг пришло в голову… Там случайно не осталось твоих отпечатков?

Норов нахмурился.

–Не исключено. Когда я входил в кабинет Камарка, кажется, брался за ручку двери.

–Надо вернуться и их стереть!

–Поздно. А вдруг там уже полиция? В любом случае, мы можем привлечь внимание. К тому же даже если мои отпечатки обнаружат, кто станет меня разыскивать? Лучше бросить все как есть. Черт!

* * *

К чемпионату города среди старших юношей Вась-Вась начал готовить Норова за два месяца. Сначала нагрузка шла по возрастающей, тренировки шли по два с половиной, три часа, так что к концу каждой Норов выматывался полностью. За две недели, до соревнований, когда ему казалось, что он уже больше не выдержит, тренер сбросил нагрузку, оставив только тренировочные бои и работу на лапах.

–Ты выиграешь,– внушал ему Вась-Вась.– Ты можешь, ты готов.

Но Норов нервничал.

Соревнования шли во дворце культуры, в два дня, в субботу и воскресенье. Зал был полон зрителями. В четвертьфинале Норов попал на бьющего крепкого парня, и в первом раунде, неосторожно рванувшись вперед, пропустил несколько чувствительных ударов. Вась-Вась крепко выбранил его в перерыве; во втором раунде он собрался, зажал противника в углу и правым апперкотом отправил в нокаут. Полуфинал был сравнительно легким, Норов взял все три раунда, в третьем рефери отсчитал его сопернику нокдаун.

В финале ему предстоял бой с очень высоким худым парнем, с длинными, как у паука, руками и ногами, к тому же левшой. Левшей Норов не любил, левшей никто не любит.

–Ты главное не торопыжничай,– напутствовал его Вась-Вась.– Не кидайся сходу, понял? Просто делай свою работу; подвигайся, туда-сюда, животик ему потрогай. Влево его закручивай, влево… Все, как на тренировках, ничего не надо придумывать.

Но Норов слишком горел. Он попробовал, не тратя времени на подготовку, сократить дистанцию и сразу же получил по голове. Раздраженный, он повторил попытку и вновь пропустил.

Паук работал на отходах; не подпуская Норова, он держал его на длинной, удобной для себя дистанции, а когда тот пытался прорваться; бил быстро и точно и тут же отступал. Норов, теряя терпение и осторожность, упрямо преследовал его по всему рингу, но переломить ход встречи ему не удавалось; длинный Паук ускользал от него, как ловкий матадор от неуклюжего быка, успевая при этом ударить и заработать очки. За весь первый раунд Норов не попал по противнику ни разу. Он был зол, унижен и сконфужен.

–Что ты творишь?! – кричал на Норова Вась-Вась, сердито размахивая перед его лицом полотенцем. – Ты чего прешь, как трактор?! Я чему тебя учил? Ты через корпус на него заходи! Подсел, уклонился, дал по ребрам – перевел на голову; с правой начал, правой закончил… И дергай его, дергай! Не лезь под его колотушки.

Тяжело дыша, с красным от ударов и стыда лицом Норов слушал и кивал. Он сам понимал, что делает совсем не то, что надо, но едва прозвучал гонг, все наставления тренера вылетели из головы, Норов ринулся в атаку.

Паук по-прежнему не шел в размен. Он знал свое преимущество и не менял тактики; бил и отходил. Норов горячился, пропускал и снова лез. К концу второго раунда у него была рассечена бровь и начал заплывать глаз.

–Пашка, мать твою! – бушевал Вась-Вась.– Ты боксировать будешь или подставляться?! Что ты, как баран, на один тычок зарядился? Ты работай, блин, работай! Правой в корпус, уклон, уклон, показал, обманул, ушел влево – пробил! Если ты эту херню опять крутить начнешь, ему победу досрочно отдадут, за явным преимуществом! Проиграешь, я тебя своими руками порву!

У Норова шумело в голове, он плохо соображал. У него ничего не получалось, все шло не так, он был близок к отчаянию.

* * *

Когда они подъехали к дому, Анну знобило, она куталась в пуховик.

–Опять температура? – спросил Норов.

–Не знаю… Я просто немного устала…

Он дотронулся тыльной стороной ладони до ее лба и щек. Лицо ее горело. Бережно обнимая ее, Норов ввел ее в дом и проводил ее до лестницы.

–Иди к себе, я сейчас принесу тебе чаю с медом. У тебя ведь есть что-то от простуды?

Она молча кивнула и начала подниматься.

Минут через десять он вошел к ней с небольшим подносом, на котором стоял чайник, чашка и баночка с гречишным медом. Она лежала в постели, и в свете неяркого ночника ее круглые глаза воспаленно блестели. Сейчас они казались оливковыми, почти темными.

Он поставил поднос на тумбочку, сел рядом с ней на край кровати и протянул ей чашку.

–Только осторожно, горячий.

Она улыбнулась, на ее глазах показались слезы.

–В чем дело?

–Всегда я делала тебе чай, а теперь вот ты мне… Ты так беспокоишься за меня… я очень растрогана…

–Ты очень дорога мне…– просто сказал он.

–Правда?

Он только укоризненно усмехнулся и покачал головой.

Она отставила чашку на тумбочку с другой стороны кровати и взяла его за руку.

–Ты не сердишься больше? Ты простил меня? – тихо спросила она.

Он наклонился и молча поцеловал ее маленькую трогательную руку с легкими пальчиками, такую неожиданно детскую у взрослой крупной женщины. Она обняла его за шею и притянула к себе. В следующую секунду они уже целовались жарко, задыхаясь. Он совсем забыл, какие у нее полные сочные губы, как черешни, казалось, они не помещались во рту. Ее длинные гибкие руки сплелись за его спиной, это было волнующим щемящим ощущением для него, он отвык.

Он ласкал под платьем ее длинные полные ноги, плавные бедра; еще не решаясь снять с нее трусики, коснуться ее тайны, он гладил ее мягкий живот, поднимался к мягкой груди и с радостью чувствовал, как соски оживают и твердеют под его пальцами. Ее поцелуи были жадными, рот влажным, а дыхание горячим и прерывистым. Пьяный от ее зрелого ждущего его тела, срывая с себя одежду на пол, он нырнул к ней и, когда ее длинные ноги поднялись, впуская его и заскользили вдоль его бедер, когда он услышал ее слабое постанывание, он ощутил, что сейчас умрет от острого нежданного счастья.

* * *

Норов понимал, что после двух проигранных раундов спасти его может только мощный удар, но надо было потушить горячку.

–Давай! – рявкнул Вась-Вась, отвешивая ему напоследок две оплеухи.

Норов вскочил. Вся его воля сейчас была направлена на то, чтобы совладать с захлестывавшим азартом, с обидой от того, что заветная победа уплывает их рук. Еще в конце второго раунда, он услышал, как Паук хрипло задышал открытым ртом, это означало, что он спекся. Он много двигался в первых двух раундах, к тому же при его росте ему, наверняка, приходилось сгонять килограммов по шесть, это не могло не сказаться на выносливости. Появлялся шанс к нему подобраться.

Норов наступал на Паука, держа его в прицеле прищуренных глаз. Не спешить, только не спешить! Злость придавала ему силы, он был весь на острие. Отяжелевший Паук сбавил темп, реакция его чуть замедлилась. Норов бросил легкий обманный джеб, Паук ответил, Норов ожидал этого; он подсел и встретил его правым прямым по корпусу. Это был хороший удар, первый хороший удар, – жесткий и точный. Он почувствовал, как у Паука внутри что-то екнуло.

На второй минуте он опять провалил Паука, нырнул за его плечо и засадил по печени. И опять получилось хорошо, кулак почти целиком вошел под ребра. Паук схватился за бок и хлопнулся на колено. Судья оттолкнул распаленного Норова, шагнул к Пауку и начал считать.

–Один, два, три…

Норов ждал, не сводя с Паука прищуренных глаз. Все внутри него прыгало и клокотало. Зал бушевал. Его болельщики и все подопечные тренера, настоящие и бывшие, включая уже совсем взрослых, неистовствовали:

–Сажай его, Паха! – орали они.– Добивай! Грузи до талого! Не отпускай!

Паук встал на счет «шесть», прижимая локоть к корпусу.

–Ты побегай, побегай! – кричал ему из угла его тренер.

Но Норов не дал ему передышки. Едва рефери скомандовал: «Бой!», он ринулся на раненного Паука, поджал его к канатам, пробил легкую, отвлекающую серию; уклонился влево, подсел, чуть стукнул левой по локтю, которым Паук инстинктивно прикрывал больную печень, и когда рука Паука непроизвольно дернулась вниз, срубил его на подъеме чистым левым хуком.

Паук завалился под канаты, раскинув длинные руки; одна из них нависла над краем ринга. Огромный зал дворца культуры, в которой проходили соревнования, взорвался криками и аплодисментами. При счете «восемь», Паук завозился, перевернулся, но подняться не смог.

Зал ревел и завывал. Выиграть финальный бой нокаутом, да еще в безнадежной ситуации – кто мог поверить в такое три минуты назад? Вскочив с мест, зрители орали, свистели, выкрикивали имя Норова.

Потом Паук, немного пришедший в себя, сгорбившись, сидел на стуле в углу и плакал от боли и обиды. Его тренер обнимал его и гладил по вздрагивающей, мокрой от пота спине. Норов подошел к нему, тронул за плечо.

–Прости, – сказал он.– Спасибо за бой.

Затем он вернулся в свой угол, где его ждал счастливый Вась-Вась и некоторые из старших ребят.

–Молоток!– радостно приговаривал тренер, стаскивая с него шлем и поливая голову водой.– Красиво уделал. Как мы, интеллигенты, любим: бах – и убрали!

Рефери вывел Норова и Паука в центр ринга и под оглушительные крики зала поднял Норову руку. С разбитой физиономией и заплывающим глазом, Норов все еще не мог поверить до конца своему счастью. У него кружилась голова, слезы застилали ему глаза, ряды зрителей сливались в одно смутное пятно. Он, поворачивался в разные стороны, бормотал «спасибо» и как-то виновато махал зрителям руками в бинтах.

* * *

Он лежал на спине с открытыми глазами, неподвижный, опустошенный, в сладкой истоме, почти счастливый. Анна, повернувшись на бок, положив голову ему на плечо, и закинув на него полную длинную ногу, согнутую в коленке, обнимала его длинными гибкими руками. Ночник по-прежнему горел, освещая низкий потолок с выступающей черной балкой, тяжелую серо-серебристую штору над окном, телевизор на дальней стене и разбросанную по полу одежду.

–Ты очень красива,– тихо сказал он, вспоминая ее запрокинутое лицо с опухшими от его поцелуев губами на подушке и ее длинные полные ноги, которые ему все еще хотелось ласкать.– С ума сойти, какая красивая!

Она коснулась открытыми губами его щеки и шепотом спросила:

–Ты чем-то расстроен?

–Да нет, что ты! Просто…

–Что не так, скажи?

–Все так… но… так же, как было раньше… Из нас двоих хорошо было мне одному.

–Вовсе нет! – запротестовала она.– Неужели ты не почувствовал?.. Мне было очень… даже не знаю, как сказать… очень ярко! Вот! Мне еще никогда так не было… Я почти что… просто я, наверное, немного нездорова… Но это было… очень… в общем, у меня до сих пор голова кружится!

Он погладил ее по тонким, мягким шелковистым волосам и не ответил.

–Ты не веришь? – встревожилась она.– Но я говорю правду!..

Он вновь промолчал. Когда-то такое или почти такое он не раз слышал от женщин. Было это правдой или нет, сути это не меняло. Близость, в которой получал наслаждение он один, была для него неполноценной и, даже если рядом оказывались случайные женщины, от которых глупо было ожидать сильных эмоций, оставляла в нем смутное чувство разочарования и вины. Но в этот раз ему и впрямь почудилось, что она была близка к вершине.

Горячая слеза вдруг капнула ему не плечо.

–Что ты?! Зачем? Чем я тебя обидел? – испугался он, приподняв голову и целуя ее в волосы.

–Я боюсь, что ты опять уйдешь… из-за этого… Как тогда!… – голос и губы ее дрожали.– Я помню, как ты переживал, сердился, что я не могла… А я…просто… у меня не получалось…

–Я не уйду. Всю оставшуюся жизнь будем вот так лежать и целоваться. Хочешь?

–Да, – как-то по-детски просто подтвердила она и дважды кивнула.

–Только впредь я не буду кончать без тебя.

–Как это?! – взметнулась она.– Почему?! Я так люблю, когда тебе хорошо!.. Это моя радость!

–Я тоже хочу радоваться тому, что ты кончаешь…

–Но я… не умею! Я не нарочно…

–Подожди, постой. Скажи мне на ушко, когда ты одна, у тебя получается?

Она замялась.

–Да? Скажи, это важно.

Он ощутил движение ее головы на своем плече. Она молча кивнула.

–Часто?

Она не ответила.

–Каждый день?

Она снова подтвердила смущенным кивком.

–Теперь забудь об этом. Не думай. Как ты себя чувствуешь?

–О, сейчас замечательно. Честное слово! Никакой температуры нет. Вот потрогай.

Она взяла его руку и положила себе на грудь.

–Чудо, – шепнул он, гладя ее грудь.– Раньше она была гораздо меньше. Кстати, ты меня, похоже, заразила…

–Правда? – переполошилась она, с беспокойством заглядывая ему в лицо.– Ты заболел? У тебя простуда?

–Нет, кажется, не простуда… Все гораздо серьезнее.

–Серьезнее? Какие у тебя симптомы?

–Да вот, потрогай.

Он взял ее руку и опустил ее на низ своего живота.

–Ого! – поразилась она.– Так ты это имел в виду, да? – она облегченно улыбнулась в темноте.– Ты меня испугал!.. Ты… хочешь еще?..

–Ты же видишь. Но я подожду до завтра. Тебе нужно отдохнуть.

–Но послушай, если…

–Спи.

Она послушно повернулась на бок, он обнял ее, и она взяла его за руку.

–Моя маленькая единственная девочка, – прошептал он, целуя ее в затылок.

В ответ она сжала его руку. Он дождался, пока ее дыхание сделалось ровным, собрал в темноте с пола свою одежду и потихоньку, чтобы не будить ее, ушел к себе. За много лет он привык спать один.

* * *

Победу Норова показали по телевизору в местных спортивных новостях, и в в понедельник о его триумфе знала вся школа. Одноклассники уважительно поздравляли его; девочки исподтишка кокетливо поглядывали и перешептывались. Норов пытался делать вид, что ничего не замечает, но у него не очень получалось. Он был страшно горд и мысленно уже примерялся к следующим соревнованиями.

Во время урока английского в класс в сопровождении классной руководительницы вошла директриса, грузная черноволосая чернобровая женщина с умным властным лицом. Учительница прервала урок, ребята поднялись из-за парт.

–Среди выпускников моей школы были хорошие музыканты,– начала директриса низким грудным голосом, улыбаясь, что с ней случалось не часто.– Были актеры, ученые, люди разных профессий, но боксеров еще не было. Что ж, теперь мы знаем, что у нас есть надежный защитник. Поздравляю тебя, Павел.

Классный руководитель сделал Норову знак, он вышел на середину класса, и под аплодисменты ребят директриса крепко встряхнула ему руку.

На тренировке атмосфера тоже была иной, не как раньше. Почти все ребята из секции принимали участие в соревнованиях; они выступали в разных весовых категориях, двое дошли до финала, но чемпионом был он один. Каждый считал своим долгом подойти к нему, хлопнуть по плечу, выразить восхищение его финальным боем и особенно – завершающей комбинацией.

После тренировки Вась-Вась привычно оставил его в зале. Норов взял кувалду и пошел к покрышкам.

–Стой, положи ее, – велел Вась-Вась.– Сегодня не будем. Иди сюда, разговор есть.

Они сели на скамейке у стены. Вась-Вась тер тыльной стороной ладони подбородок и морщился, будто то, что он собирался сказать, ему совсем не нравилось.

–Уходить тебе надо, Паша, – вдруг твердо выговорил он.

Норов оторопел.

–Куда?!

–Из бокса. Навоевался, пора завязывать.

–Но почему?! У меня же получается!

Тренер взглянул в его растерянное и обиженное лицо с еще не сошедшими синяками и покачал головой.

–Нет, Паш, не получается. Ты на одном характере прешь. Упертый, волевой, сильный, терпеть умеешь, это все при тебе. Молоток, ничего не скажешь. Но уж больно ты прямолинейный, открытый весь! Хитрости в тебе нет, опаски, которая от инстинкта идет. Как тебе объяснить? Бокс – это не дуэль, там ты наставил пистолет и пали, гордый такой! А в боксе хитрость нужна. Подкрался, уклонился, обманул, врезал и отскочил. А ты лезешь с открытым забралом… интеллигент, одно слово. Все на голову принимаешь! Нельзя так! Голова, она не чугунная! Ты ее побереги, Паш, она у тебя светлая. Ты себя с другими пацанами не ровняй, у них своя дорога, у тебя – своя. Тебе учиться надо, в институт поступать. Если ты и дальше так хватать будешь, у тебя к тридцати годам мозгов не останется, забудешь, как зовут. Бокс, он для головы не полезный. Если с него вовремя не соскочишь – беда.

Он замолчал, вздохнул.

–Я ведь тебе против своих же интересов говорю. Я мог бы тебя, допустим, до мастера спорта довести, запросто! Ты вон какой упорный. И область мы бы с тобой взяли, и на Россию бы съездили. Мне бы за тебя доплачивали, грамоты давали. А я… как-то не могу… О тебе думаю, не о себе.

Он обнял Норова почти по- отечески.

–Уходи, Пашка. Иди своим путем. С хулиганами разобраться тебе навыков хватит; а больше тебе и не надо. Скучать по тебе буду. Интеллигент…

## Часть вторая. Лиза

### Глава первая

Рано утром перед прогулкой он тихонько заглянул к Анне; ее болезнь не давала ему покоя. Он не мог не думать о ковиде, и хотя сам уверял, что это всего лишь обычный грипп, неопасный для большинства людей, мысль о том, что Анна больна им, пугала его. Он гнал ее, пытаясь убедить себя, что симптомы, которые он наблюдал у Анны, не совпадают с теми, о которых рассказывали врачи по телевизору. Да и где она успела заразиться? Разве что в самолете? Но в самолете она летела с Лялей, а Ляля здорова. Но страх не проходил.

Было меньше пяти, в небольшой комнате с зашторенными окнами царила полная темнота, лишь слабо светились небольшие часы в изголовье. Снаружи, совсем близко перекликались сычи: то бранились, отрывисто и сердито, то жаловались.

Норов неслышно подошел к кровати и присел, слушая ее дыхание, не решаясь коснуться ее лица губами, чтобы не разбудить. Но она, почувствовав во сне его присутствие, открыла глаза и в густой темноте, при тревожном проблеске флуоресцентного циферблата они показались ему сверхъестественно огромными и черными.

Она протянула к нему длинные руки, обняла и потянула к себе. Он поцеловал ее в лоб и щеки, потом еще в запястья. Ее вчерашний жар прошел, лицо, шея и ладони уже не были горячими, от нее веяло ровным теплом, как бывает после глубокого сна, и он несколько успокоился.

–Я скоро приду,– прошептал он.– Спи.

–Хорошо,– послушно ответила она тоже шепотом.– Буду тебя ждать.

* * *

Поднимаясь в гору в холодной и ветреной мгле, под мелкими, яркими металлическими звездами, рассыпанными в черном высоком небе, Норов боролся с раскаянием, охватившим его, едва он сегодня проснулся. Он слушал ре-минорный концерт для фортепьяно с оркестром Моцарта.

Неужели ты не мог воздержаться, Кит? Простая отшельническая жизнь, душевный покой, ясность, – ты шел к этому десять лет! Тебя только-только отпустило это жуткое чувство вины, налетавшее вдруг, заставлявшее вслух ругать себя на улицах. Ты был счастлив, Кит. Ровен и счастлив. И вот – все к черту!… Постой, не надо на меня нападать. Красивая, нежная любимая женщина вдруг появилась в моем доме; она ждет, когда я вернусь, она радуется мне, – это же чудо, дар! Дар данайцев, Кит. Боль для нее и для тебя. Ничего хорошего из этого не выйдет. Страсти никогда хорошо не заканчиваются, ты же знаешь. Ты опять полез ломать чужую жизнь, мало ты их искалечил? Я не калечил… Еще как калечил Кит! Лиза. Ты помнишь Лизу? Причем тут Лиза? Этот было сорок лет назад! Верно, Кит, и из этих сорока тридцать лет ты клял себя. Помнишь, как ты вскрикивал мысленно по пятнадцать раз на дню: «Лиза, Лиза! Отпусти меня, Лиза!»… Я не желаю возвращаться к этому. Я выбрался из этого, отболел, отмучился, откаялся. Рана затянулась, не надо снова ее травить. Ты сам растравил ее, Кит! В этот раз все может быть еще больнее, труднее, мучительнее, – ведь у нее муж и сын. Это не мое дело! Теперь твое, Кит. Гаврюшкин-пэр и Гаврюшкин-фис, ты готов впустить их в свою жизнь? Собственно, ты уже впустил, они оба стали ее частью. Здравствуйте, Гаврюшкиных вызывали? А вот и мы! Она будет прилетать к тебе от них, тайком, и улетать к ним, а ты будешь делать вид, что их не существует, да, Кит? Как гордо, как достойно! Поздравляю, Кит.

Ничего подобного! Она улетит через неделю и все закончится. Раз и навсегда. Я буду тосковать, но это пройдет. Через месяц, год, пусть даже два. Потом станет легче, я перетерплю. У тебя пройдет, Кит? А у нее? Она прилетела к тебе через десять лет, прилетела от двух Гаврюшкиных, бросила их, чтобы увидеть тебя. Она любит тебя, Кит, сильно, глубоко… ты же чувствовал, как она тебе отдавалась!..

Хватит! Не хочу об этом, не желаю! Если уж нам с ней предстоит расплачиваться, то дай нам побыть счастливыми хоть эту неделю!

Он прибавил шаг, почти побежал в гору, пока не взмок и дыхание не начало срываться.

* * *

Музыку Норов очень любил, хотя мало понимал в ней, и уверенные рассуждения о ней Жана-Франсуа внушали ему уважение, смешанное с удивлением. В детстве мать отдала его было в музыкальную школу, как и сестру, но учиться игре на фортепьяно ему было скучно; он бросил, хотя впоследствии жалел.

В доме было много пластинок, классическая музыка звучала постоянно; мать не получила музыкального образования, но была очень музыкальна от природы. Сестра на слух различала исполнителей, одни нравились ей больше, другие меньше, и она смеялась над Норовым, который, сколько ни старался, не мог определить, кто играет, а кто дирижирует. Но музыка странным образом волновала его, может быть, даже больше, чем ее, порой до слез. Он этого стеснялся.

В детстве ему запали в память строгие строки Пушкина: «Суровый славянин, я слез не проливал». Он хотел быть суровым славянином, как Пушкин; не показывать, что больно, не бояться, не плакать. Тогда он еще не знал, что Пушкин часто плакал. Правда, реже, чем еще один суровый славянин – Лев Толстой, у которого глаза были вечно на мокром месте.

Ре-минорный концерт Моцарта был одним из его любимых, он помнил его от первой ноты до последней. В страстном драматичном любовном поединке инструмента с оркестром ему чудилось что-то ревнивое, запретное, роковое. Взволнованные синкопы обжигали, он словно заглядывал в чью-то трагическую тайну.

Он был очень ревнив в молодости, но какой-то особой ревностью, не бытовой. Никогда в жизни он не проверял женщин, не следил за ними, не рылся в их записях, не просматривал телефонные звонки, – был слишком горд для этого. Никогда ничего не запрещал и ни в чем не ограничивал. Но влюбляясь, он желал, чтобы женщина принадлежала ему целиком, без остатка, причем добровольно. Душой, прежде всего душой; чтобы она растворялась в нем, чтобы он ощущал ее нераздельность с собой. В юности это желание было особенно сильным; каждое движение любимой женщины, не направленное к нему, пусть невольное и невинное, даже порыв к самостоятельности, он переживал болезненно, как измену.

Уже став взрослым, научившись владеть собой, он пытался разобраться в том, откуда в нем эта жажда безраздельного обладания любимым существом и эта обжигающая острота переживания? Следствие разлада между природной чувствительностью и строгим воспитанием? Плюс юношеский максимализм, минус материнская ласка, минус отцовская защита? Какая, в сущности, разница, Кит? Ты вообще был человеком крайностей. Что ж, хорошо, что перестал. Ты уверен, что перестал, Кит?

Однажды в юности это вырвалось наружу, захлестнуло его безумием, понесло, едва не убило. И сломало жизнь девочки, страстно им любимой, страстно любившей его. Он дорожил ею больше всего на свете и все разрушил, все растоптал!.. Лиза, Лиза!..

Это все Моцарт, Кит. Не надо было включать этот концерт, лучше было двадцать первый или двадцать третий, они не так бередят душу. (Как все дилетанты, он называл музыкальные произведения по номерам, а не нотам, как принято у музыкантов). Или вообще поставить один из тех барочных альбомов, что записывала ему Катя: Скарлатти, Альбинони, Вивальди… Опасность музыки в том, что она берет душу в плен, подчиняет себе и делает с ней, что захочет. Беспощадный Ленин, без колебаний расстреливавший женщин и детей, боялся музыки, ее власти над собой; он отказался от нее совсем, чтобы она случайно не растопила милосердием его кровожадное сердце.

А помнишь, как она играла тебе, Кит? Лиза?… Не хочу, не хочу!..

* * *

На повороте к кроличьей ферме на него вдруг выскочил из кустов крупный взъерошенный заяц. Стоя на задних лапах, он оторопело посмотрел на Норова косыми пьяными глазами, будто не понимая, зачем Норова сюда принесло, и шарахнулся в сторону. Должно быть, он возвращался от живших на ферме крольчих, домашних, толстых и пугливых. Они, поди, восхищались его размерами и прытью, ждали его, вздыхали, а когда он взбирался на них, прижимали уши и громко сопели от удовольствия. А местные кролики его ненавидели и собирались устроить ему темную, но побаивались, уж больно здоров, разбойник. Ты решил, что я тоже к твоим крольчихам, брат? Не беспокойся, тут я тебе не конкурент…

Невольно развеселившись, он отвлекся от воспоминаний и, отмахав обычные восемь утренних километров, вернулся домой разрумянившийся, свежий, немного усталый. Анна уже сидела на кухне, на своем высоком нашесте, все в том же мягком длинном платье; пила чай и смотрела новости по телевизору. Стол вновь был накрыт на двоих. От этой картины веяло домашним уютом, от которого он давно отвык, и не хотел привыкать заново, чтобы не жалеть потом, когда мираж исчезнет.

–Ляля по-прежнему не берет трубку,– сообщила Анна.– Я уже звонила несколько раз. Будешь что-нибудь есть? Сварить тебе яйцо? Мне очень понравился этот йогурт, тут есть еще баночка, хочешь? Я сделаю тебе кофе.

Она поцеловала его и отошла к кофе-машине. Норов взобрался на соседний стул.

–Не понимаю, – проворчал он.– Брыкин, конечно, хам, но совершить такое убийство?…

Он не договорил.

–Он очень несдержанный человек, – заметила Анна, ставя перед ним чашку с кофе.– Между прочим, вся Европа вводит карантин!

–Перепугалась,– пожал плечами Норов. – Европа одрябла, обабилась, всего боится.

–Ну, может быть и правильно, что боится,– возразила она.– Это же эпидемия.

–Конечно, правильно, – усмехнулся он.– Правильно вести здоровый образ жизни, избегать стрессов и волнений, заниматься сексом раз в неделю. Скучно. Неправильно все, что выходит за рамки представлений толпы: твоя красота, искусство, готовность жертвовать собой.

–Забыла сказать: Англия еще колеблется,– прибавила она.

–Капитан Гарднер, я с вами! «God save the Queen!»

–И еще шведы отказались запираться.

–Шведы? Смотри-ка!

–Причем, категорически. Говорят, будем жить как жили: работать, заниматься шведской любовью; не допустим, чтобы грипп стал причиной национальной катастрофы.

–Какие, однако, смелые! Хоть одна нация повела себя достойно.

Сообщение о том, что маленькая северная Швеция решила не поддаваться общей панике, почему-то обрадовало его. Он отпил кофе и продекламировал:

–Иль шведский богатырь, покойный на постели,

Не в силах завинтить свой заржавевший штык?

Иль шведского царя уже бессильно слово?

Иль им с Европой спорить ново?

Иль швед, бл..ь, от побед отвык?!

–Что за странные стихи? – удивилась Анна.– Что-то знакомое, но вспомнить не могу. Ты как-то иначе их прочел…

–Слушай, а может быть, мне тоже в шведы записаться? Во мне есть что-то шведское, я чувствую. Что ты на меня так уставилась, шведов не видела? Чистокровный швед. Рост – два метра, вес – центнер, волосы светлые, ну, те, восемь волос, что остались. Взгляд бессмысленный и свирепый. Мама -шведка, папа – не знаю, думаю, швед. Дедушка – швед, ну, может, чуток татарин, у шведов в родне это случается.

Она села рядом, он обнял ее и притянул к себе; стул под ней качнулся, она вскрикнула.

–Не бойся, дитя, ты со старым шведом. Мы, шведы, грубы и безыскусны. Мы не умеем ласкать женщин…

Он соскочил со стула, встал возле нее и запустил руки под ее свободное платье. Он вел губами по ее высокой шее и одновременно его руки медленно двигались под платьем от круглых коленей, вверх к бедрам, по теплой, мягкой коже. Они замирали на животе, на груди, чуть сжимали ее и вновь возвращались к длинным ногам.

–А что шведы делают с женщинами? – вздрагивая и закрывая глаза спросила она.

–Мы берем их молча и свирепо, – прошептал он ей на ухо.

–Как страшно!…– отозвалась она тоже шепотом.

–Закрой глаза.

–Уже закрыла.

–Теперь сиди и не двигайся.

–Ты возьмешь меня свирепо?

–Я не умею иначе.

–Мне вообще нельзя открывать глаз?

–Молчи!

Сиденье ее стула находилось на уровне его бедер. Не отрываясь губами от ее лица, он потянул вниз узкую полоску трусиков.

–С меня что-то снимают?

Они оба уже задыхались.

–Тише. Я же велел молчать и не двигаться!

–Молчу. Замерла.

Не открывая глаз, она стащила с него фуфайку и футболку. Обхватив руками его мускулистую твердую спину, гладила шею и широкие плечи, останавливаясь и сжимая пальцами, будто пытаясь запомнить каждую выпуклость. Внизу она была уже открытой и влажной, ждущей; он вошел в нее медленно, будто вплыл.

–Можно я все-таки буду немного двигаться? – на ухо попросила она, подаваясь ему навстречу.– Ну, пожалуйста… чуть-чуть…

Он подхватил ее согнутые в коленях ноги, и их тела, погруженные друг в друга, слитые в одно, начали свой танец, без труда находя единый такт. Она негромко постанывала. Он молча бросал взгляд то на ее длинные полные разведенные ноги, то на красивое лицо с чувственными приоткрытыми губами и закрытыми глазами, и жгучее желание мешалось в нем с восхищением.

* * *

Однажды шестнадцатилетний Норов был в гостях у одноклассника, и тот по секрету показал ему Евангелие от Иоанна, тоненькую книжечку, напечатанную еще до революции, непривычным шрифтом с «ятями» и «ерами». Евангелие осталось от умершей бабушки, по тем временам оно являлось книгой полузапрещенной; родители его прятали, но приятель нашел.

Едва взяв Евангелие в руки, Норов испытал какое-то особое волнение, как будто он нашел то, о чем давно и тайно мечтал, еще не понимая, что мечтает именно об этом. Он выпросил Евангелие у приятеля на ночь, вернувшись домой, закрылся у себя в комнате и нетерпеливо начал читать. Чтение с первых же слов захватило его; он будто полетел.

Он уверовал сразу, безоговорочно, всей душой, в каждый эпизод, в каждое слово. В отличие от матери, сестры, учителей в школе, одноклассников и ребят в секции, он никогда не был до конца атеистом; понимание жизни как способа существования белковых тел, отсутствие в мироздании высшего смысла казалось ему абсурдным, даже оскорбительным. Он с раннего детства ощущал присутствие в своей жизни некой непостижимой силы, но не умел ее назвать, не смел к ней обратиться. И вот сейчас он получал подтверждение всем своим предчувствиям. Он был прав: таинственная сила была рядом, она была мудрой, любящей, всемогущей и всепрощающей. Она называлась Бог. Бог любил и ждал его, он доверился Ему.

Его одиночество закончилось, его жизнь обрела смысл, и все вокруг обрело смысл. Он читал всю ночь, не смыкая глаз, плакал и брался переписывать. Под утро он заснул в полном изнеможении, успокоенный, всех любящий и всех простивший, со всеми примиренный.

* * *

Несмотря на прозрение, он долго не решался пойти в церковь. Среди его знакомых не было никого, кто посещал бы службы, что-то знал о церковной жизни или читал духовные книги; религия считалась уделом невежественных деревенских старух. Сходить в церковь означало совершить запретный поступок, если бы об этом узнали в школе или дома, по голове бы не погладили. Однако его страшило не это, а то, что он не имел представления о том, как вести себя в церкви; он не знал ни одной молитвы, он даже креститься правильно не умел. Но где еще, если не в церкви он мог увидеть Бога, прикоснуться к нему?

В Саратове, с его почти миллионным населением, в ту пору было лишь два действующих храма: оба располагались в старом центре, посреди частного сектора. Норов отправился в церковь Петра и Павла, она была поменьше и попроще, не так отпугивала. Должно быть, в глубине души он надеялся, что Бог пошлет ему знак, даст понять, что принимает его к себе, что отныне Норов будет с Ним, с Богом.

Не зная расписания, он приехал днем, после уроков, когда литургия уже давно закончилась, а всенощная еще не начиналась. Его встретила сердитая старуха-«подсвечница», в черном платке, с безбровым неумным лицом; не позволила даже зажечь купленную в притворе свечу и выпроводила вон.

Он был расстроен, разочарован, и все же неудача не обескуражила его полностью. Убранство храма: иконы, лампады, золото окладов, сладкий запах ладана, вся таинственная и высокая атмосфера, так не вязавшаяся с шипением злобной глупой старухи, глубоко взволновала его.

Он начал наведываться в церковь Петра и Павла раз или два раза в неделю, в разное время, и если попадал на службу, то вставал где-нибудь позади жидкой группки молящихся. Не понимая слов на церковнославянском, произносимых священником и дьяконом, не ведая чина службы, он повторял то, что делали другие: крестился, кланялся и тянул «Господи, помилуй».

Но больше всего он любил бывать в церкви один, без людей. Если ему везло, и очередная «подсвечница» не набрасывалась на него, а продолжала отскребать воск с пола или протирать тряпочкой медные подсвечники, не обращая на него внимания, он подходил к большой иконе Спасителя, зажигал перед ней свечу, вглядывался в Его прекрасный любящий лик и с радостным волнением, доходившим порой до восторга, обещал ему стать лучше, жить по правде.

Церковная жизнь оставалась для него закрытой и непонятной, она манила его, но он не знал, как войти в нее, стать ее частью. Он продолжал верить, что Бог видит его, любит и помнит о нем, он искал вокруг себя знаки, пытаясь разгадать язык, на котором Бог разговаривает с ним.

Религиозное озарение долгое время оставалось для Норова скорее мистическим, чем каноническим. Оно не привело к регулярному посещению служб и соблюдению предписанных обрядов, – к тому, что называется воцерковлением. Уже гораздо позже, когда это все-таки произошло, когда он знал наизусть и службы, и псалмы, и акафисты, читал на церковнославянском Библию, соблюдал посты и еженедельно причащался, он совершенно остыл к Иоанну. Восточная поэтическая метафоричность его языка стала казаться Норову излишне красивой; он предпочитал ей суровый лаконизм Марка.

* * *

–Ты уходишь? – шепотом спросила она, когда он, продолжая целовать ее лицо, осторожно отодвинулся.– Постой, куда? Почему ты не кончил?

Они уже давно перебрались с кухни в ее спальню. Он перевалился на бок и лег рядом, держа руку на ее животе.

–Я не буду этого делать без тебя, я же предупреждал. Ты сейчас немного устала.

–Ну вот! Я теперь буду расстраиваться!

–Не надо. Мы кончим вместе.

–Но… но ты же понимаешь, что это может произойти не очень скоро.

–Мы не торопимся.

–Ну, пожалуйста, я тебя прошу!..

–Хорошо. Как только мне надоест терпеть, я так и поступлю.

Он начал собирать с пола свою одежду, но, взглянув на нее, невольно залюбовался. Обнаженная, раскинувшаяся на мятой постели, она смутно напоминала ему то ли римскую матрону Россетти, то ли греческую богиню Пуссена. Он вновь сел рядом.

–Через час у нас встреча с дьяконом, пора собираться.

Она взяла его руку.

–Ты обещаешь, что в следующий раз не будешь меня дожидаться?

–Даю слово.

–Не обманешь?

–Еще не знаю.

–Это нечестно!

–Где ты видела честного русского?

–Ты же теперь швед!

–Черт! Совсем забыл. Ладно, в следующий раз кончу. Шведы не врут.

–Они всегда занимаются сексом по утрам?

–Это – отличительная черта шведов. На будущее запомни: если кто-то лезет тебе под юбку ни свет ни заря, – знай, это швед.

Она приподнялась и поцеловала его плечи, затем грудь.

–Какой ты красивый! Тебя лепить можно.

–Лучше, когда я буду в более спокойном состоянии. Статуя с торчащим членом, пожалуй, будет выглядеть вызывающе, не находишь?

–Наоборот, она будет выглядеть очень вдохновляюще! Когда опустится, будет уже не так оптимистично. Можно я его поцелую?

Обнимая его за талию, она потянулась губами вниз.

–О, нет, иначе я не дождусь следующего раза! – Он отодвинулся, мешая ей.– Если меня лепить, то без головы. Торс с торчащим членом. Вылитый швед.

–Нет, нет! Как же, ты – и без головы! У тебя самая умная голова в мире.

–Зачем к приличному телу лепить старую лысую голову? Пародия.

–Что ты такое говоришь?! Ты – старый?! Да все женщины на тебя смотрят!

–Какие женщины?

–Все! Все без исключения.

–Никогда не замечал.

–Потому что ты не обращаешь внимания.

–А ты разве обращаешь?

–Еще бы! Всегда обращала. И всегда ревновала.

–Повезло же мне, что ты такая дурочка!

–Почему я дурочка? Ты всегда говорил, что я умная!

Он перевернул ее на спину и опустился рядом.

–Умная не стала бы путаться со старым одиноким шведом. Кстати, ты знаешь, что делают старые шведы, если у них пятнадцать минут подряд не опускается?..

* * *

Небольшая приземистая Церковь Успения Богородицы в центре Кастельно- де-Грезинь была заложена еще в двенадцатом веке и сохраняла в своей архитектуре романский стиль, в отличие от готических соборов соседних городов.

Маленький тучный пожилой дьякон ждал их у входа. К удивлению Анны, он оказался ярко выраженным евреем, лысым, как колено, с большим горбатым носом, темными веселыми глазами, приветливым и улыбчивым. Норов познакомил их, и Анна, привыкшая в России к важности священников, поинтересовалась у дьякона, как к нему обращаться. Тот попросил называть его по имени, Пьером. Он открыл перед ними незапертую дверь церкви и отступил, пропуская внутрь. Кроме них тут никого не было.

Анна сняла свой шейный платок и, по русскому обычаю, повязала его на голову. Войдя, она перекрестилась и поклонилась. Дьякон, стоявший позади нее, бросил на нее одобрительный взгляд, окунул пальцы в чашу со святой водой и сделал короткое крестное знамение.

Свод был расписан узорными фресками, золотого, синего и белого цвета,

–В пятнадцатом веке церковь была полностью перестроена, – с удовольствием сообщил дьякон, озираясь. Чувствовалось, ему нравилось быть экскурсоводом у иностранцев. По-французски он говорил чисто и правильно, без местного акцента и грамматических ошибок. – К этому же периоду относится и роспись свода и Пьета.

Он указал на раскрашенные деревянные фигуры: скорбящая юная Богородица держала на коленях Христа, снятого с креста. Головы у Христа не было.

–Чудо! – искренне восхитилась Анна.

–Красиво, правда? – обрадовался дьякон. – Я очень люблю эту Пьету. Правда, во время Французской революции ее не успели спрятать, и голова Спасителя была отсечена и утеряна.

–Какая жалость!

–О, да. В последующие века в других алтарях тоже появились деревянные фигуры апостолов и святых, вон там и там, видите? Но Пьета, на мой взгляд, осталась непревзойденной.

–Сегодня здесь нет службы? – спросила Анна.

Дьякон объяснил, что священников в округе не хватает, службы в местных церквях проходят по расписанию, в Кастельно-де-Грезинь – не чаще раза в месяц. Но церковь по большей части открыта и для туристов, и для тех, кто просто хочет зайти, помолиться.

–А теперь я покажу вам предмет нашей особой гордости,– торжественно объявил он.– Знаменитый крест!

Крест стоял отдельно в сокровищнице и был защищен пуленепробиваемым стеклом. Дьякон включил электрическую подсветку, чтобы им было лучше видно, и ключом открыл заграждение, давая им возможность подойти поближе.

Выполненный на деревянной основе, крест представлял собой великолепную работу из позолоченного серебра; он был обильно украшен драгоценными и полудрагоценными камнями. При электрическом свете они играли разными цветами и переливались своими гранями.

–Его изготовили в четырнадцатом веке, в самом начале,– продолжал дьякон. – Знаете, сколько тут камней? Около четырехсот! Невероятно, правда? Треть, к сожалению, уже утеряна, но основная часть сохранилась. Авиньонский Папа Иоанн XXII передал крест своему племяннику – тогдашнему правителю Кастельно. Впоследствии он перешел в семью графов Арманьяков.

–Просто потрясающе! – подтвердила Анна.

–Под центральным кабошоном, вот этим большим рубином, хранится частица Креста, на котором был распят Спаситель, и шелковое саше с мощами Апостолов, – дьякон прямо-таки светился от гордости.– Это – одна из самых почитаемых французских святынь!

Анна невольно перекрестилась.

–Его несколько раз выставляли в Париже,– прибавил дьякон, любуясь крестом.– Возили туда под охраной со множеством предосторожностей. Между прочим, если присмотреться, то заметно, что каждый камень огранен в виде фигурки.

Некоторое время они с Анной рассматривали камни.

–Мощи апостолов привезли крестоносцы из Святой Земли,– продолжал дьякон.– Кстати, в их числе был и один из предков Жана-Франсуа по линии его отца. Дальнее родство, конечно, но все же. Поль уже познакомил вас с ним?

–Да. Но Жан-Франсуа почему-то не упоминал об этом удивительном факте.

Дьякон развел руками и покачал лысой головой.

–Он редко об этом говорит, хотя в глубине души он этим гордится, я уверен. Я бы тоже гордился, но среди моих предков было больше талмудистов, чем крестоносцев. Впрочем, я ими тоже горжусь.

* * *

При советской власти Пасха официально не считалась праздником, однако отмечали ее все. Верующих в стране было ничтожно мало, меньше одного процента, но народу нравилась связанная с Пасхой обрядность: куличи, крашеные яйца и возможность законно выпить по случаю праздника. Отдавая дань традиции, куличи в луковом отваре красили даже в семьях ответственных партийных работников, но мать Норова, воинствующая атеистка, ничего подобного не допускала.

Для Норова Пасха теперь уже не сводилась к куличам и яйцам. Он знал, что в эту ночь Церковь празднует воскресения Спасителя. Он ощущал особое возбуждение от приближения этого великого события, готовился к нему, молился как умел, не ел в последнюю неделю мяса, чем беспокоил и сердил мать. Главное же заключалось в том, что он решил непременно идти в эту ночь в храм. Матери он сказал, что пойдет к однокласснику, увлекавшемуся фотографией, печатать снимки и вернется поздно. Она поверила, правда, увидев, что он надел костюм, удивилась:

–Ты будто на свидание нарядился!..

Он пробурчал что-то невразумительное и поспешил ретироваться. Он думал только о том, что ему предстояло; радостное волнение мешалось в нем с робостью. Впервые в жизни он отправлялся на праздничную всенощную и побаивался, вдруг что-то не сложится?

Транспорт после девяти ходил плохо; Норов, весь в нетерпении, не стал дожидаться троллейбуса и по полутемным улицам пешком поспешил к церкви Петра и Павла. Пасха в тот год выдалась ранней, пришлась на самое начало апреля и сопровождалась погодной аномалией: в страстную субботу вдруг разогрело до 16 градусов, и снег, все еще лежавший во дворах большими сугробами, сразу потек ручьями. На воскресенье и вовсе обещали двадцать. Такому внезапному перепаду радовалась вся область, но Норов, с юношеским эгоизмом неофита, увидел в нем посланный ему благоприятный знак, и это подогрело его возбуждение.

Добрался он за полчаса и шел так быстро, что взмок. Однако у церкви его поджидал неприятный сюрприз. Церковь, освещенная по случаю праздника, была плотно оцеплена милицией и дружинниками с красными повязками. Вход в церковный двор охранял усиленный наряд; неподалеку зловеще маячил «воронок» с решетками.

На праздничную службу пускали лишь прихожан, в основном, старушек, по поручительству пожилого священника и церковного старосты, стоявших у крашеных металлических ворот во двор, вместе с милицейским капитаном и холеным упитанным молодым мужчиной в штатском, в котором, однако, за версту было видно гэбиста. У него было самодовольное, гладко выбритое лицо, и его черные волосы с пробором, густо намазанные импортным бриолином, влажно блестели.

Поблизости собралась толпа человек из трехсот самого разного возраста, включая молодежь. Люди приезжали из спальных районов и даже из пригородов, нарядно одетые; попасть на службу хотелось всем, но им не полагалось.

Холеный гэбист временами брал у капитана милиции громкоговоритель и снисходительно убеждал толпу:

–Товарищи, отправляйтесь лучше по домам, пока трамваи ходят. Ночью спать надо, а не по церквям толкаться. Нашли тоже развлечение! Сегодня по телевизору, кстати, комедия хорошая, еще успеете.

Он оглядывался на мордастого капитана милиции, и тот понимающе вздыхал, сожалея, что по причине несознательности населения приходится торчать тут, а не сидеть у телевизора. Народ, однако, не расходился, на что-то надеясь.

Большое нарядное семейство, прибывшее издалека, выдвинулось из толпы; родители принялись уговаривать милиционеров. С ними было трое детей: мальчик лет двенадцати и две девочки помладше. Мать и дочери были в светлых платках и длинных платьях, а отец с сыном – в костюмах. Священник тоже просил за них, он их знал. Несколько минут гэбист колебался, наконец принял решение.

–Ну ладно, так и быть, идите,– сказал он отцу.

–Спасибо, товарищ начальник! – обрадовался тот.

–Только вдвоем, без детей,– прибавил гэбист.

–То есть, как – без детей?! – оторопел отец.– А ребятишек куда же?

На вид ему было меньше сорока, видимо, из работяг, непьющий и аккуратный; новенький костюм, надетый по торжественному случаю, сидел на нем несколько неловко.

–Товарищ начальник, да как же так?!– тут же заголосила его жена.– Мы ж сюда почти час целый на автобусе добирались, младшенькую вон аж стошнило в дороге. У нас-то там церкви нету. Куда ж мы без детей? Он же у нас передовик производства! – она указала на мужа. – У него даже орден есть! Сергеенков его фамилия. Мы все Сергеенковы. А грамот этих у него вообще не счесть! И у меня тоже есть! Праздник же, товарищ начальник! Пасха! Пустите, пожалуйста!..

Серьезный подросток-сын топтался рядом, не зная, как помочь родителям. Видя, что мать плачет, обе девочки тоже начали всхлипывать.

–Да кто ж вам мешает? – притворно удивлялся гэбист.– Пожалуйста, идите, только детей оставьте. У вас наверняка родственники тут есть; вы ж не просто так ехали: ночь в церкви постоять – и назад? У кого-то ночевать собирались, так? Дети – несовершеннолетние, им в церковь нельзя.

–В комсомол зато можно! – ядовито крикнул кто-то из толпы.

Гэбист поискал глазами кричавшего, но не нашел.

–В комсомол можно,– подтвердил он строго.– Их там хорошему научат. А в церковь им ни к чему.

–Ну это уж как-то совсем неправильно получается, – попытался заступиться пожилой священник. Он побаивался гэбиста, уступал ему, но тут не выдержал.– Это ж их дети-то!..

–Не их, а наши! – с нажимом поправил его гэбист. – Это наши дети. Мы за них в ответе!

И он обернулся к капитану милиции, который тут же придал свой толстой физиономии соответствующее выражение готовности отвечать за чужих детей и закивал в подтверждение.

* * *

Стоя в толпе, Норов лихорадочно соображал, что предпринять. Пробраться через милицейский кордон не представлялось возможным, но и уйти просто так, даже не попытавшись, он не мог. Рядом с ним двое парней лет по двадцати пяти, пролетарской наружности, уже прилично поддавшие, курили и негромко совещались.

Один из них приметил дырку в металлической ограде, сбоку от церкви, где не было милиционеров. Он считал, что если втихаря пролезть через нее, прокрасться незаметно сколько возможно, а после рвануть через двор напрямки, то они успеют добежать до входа раньше, чем их загребут.

–Глянь, менты-то все тут сгрудились,– убеждал он товарища. – И комсюки здесь. – «Комсюками» называли дружинников.– А нам бежать всего – ничего, метров пятьдесят, от силы! С церкви-то, чай, мусора нас не потащат!

Его приятель был настроен не столь оптимистически.

–А если загребут? – опасливо возражал он.– И вломят, и на работу сообщат!

–Ну так че мы, бля, зря приперлись, что ли? – с досадой произнес первый и сплюнул на асфальт.

Как ни странно, этот аргумент подействовал.

–Ладно, бля, была не была! – согласился второй и тоже сплюнул.

Норов, слушая их, удивлялся про себя несуразности их затеи, по его мнению, шансов добраться до церкви у них не было. Но когда они отделились от толпы и не спеша, дабы не обращать на себя внимания, двинулись в сторону, он вдруг почему-то пошел за ними.

Пользуясь тем, что внимание милиции было поглощено толпой, все трое незамеченными пролезли через дырку и оказались в церковном дворе. Медленно и осторожно они начали пробираться вдоль стены ко входу. Они миновали треть расстояния, и тут один из дружинников повернулся в их сторону.

–Ну, с богом, бля! – скомандовал первый парень, и, быстро мелко перекрестившись, рванул к паперти.

Его товарищ и Норов припустили следом. Дружинники, как псы, кинулись на них со всех сторон. Их схватили у самого входа, прямо на ступеньках, сбили с ног, повалили на землю, принялись ожесточенно пинать и топтать.

Толпа заколыхалась, ахая и возмущаясь.

–Что ж вы делаете?! –закричали женщины.– За что ж вы их бьете?! Они же мальчишки совсем.

–Мы их не бьем, а воспитываем! – отрубил гэбист, разозленной дерзкой попыткой несанкционированного проникновения в церковь.– Учим их коммунистической морали.

–Путевая, бля, у вас мораль! – поднимая уже разбитое в кровь лицо прохрипел один из парней. – Мораль – так мораль!

Норов, поддавшись его настрою, тоже крикнул, что милиция не имеет права избивать людей, и тут же получил ботинком по ребрам.

–Молчи, щенок! – бросил ему мордастый капитан.

Гэбист, однако, сделал знак дружинникам, чтобы те прекратили избиение на глазах толпы. Всех троих нарушителей подняли с земли и с заломленными руками поволокли в «воронок».

* * *

Норов и Анна вышли из церкви первыми, а дьякон остался запирать сокровищницу.

–Нет, подумать только, в крошечном городке, никому не известном, столько святынь! – удивлялась Анна, округляя свои ясные глаза. – И крест, и Пьета, и фрески, и еще всякое разное! И главное – все настоящее! Не китайские подделки, не таджики вчера построили, не из Греции привезли! Нет, ну как же так? ему ты улыбаешься?

–Любуюсь тобой, – ответил он с неожиданной для него ласковостью.

Она вспыхнула.

–Правда?

–Когда ты в эмоциях, у тебя глаза становятся совсем круглыми, я таких ни у кого не видел. Ты не замечала, кстати, что мы, русские, почему-то сплошь и рядом начинаем утверждение с категорического «нет», словно заранее отметая мнение собеседника.

–Нет, ну а как еще сказать? – возразила она и первая засмеялась.– А ведь правда!

Вышел дьякон, и они неспешно побрели к ресторану по тесным мощеным улочкам между невысоких домов из белого камня с черными деревянными балками и синими ставнями.

–Сколько же у них таких церквей по всей Франции? – продолжала по-русски Анна, обращаясь к Норову.– Десять тысяч? Сорок? Что же тогда в больших городах – в Тулузе, в Париже? Нет, вот объясни мне, почему у нас – огромная страна, с великой культурой, в три раза больше население, все поголовно верующие, а своего ничего нет! Сплошная дыра! Куда же все делось?

Дьякон с интересом прислушивался к беседе, но ничего не понимал.

–Что говорит Анна? – доброжелательно поинтересовался он у Норова.

–Делится переживаниями,– негромко сообщил ему Норов.

–Ей понравилось? – забеспокоился дьякон.

–О, да. Она – под сильным впечатлением. Восхищается церковью.

–Да, да,– польщенный дьякон закивал лысой головой.

–…Была я недавно в Суздале, там в одном месте какая-то горка насыпана. Ну, обычная земляная куча, ничего примечательного, пройдешь не заметишь. Но перед ней надпись: «Земляные валы XII века». Представляешь? Мне даже стыдно стало. Ведь это же неправда! Какие земляные валы? Кто устанавливал, что это земля двенадцатого века? Да их, может быть, вчера насыпали! Нет, да ведь так про любой булыжник можно сказать, что он древний! Допустим: «Этот камень здесь возложил великий русский князь».

–Какой великий князь? – улыбнулся Норов.

–Ну, какой-нибудь знаменитый… Илья Муромец!

–Илья Муромец не был князем. Он – вымышленный персонаж, герой былин.

–Ну, я сказала первое что пришло в голову. Допустим, Александр Невский или Дмитрий Донской. Какая разница?

–Просто у нас на тысячу лет – три героя, причем один из них – выдуманный, а два – сомнительных. Откуда же реликвиям взяться?

–А у них – откуда?

–А у них в каждом столетии столько разных деятелей, что считать замучишься. Тот в Палестине воевал, этот правил, третий фрески рисовал, четвертый стихи писал, пятый музыку сочинял, шестой церкви строил, седьмой был отъявленным ловеласом, ну и так далее. От каждого что-то да сохранилось. Поэтому у них в каждой деревушке – и артефакты, и реликвии, и произведения искусства, а у нас – одни китайские подделки.

–Обидно,– вздохнула Анна.

–Что она все-таки говорит? – не утерпел дьякон.

–Извините, увлеклась! – спохватилась Анна, переходя на французский.– Простите, Пьер! Я говорю, жаль, что у нас нет такой красоты, и пытаюсь понять, почему?

Дьякон расцвел.

–У вас очень красивый Кремль,– вежливо заметил он.– Каждый раз любуюсь им, когда вижу на фотографиях или по телевизору.

–Не говори ему, что Кремль построили итальянцы,– тихонько проговорил по-русски Норов Анне.

* * *

Избитых парней и Норова, пострадавшего меньше их, привезли в отделение милиции, заперли в «обезьянник» и несколько часов мурыжили, решая, что с ними делать. У одного из парней лицо было окровавлено и опухло; пока его держали на земле с заломленными руками, кто-то несколько раз хорошенько въехал ему башмаком. Выходной костюм Норова был испачкан, а рукав пиджака – надорван.

Второй парень попросил разрешения сходить в туалет, но получил грубый отказ.

–Что ж мне теперь, обос–ться, что ли? – возмутился он.

–Да мне хоть об–рись! – злорадно хмыкнул дежурный милиционер. – Протокол за хулиганство ты так и так получишь. Накрылась теперь твоя тринадцатая!

Тринадцатой зарплатой или просто «тринадцатой» называли ежегодную премию, которую давали на производстве автоматически, если не случалось каких-то нарушений. Парень выругался.

–Ты-то че радуешься, ряха мусорская?– негромко, чтобы дежурный не услышал, проворчал его приятель с разбитым лицом.

На Норова тоже составили протокол, пообещали сообщить в школу и вызвали по телефону мать. Пока она ехала, молодой лейтенант воспитывал его через решетку.

–Ну вот че те не хватает, а? Че те дома не сидится? С жиру бесишься, да?

Другие милиционеры зевали. Было уже начало четвертого утра, им хотелось спать.

Мать приехала на такси, грозная, бледная, с поджатыми губами. На Норова она не посмотрела, и когда лейтенант по инерции попытался и ей прочесть нотацию о том, как нужно правильно воспитывать детей, она оборвала его, ледяным тоном попросив не учить ее. Ибо ее сын, может быть, и глуп, но людей у церквей он не избивает, как поступают некоторые из тех, кто носит форму.

После этой отповеди она потребовала, чтобы ей, как врачу, дали возможность осмотреть парня с разбитым лицом и оказать ему первую медицинскую помощь, иначе она вызовет скорую помощь. Лейтенант скорчил такую гримасу, словно его заставили съесть лимон, но отказать не решился.

* * *

Дома Норова ожидал скандал.

–Какой позор! – бушевала мать.– Подумать только! Мой сын – баптист!

«Баптистами» она презрительно именовала всех верующих, не потому что совсем не понимала различия между религиозными течениями, просто это слово казалось ей наиболее обидным.

–Вместо того чтобы брать пример с деда, который погиб за свою страну, с сестры, которая учится на отлично, с меня, которая работает в две смены, он лжет мне, шатается по ночам неизвестно где! Какого черта тебя понесло в церковь? Ты что, верующий?!

–Да,– сказал Норов.– Я верующий.

–Ты идиот? – взвилась мать.– Тебе в боксе голову совсем отбили? Откуда в ней подобная ерунда?

–Мама, ты только не волнуйся! – пыталась успокоить ее сестра.

После звонка из милиции она тоже не спала, и пока мать ездила за Норовым, ждала их на кухне в халате.

–Где у меня валидол, не помнишь? – повернулась к ней мать.

Сестра испуганно заметалась по кухне, нашла валидол и поспешно подала его матери вместе со стаканом кипяченой воды из графина. Мать со злым лицом проглотила несколько таблеток. Норов следил за ней исподлобья. Валидол не произвел на него впечатление, он считал, что она нарочно себя накручивает и представляется, чтобы его пристыдить. Несмотря на внешнюю хрупкость, она обладала лошадиной выносливостью, и крепкий кофе, который она пила в огромных дозах, даже не учащал ей пульса. Сердце у нее было на редкость здоровым, как у него.

–Как тебе вообще могло на ум взбрести потащиться в церковь?! Что там делать, скажи? Кликушествовать? Лбом об пол биться?

–Мам, он больше не будет!– Катя бросила на Норова укоризненный взгляд.

–Можно я спать пойду? – сказал Норов.

–Ты никуда не пойдешь, пока я тебе не разрешу! – крикнула мать, вновь раздражаясь от его бесчувствия.– Провинился – отвечай! Почему мы с Катей должны всю ночь из-за тебя переживать?

–Вы не должны,– подтвердил Норов.

Он устал, и от ее криков у него стучало в виске.

–Баптист! Господи! Подумать только!

–Да уж лучше баптистом, чем коммунистом!– буркнул он.

–Что?! – вновь вспыхнула мать.– Да как ты смеешь! У меня двадцать лет партийного стажа! Ты в моем доме!

–Это и мой дом тоже.

–У тебя нет своего дома! Ты живешь под моей крышей, на мои деньги, и будь добр подчиняться моим правилам!

Ни слова ни говоря, он вышел в прихожую и надел ботинки.

–Стой! – окликнула мать.– Куда ты собрался?

–Какая тебе разница? – парировал он.– Оставайся под своей крышей со своими правилами.

Сестра выбежала за ним.

–Паша, я тебя прошу!– зашептала она, хватая его за рукав.– Ты же видишь, в каком она состоянии! Она из-за тебя переживает…

–Ничего подобного! – крикнула мать. Слух у нее был, как у кошки; в ее присутствии лучше было не шептаться.– Пусть уходит! Не удерживай его! Это его благодарность за все, что я для него сделала!

–Спасибо, мама! – отчеканил Норов.

Два дня он ночевал в подъездах, питался хлебом и плавлеными сырками, купленными на скудные сбережения. Затем деньги закончились, и он вернулся, угрюмый, но не сломленный.

Мать, переполненная обидой и негодованием, с ним не разговаривала и его не замечала. Сестра настойчиво советовала ему попросить у нее прощения, но он не попросил. Отношения с матерью, и без того неважные, становились все хуже.

* * *

Дьякон принялся с увлечением рассказывать Анне о своем паломничестве в Сантьяго-де-Компостела, которое он предпринял пятнадцать лет назад после того, как окончательно принял решение посвятить свою жизнь церкви. Это была его любимая история, Норов слышал ее не меньше трех раз.

–Сколько же километров вы прошли? – спросила Анна.

Поскольку сама она от ходьбы быстро уставала, истории о пеших приключениях вызывали у нее чувство, похожее на благоговейный ужас.

–Туда и обратно – почти десять тысяч! – с гордостью ответил дьякон.

–Десять тысяч километров пешком?! Я бы умерла!

–Это нелегко,– согласился дьякон. – Но такое путешествие дает необыкновенную душевную силу. Я намерен его повторить.

–Да вы настоящий герой!

Дьякон улыбнулся с притворной скромностью:

–Господь дает мне силу.

–У вас есть семья? – продолжала расспросы Анна.

–Две дочери. Одна – монахиня, сейчас она в Венгрии. Ее послали туда помогать в восстановлении старинного монастыря. Она пишет мне, но не часто, присылает фотографии, иногда звонит. Я ее убеждаю совершить такое же паломничество, она готовится. Младшая работает медсестрой в госпитале в Альби. Снимает там квартиру.

–Она тоже монахиня?

–Мари? Нет, у нее есть друг, она собирается замуж.

–Она не боится эпидемии? Я читала, что у врачей и сестер не хватает необходимых средств защиты.

–Это правда, – грустно подтвердил дьякон.– Но она не говорит мне об этом, видимо, не хочет расстраивать. Думаю, побаивается. Смерти все боятся. Это естественно – бояться смерти. Мне 73 года, а я все равно боюсь.

Он поднял к небу лысую непокрытую голову и, щурясь от солнца, посмотрел на нежные, легкие облака, разбросанные здесь и там. Затем вздохнул и перевел взгляд на Анну.

–Не хочется отсюда уходить, ведь тут так красиво… Но мой страх ничего не значит, я умею его побеждать. Надеюсь, что церкви не закроют, мы все молимся об этом. Я буду продолжать служение, что бы ни случилось, до конца!

Он постарался сказать это твердо, возможно, он не раз произносил эту фразу про себя.

–Это очень, очень мужественно,– уважительно заметила Анна.

–Страх ничего не значит! – повторил дьякон, ободренный ее похвалой, и заставил себя улыбнуться.– Церковь учит нас, что смертью наша жизнь не заканчивается, что там, – он вновь взглянул на небо,– нас ждет радость.

–Тогда зачем Иисус воскрешал Лазаря? – улыбнулся Норов.

–Простите? – удивленно посмотрел на него дьякон.

–Разве не последовательнее было бы дать бедняге упокоиться с миром, обеспечив его комфортным местом в Царствии Небесном?

С минуту дьякон размышлял, морща лоб и машинально потирая руки в растерянности.

–Не знаю, – признался он наконец с обезоруживающей детской улыбкой. – Может быть, Иисус делал то, о чем просили родные Лазаря?

–Довольно странно для Бога, вы не находите? Делать то, то просят родные Лазаря, а не то, что должно.

* * *

Когда милицейский протокол на Норова пришел в школу, директриса вызвала его к себе. Она сидела за своим столом в черном кресле, откинув на спинку свое тяжелое тело и остро смотрела на Норова из-под черных бровей черными умными глазами. В английской школе, единственной в городе, учились дети всего саратовского начальства. Само собой, директриса была коммунисткой, – беспартийной не доверили бы такую должность.

На стене висел большой портрет Ленина и многочисленные грамоты, полученные школой за время ее руководства.

–Ты, вроде, умный парень, Норов, – начала она.– С чего тебя на всякую ерунду потянуло?

Норов стоял перед ней, сцепив за спиной руки. Он нервничал, понимая, что разговор может закончиться для него плохо. Он хотел возразить ей, что вера – не ерунда, но промолчал.

–Ты, я надеюсь, не веришь во всю эту чушь: в летающих ангелов, чертей, в загробную жизнь?

Это был прямой вопрос, не ответить он не мог.

–Верю,– негромко и упрямо проговорил он, не глядя на нее.

На самом деле, он мало думал об ангелах, чертях и загробной жизни. Он хотел быть с Богом, жить по Его правде.

Она усмехнулась и покачала головой.

–За такие вещи, дружок, тебя из комсомола вышибут. А твоя мама выложит партбилет! Ты о ней подумал?

Это было чувствительное место; Норов не хотел, чтобы из-за него мать подвергалась гонениям.

–Она одна вас с Катей растит, на двух ставках надрывается. А ты как ей помогаешь?

Норов вновь не ответил.

–Посмотри на других ребят, – продолжала директриса.– Они уже в вузы давно готовятся, с репетиторами занимаются, на курсы ходят. У тебя мать – золото, сестра – умница, медалистка, а ты дурью маешься: то бокс, то церковь! Детство что ли в одном месте играет? По учебе на четверки съехал! Взрослеть пора, дорогой. Ты думаешь, из комсомола вылетишь – героем станешь? Как бы не так! Стоит только кому надо глазом моргнуть, и тебя в Саратове ни в один вуз не примут. В армию загремишь, там из тебя быстро всю эту чепуху выколотят.

Под «кому-надо» подразумевался некий сотрудник могущественного КГБ, которому действительно ничего не стоило сломать жизнь мальчишке вроде Норова. Она выдержала паузу, давая ему осознать сказанное, и заключила:

–В общем так: мне в моей школе такие истории не нужны. На первый раз я тебя, так и быть, прикрою. Ради твоей матери и Кати. Но если что-то подобное повторится – пеняй на себя. Придешь забирать документы.

Он видел, что она не шутит, и ощущал холодок вдоль спины. Но он знал и другое: если придется выбирать между верой и школой, то он уйдет из школы. И пусть он загремит в армию, даже попадет в тюрьму, но от Бога он не откажется.

Правда, в чем именно состоит его вера, он все еще до конца не разобрался.

### Глава вторая

Ресторан располагался на главной площади, небольшой, овальной, мощеной гладким булыжником. Напротив него были мэрия и старая ратуша с затейливыми часами, которые показывали время лишь одной стрелкой. Жан-Франсуа и Лиз уже ждали их за столом снаружи, под деревянным навесом; кроме них тут было еще несколько человек. Норов и дьякон расцеловались с ними, Анне они пожали руку. Лиз показалась Норову расстроенной и подавленной; Жан-Франсуа, напротив, был возбужден и даже несколько взвинчен, вызов в нем ощущался больше обычного.

–Мы подумали, что вы захотите сесть здесь, а не внутри, чтобы видеть площадь,– сказала Лиз.– Надеюсь, мы правильно поступили, месье Поль? Сегодня солнечно, тепло.

–Не замерзнешь? – спросил Норов у Анны.

–Нет-нет, не беспокойся. Я прекрасно себя чувствую.

И она незаметно сжала его руку, словно в ответ на его слова, сказанные ей у церкви.

–Долго вчера вы оставались на празднике? – спросил Норов.

–Почти сразу после вас уехали,– быстро ответил Жан-Франсуа.

–Мелисса на вас похожа,– сказала Анна.

Жан-Франсуа заставил себя улыбнуться.

–Немного. Она – добрая девочка и очень музыкальна.

–Вы учите ее музыке?

–У нее есть преподаватель. К сожалению, Клотильда возражает против того, чтобы я часто забирал ее.

–Почему? – удивилась Анна.

–Это из-за меня,– покраснев, пояснила Лиз.– Она считает, что я неподходящая компания для Мелиссы.

–Скоро девочка подрастет, и вы сможете встречаться чаще,– утешительно заметил дьякон.

Жан-Франсуа через силу улыбнулся.

–Не так скоро, как мне бы хотелось…

На секунду повисла неловкая пауза.

–Я уговорила Жана-Франсуа прийти пораньше, месье Поль,– сообщила Лиз, переводя разговор на другую тему.– Он сопротивлялся.

–Во Франции никто никуда не приходит вовремя,– с легким раздражением пожал плечами Жан-Франсуа.– Полю это отлично известно.

–Извини, если я своей любовью к пунктуальности ущемил твои гражданские права. В следующий раз можешь спокойно опаздывать, я не обижусь.

–Немного точности нам не помешает,– примирительно заметил дьякон.– Порой мы слишком вольно обходимся со временем.

–Ты так думаешь, Пьер? – поднял брови Жан-Франсуа.– Тогда почему, когда приходишь к кому-нибудь в гости, опоздав для приличия на четверть часа, хозяйка все равно еще не одета, а стол не накрыт? Чем вчера закончилась ваша встреча с Камарком, Поль?

–Все в порядке, насколько я знаю, – Норов постарался придать голосу небрежность.

–Разве ты не был на встрече? – удивился Жан-Франсуа.– Ты же собирался!

–Я передумал в последнюю минуту.

–Это правильно, месье Поль,– вмешалась Лиз.– Зачем вам чужие проблемы? Вы сюда приезжаете отдыхать.

–Верно,– кивнул Норов.

Он произносил свои реплики коротко, как человек, не желающий углубляться в подробности, но Жан-Франсуа как будто не замечал этого.

–Значит, они обо всем договорились полюбовно?

–Вероятно.

–Что-то случилось? – заинтересовался дьякон.– Может быть, нужна помощь?

–Приятель Поля покупает шато у Жерома Камарка,– пояснил ему Жан-Франсуа.– Знаешь его, Пьер?

–Слышал, – уважительно кивнул дьякон.– Шато – вещь серьезная. Тут я вряд ли сумею быть полезным.

–Да, не пустяк. Они разошлись в цене.

–При больших покупках это часто бывает,– заметил дьякон.– Во всяком случае, так я слышал.

–Так он вернет твоему приятелю деньги? – продолжал любопытствовать Жан-Франсуа.

–Сомневаюсь,– ответил Норов.

Жан-Франсуа поднял брови.

–И твой приятель с этим смирится?

–Мне кажется, он ищет адвоката…

–А как вы провели вечер? – вмешалась Анна, меняя ход беседы.

–Ничего особенного. Вернулись домой, Лиз устала от шума и людей, ей хотелось отдохнуть, а я надел наушники и послушал Форе. Ты знаешь «Реквием» Форе, Поль? Удивительно красивая вещь. Он, может быть, последний классик.

Анна заметила невольное движение в лице Лиз, как будто слова Жана-Франсуа вызвали у нее сопротивление.

–Что-то не так? – спросила она у Лиз.

–Все так,– ответила Лиз поспешно.

–Просто Лиз не любит Форе, – недобро усмехнулся Жан-Франсуа, косясь на жену и показывая свои мелкие зубы.

–Я плохо его знаю,– пробормотала Лиз, не глядя на мужа.

Основным блюдом на сегодня была курица, все выбрали ее. Анна хотела взять рыбу, но дьякон ей отсоветовал.

–Здесь готовят местную рыбу, из Тарна,– сказал он.– Хозяин ресторана покупает ее у рыбаков. Она специфическая, с сильным запахом. Не всем нравится. Я, например, не ем.

–Это хорошая рыба, Пьер! – заступилась Лиз.

–Я не говорю, что она плохая, я просто не хочу разочаровать нашу гостью,– возразил дьякон.

–Но курица действительно лучше,– улыбнулась Анне Лиз.

* * *

В выпускном классе Норов почти не занимался спортом, разве что иногда бегал в сквере. Спорт ему надоел, к тому же он готовился к поступлению в университет. Мать хотела, чтобы он учился на юридическом. Туда, правда, был огромный конкурс, но у нее имелись кое-какие связи, так что если бы он подтянулся по основным предметам, то шансы появлялись.

Однако, Норова влекла история, он любил ее и знал лучше любого учителя. В университете недавно открылся новый факультет – истории и социологии, и Норов решил подавать документы туда. О социологии он имел смутное представление, но ее наличие придавало в его глазах обучению практический характер, обещая в будущем профессию, не связанную с преподаванием в школе.

В последнее время Норов сильно сбавил обороты в учебе; надо было наверстывать, – конкурс на исторический всегда был большим. Один из его одноклассников посещал платные подготовительные курсы по истории при университете, и Норов тоже записался. Ребята там занимались серьезные; они много читали, работали с репетиторами, на которых у его матери не было денег, иные из них побеждали на городских и областных олимпиадах. Норов видел, что за поступление ему придется побороться и налегал на учебники.


Для его сестры проблемы выбора факультета в свое время не существовало. Она с детства мечтала стать врачом и, закончив школу с золотой медалью, поступила в медицинский; там она продолжала учиться на отлично.

* * *

–Вам понравилась церковь, мадам Анна? – спросила Лиз

–О да, очень! – Анна посмотрела на Жана-Франсуа.– Пьер сказал, что один из ваших предков ходил в крестовый поход?

Он небрежно отмахнулся.

–Очень, очень дальний.

–Разве вы не гордитесь им? – удивилась Анна.

–Какое отношение это имеет ко мне?

–Ну, как же, Жан-Франсуа!– мягко возразил диакон. – Это – твои корни, твое имя.

–Я ношу другое имя. И жизнь моя другая, и взгляды иные. Убивать человека за его религиозные убеждения – глупо и жестоко.

–Никто к этому и не призывает, – заметил дьякон.– Но мы говорим об истории Франции!

–Мусульмане призывают,– напомнила Анна.– И не только призывают, но и убивают. В том числе, французов во Франции.

–Осторожней, ты опять затрагиваешь опасную тему, – улыбнулся Норов Анне.– Французы предпочитают не рассуждать о том, как их убивают мусульмане, они боятся их этим обидеть.

Дьякон улыбнулся и кивнул, показывая, что тоже считает подобную политическую корректность достойной иронии. Жан-Франсуа только пожал плечами, показывая, что тема ему и впрямь не очень интересна.

–Жаль, что в вашей церкви редко служат, – сказала Анна дьякону, переходя на другое.– Я бы с радостью сходила на мессу.

–Что поделать? К сожалению, католицизм сейчас во всем мире переживает не лучшие времена,– Дьякон развел руками.

–Я думаю, это из-за разоблачений в прессе, – сказала Лиз.– Много пишут о педофилии, всех это так возмущает! Некоторые наши знакомые перестали посещать церковь. Ужасное преступление, правда, месье Поль?

–Ужасное, – подтвердил дьякон. – Но все это сильно преувеличено.

–Падение интереса к религии в развитых странах – это исторически обусловленный процесс,– сказал Норов.– Он не особенно зависит от разоблачений, скорее, наоборот, они явились его следствием.

–Вы считаете, за этим кто-то стоит? – оживился дьякон.

Подобно многим французским деревенским интеллектуалам, он увлекался конспирологическими теориями.

–Прогресс и демократия,– ответил Норов.– Верные спутники просвещения, палачи культуры и индивидуализма.

Дьякон, кажется, не вполне понял, на его лице отразилось легкое разочарование. Он явно надеялся на обсуждение теории тайного заговора.

–Количество верующих с каждым годом уменьшается, – подтвердил он.– И это не лучшим образом сказывается на общественной морали.

–Религия не влияет на состояние морали,– возразил Норов.– Это социологический факт. В тоталитарных атеистических странах – самый низкий уровень преступности.

–Европа тоже скоро может стать атеистической, – сказала Анна. – Я читала, в городах верующих меньше шести процентов. В сельской местности – чуть больше.

–Постоянных прихожан осталось мало и у нас, в основном это люди пожилого возраста,– печально подтвердил дьякон.– Никто не хочет идти в священники. Отказ от семьи, бедность, самоограничения, – всех это пугает. Все хотят жить спокойно, ни в чем себе не отказывая.

–Понятное дело,– усмехнулся Жан-Франсуа.– За это нельзя осуждать.

–Но и уважать тоже трудно,– вставил Норов.

–Не всем быть героями, Поль!

–Но вовсе необязательно превращаться в жующее стадо.

–Христианская символика во Франции запрещена,– уныло продолжал дьякон.– Что будет дальше?

–Мир не пропадет, – насмешливо заверил Жан-Франсуа.– Просто станет другим.

–С христианской точки зрения он уже пропал,– заметил Норов.

–Я не религиозна,– призналась Лиз, внося свою лепту в ученую дискуссию.– Мне кажется, нужно просто жить, работать и не делать другим зла.

* * *

С новыми товарищами на подготовительных курсах Норов сошелся легко, – с ними у него было больше общего, чем с одноклассниками, не говоря уже о боксерах. Особенно он подружился с двумя ребятами, евреями, состоявшими между собой в дальнем родстве. Они ввели его в свою компанию, и Норову там понравилось.

В те годы талантливая увлеченная молодежь собиралась у кого-нибудь дома; пили мало, но много говорили и спорили о поэзии, литературе и смысле жизни; читали стихи, играли на фортепьяно и гитаре, иногда устраивали любительские представления. К коммунистическому режиму все относились саркастически, хотя настоящих диссидентов в Саратове практически не было, несогласие, как правило, ограничивалось анекдотами.

В семидесятых-восьмидесятых годах прошлого века исход евреев из СССР еще только начинался; они составляли значительную часть советской интеллигенции. Их было много и в английской школе, они задавали тон в компаниях молодых интеллектуалов. Норова тянуло к евреям, они казались ему остроумнее, смелее в суждениях и как-то взрослее своих русских сверстников; они вообще яснее ориентировались в жизни.

Мать воспитывала их с Катей в уважении ко всем национальностям, но к евреям ее отношение было особым. Не говоря уже о том почтении, которое она питала к Карлу Марксу, многих своих коллег-евреев она считала выдающимися специалистами. Анекдотов с антисемитским оттенком она не выносила.

Молодежная компания, в которую попал Норов, особенно часто собиралась у Эллы Китайгородской, она была настоящей звездой. Ей было всего шестнадцать лет, как и Норову, она училась в музыкальном училище по классу фортепьяно, играла на гитаре, прекрасно исполняла романсы и популярные в те годы бардовские песни. Высокая, стройная, легкая, жизнерадостная и остроумная, с сияющими зелеными глазами, длинным, умным, как у породистой собаки, лицом, в обрамлении каштановых волос, она была невероятно привлекательна.

Вместе с матерью-врачом и старшим братом, студентом строительного института, Элла жила в центре города, в большой четырехкомнатной квартире с высокими потолками. Ее отец, бывший главный врач ведомственной больницы отбывал срок за взятки, которые он получал в составе им же организованной группы. Элла, его любимица, категорически отказывалась признавать справедливость приговора и вину отца. Она упрямо твердила, что он сидит за убеждения, оклеветанный врагами и подставленный «конторой», как тогда именовали КГБ.

Во время следствия за него хлопотала многочисленная и влиятельная еврейская родня, сумевшая уберечь от конфискации его имущество. В результате семья сохранила не только квартиру, но и замечательную библиотеку, из нескольких тысяч томов, занимавшую все стены и в гостиной, и в комнате Эллы.

Элла много читала, хотя и поверхностно, и охотно давала книги друзьям, что в те годы было все равно что одалживать деньги; хороших книг было не достать, на черном рынке они стоили невероятно дорого. Норов мог часами рыться в библиотеке Эллы.

Поклонников у Эллы было чрезвычайно много. Двое парней постарше, оба студенты, соперничая и враждуя между собой, даже делали ей тайком друг от друга предложение и, лишь получив отказ, помирились. Остальные относились к этому не столь серьезно, для большинства это представлялось скорее частью общей игры, в которой Норов тоже участвовал, даже пытался сочинять в честь Эллы неуклюжие стихи по примеру более одаренных по литературной части ребят.

У Эллы была троюродная сестра, Лиза, ее ровесница, учившаяся вместе с ней в музыкальном училище, в одной группе. Тоже высокая, длинноногая, с тонкой талией, широкими бедрами, прекрасной грудью, черными, вьющимися, блестящими волосами до плеч, с черными яркими глазами под черными ресницами, – она отличалась той жаркой особенной еврейской красотой, которая зажигала художников. Лиза почти каждый вечер сидела среди гостей Эллы, слушала их споры, но в основном молчала, загадочно улыбаясь своими красиво вырезанными, капризно-чувственными губами.

Никто не ухаживал за ней и не пытался. Во-первых, потому, что восхищаться было принято Эллой, и ни у кого не возникало желания задеть ее самолюбие, выказав предпочтением другой девушке. А во-вторых, красота Лизы была особого свойства: в ней явственно ощущалась самодостаточность, казалось, ей никто не нужен. Да и держалась она без кокетства, просто и сдержанно, не оставляя пространства для принятого в компании игривого ухаживания. Норов слышал, что у нее есть жених в Москве.

* * *

–Знаете, в чем главная опасность для христианства?– спросил дьякон, беря в руки вилку и нож и принимаясь за принесенное entrée.– В культе потребления! Еще вина, Поль? Свою роль, конечно, играют и иммигранты-мусульмане, здесь я солидарен с Анной. Они, как правило, враждебны к христианству. Дети, рожденные в смешанных браках, – а таких все больше – редко остаются в церкви, даже если их туда приводят по настоянию одного из родителей. Вы согласны со мной, Поль?

–Согласен. Иной вопрос, что христианство с самого начало несло в себе свою гибель. Можно сказать, что оно долго убивало самое себя, пока, наконец, процесс не сделался необратимым.

От удивления дьякон даже перестал жевать.

–В каком смысле? Христианство никогда не поощряло потребления. Оно исповедует умеренность, даже аскетизм.

–Да, но многие ли люди хотят быть аскетами? Люди часто ищут в христианстве совсем не то, чему оно учит.

–Очередной парадокс в духе Поля,– хмыкнул Жан-Франсуа.– Прошу тебя, Поль, пощади чувства Пьера!

–Не приписывай мне своих грехов, Ванюша. Я отношусь к христианству куда с большим уважением, чем ты. Оно было может быть самым прекрасным и возвышенным порывом человечества…

–Не считая музыки,– перебил Жан-Франсуа.

–Пощади чувства Пьера, Ванюша!

–Я не обижаюсь на Жана-Франсуа,– добродушно отозвался дьякон.– Он иногда любит подразнить, но он в душе очень добрый человек. Ведь правда, Лиз?

–Иногда,– улыбнулась Лиз.

–К тому же многие великие композиторы были глубоко религиозными людьми, – продолжал дьякон.– Лист, Моцарт, Бах. Бах, хотя и был протестантом, его мессы великолепны.

–Месса си-минор – потрясающая вещь, – энергично подтвердил Жан-Франсуа.– У меня с ней связано необычное переживание…

Он замолчал и как бы про себя улыбнулся воспоминанию.

–Расскажите, – попросила Анна.

Он помялся и посмотрел на жену.

–Расскажи, шерри,– тоже попросила она.

–Перед тем, как мы встретились с Лиз, у меня был довольно сложный период в жизни,– немного смущаясь, начал он.– Я, знаете ли, выпивал, перестал следить за собой, в общем, было сложно…

Лиз погладила его по плечу.

–Хорошо, что все это позади,– вставил дьякон.

–Да, действительно. И вот однажды в Тулузе я как-то забрел в парк. Дело, кажется, было зимой, довольно холодно, народу – почти никого. Я сидел на скамейке один, никому не нужный, опустившийся, и слушал мессу си-минор. Это – особое ощущение, его не передать словами. И вдруг подходит какая-то пожилая женщина и спрашивает: «Отчего вы плачете? У вас несчастье?». А я даже не замечал, что у меня по лицу катятся слезы! Я спохватился, говорю ей: «Нет, нет, все в порядке. Это – Бах. Месса. Простите». Она спрашивает: «Можно я послушаю с вами?». – «Конечно!» Она села рядом со мной на скамейку, я отдал ей второй наушник, и мы слушали эту вещь вместе, сидя плечом к плечу. И вместе плакали.

Он вновь улыбнулся, застенчиво и немного виновато, будто удивляясь своей сентиментальности.

–Очень трогательно, – сказала Анна искренне.

Дьякон тоже был заметно растроган.

–Какая хорошая история!– сказал он.– Я люблю «Страсти по Матфею».

–В чьем исполнении вы слушаете «Матфея»? – заинтересовался Жан-Франсуа.

–Даже не знаю… Не задумывался.

–Должно быть, Караяна. Самая известная запись. «Страсти» вообще редко исполняют, особенно по Иоанну, вещь очень сложная. Я для сравнения пришлю вам ссылку, где дирижирует Карл Рихтер. Там и «Матфей», и «Иоанн». Он, может быть, не лучший дирижер, начинал-то он как органист, но он один из лучших специалистов именно по Баху.

–Спасибо, с удовольствием послушаю. В общем, я хотел сказать, что многие творческие люди своим вдохновением обязаны вере.

–Думаю, что своим вдохновением они, все-таки, в большей степени обязаны своему таланту,– возразил Норов. – Христианство дало миру надежду на справедливость и равенство, но не здесь, а в загробной жизни. Награда за земные страдания. Впрочем, значение это имело только для Запада; Восток спокойно обходится и без справедливости, и без равенства.

–Африка тоже не испытывает в этом потребности,– вставила Анна.

–Но Восток когда-то был христианским! – напомнил Жан-Франсуа.

–И перестал им быть. Именно потому что христианские ценности были ему чужды.

–А Греция осталась! – сказал дьякон.

–Греция – все-таки, не вполне Восток, и ее понимание христианства весьма отлично от европейского. В этом они были нашими учителями. Византия в свое время предпочла отдаться мусульманам-туркам, а Россия – диким полчищам татар, лишь бы избежать слияния с ненавистным Западом.

–Но почему? – с детским удивлением спросил дьякон.– Я никогда этого не понимал.

–Демократия не для нас. Она требует порядка и трудолюбия. И то и другое претит нашему характеру. К тому же мы спесивы, мысль о равенстве нас оскорбляет… А вот деятельные европейские народы не пожелали ждать до Второго пришествия и попытались воплотить заветную идею о справедливости и равенстве здесь, на земле. Получилась демократия.

–Далеко не худшее политическое устройство, на мой взгляд,– весело сказал дьякон.

–И опять я с вами согласен.

–Но тебе она не нравится? – усмехнулся Жан-Франсуа, показывая свои мелкие зубы.

–Скажем так: тирания мне нравится еще меньше.

–Но чем же вам не нравится демократия? – снова удивился дьякон.– Я имею в виду, лично вам, Поль?

–Культом потребления, о котором вы упоминали в начале нашего разговора, торгашеством, бездуховностью, бескультурием. Тем, что толпа решает, что хорошо, а что плохо… Русская интеллигенция когда-то называла все это пошлостью.– Последнее слово он произнес по-русски.– Не знаю, как выразить это по-французски…

–Вульгарность? – подсказала Анна по-английски.

–Нет, это другое. В общем, наша интеллигенция все это презирала.

–Но именно сюда она бежала от вашей тирании,– усмехнулся Жан-Франсуа.– В презираемую ею Европу.

–Это правда,– согласился Норов.

Лиз, слушая их, поначалу пыталась понять, о чем они спорят, но понемногу заскучала.

* * *

Однажды в перерыве между школой и курсами Норов заехал к Элле и застал ее одну, что случалось совсем не часто; она любила компании и у нее вечно кто-нибудь торчал. В тот день Норов разжился длинной коричневой американской сигаретой с ментолом, – они были дорогими, и фарцовщики в его школе продавали их поштучно. Сигарету он привез в качестве скромного презента Элле. Та баловалась курением, но лишь в компаниях, главным образом, потому что у нее эффектно получалось пускать колечки.

Они уселись на подоконник в ее комнате и приоткрыли окно, чтобы не оставлять следов табачного дыма, учуяв который мать Эллы сердилась и грозилась пожаловаться отцу. На дворе стояла поздняя осень, тротуар под окном был усыпан мокрой листвой, желтой и красной. Норов пустился было в какие-то вычурные комплименты, но Элла не дала ему закончить.

–Брось, Паш,– весело прервала она.– Я же знаю, что на самом деле никакой любви у тебя ко мне нет. И это, кстати, замечательно! «Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами»… Хочешь дам хороший совет? Не трать время на старую, прожженную ведьму, вроде меня, – в 16 лет ей нравилось разыгрывать из себя бывалую, повидавшую виды особу.– Лучше приударь за Лизой!

Предложение застало Норова врасплох.

–Ну вот еще! – смутился он.– Она такая… неприступная… Да у нее ведь кто-то есть?

–С чего ты взял?

–Мне многие говорили… Жених в Москве… или в Питере?

–Не слушай глупости, – вновь перебила Элла.– Нет у нее никого!

Она лукаво подмигнула Норову и доверительно прибавила, понижая голос:

–Ты ей нравишься.

–Я?! Да мы с ней слова не сказали.

–Может быть, поэтому и нравишься. Она думает, что ты не похож на всех остальных. Что, не ожидал? Вот и я от нее тоже. Она ведь очень сдержанная. Мне она, кстати, на эту тему поначалу вообще ничего не говорила, я сама догадалась. Когда ты домой уезжаешь, она грустная-прегрустная сидит. Я ее тобой дразню: «Ах, уехал друг мой Павел, всю в слезах меня оставил!»

Норов машинально слез с подоконника и прошелся по комнате.

–Ты уверена? – пробормотал он.

Элла в ответ только насмешливо покачала головой:

–Зря она считает тебя умным.

* * *

Улыбчивая официантка, ровесница Лиз, забрала тарелки с закусками, принесла основное блюдо и еще вина. Норов разлил его по бокалам; дьякон промокнул салфеткой губы и поднял свой.

–Ваше здоровье, Поль.

Остальные последовали его примеру.

–И здоровье мадам Анны! – добавила Лиз.

–Значит, вы считаете, Поль, что демократия в Европе – порождение христианства? – поставив недопитый бокал на стол, дьякон вернулся к прежней теме. – Возможно, возможно, не стану спорить. И все же в том, что христианство повинно в своей гибели, я категорически не согласен. Наоборот, ему мы обязаны нашей цивилизацией.

Он вдохнул обеими ноздрями пряный запах, поднимавшийся от горячего блюда, и с аппетитом принялся за курицу.

–В современной Европе нет равенства, – сказал Жан-Франсуа Норову.– Это – аберрация. Здесь есть богатые и бедные.

–И еще существуют высокие и низкие, красивые и уродливые, выдающиеся музыканты, вроде тебя, и тугоухие дилетанты, как я. Что поделать, Ванюша, природа не терпит равенства, и вашим интеллектуалам, до сих пор повторяющим идеи ваших же просветителей XVIII века, не удалось надругаться над ней до конца. Преимущество демократии в том, что перед лицом закона она уравнивает богатых и бедных, насколько это, конечно, вообще возможно.

–Земное правосудие – не замена Страшному суду,– заметил дьякон.– Оно несовершенно.

–Поэтому никто и не рвется на Страшный суд,– улыбнулся Норов.– Здесь больше шансов открутиться от наказания.

–У богатых! – поправил Жан-Франсуа.

–Ну, не скажи. Европейские суды чрезвычайно чувствительны к общественному мнению и изо всех сил стараются быть политически корректными. Иногда они наказывают богатых с особой суровостью, лишь бы угодить общественности. Что я хочу сказать, Пьер, так это то, христианство призывает к страданию, но человечество вовсе не желает страдать. И никогда не желало. Раньше, при авторитарных режимах выбора не было, приходилось мириться с земной несправедливостью в надежде на небесное воздаяние. Но научно-технический прогресс и промышленная революция избавили людей от нищеты, а демократия дала толпе право выбора. Желающих страдать не нашлось, и христианство сделалось ненужным.

–Хуже, что сделалось ненужным искусство,– заметил Жан-Франсуа.

–Ты преувеличиваешь,– возразил дьякон.– Существуют театры, выставки, концерты классической музыки…

–Я говорю о подлинном искусстве, а не о том, что хорошо продается,– поморщился Жан-Франсуа.

–Одно из другого, Ванюша. Нет страданий – нет искусства. Культуру создают подвижники, а не коровы. Коровы производят навоз.

–И еще молоко, – неожиданно вставила Лиз с улыбкой.

Все посмотрели на нее, и она смутилась, поняв, что сказала что-то не то. Потеряв нить разговора, она нашла себе другое занятие. За соседним столом обедал высокий, толстый важный мужчина, из местных фермеров, Норов его изредка встречал. Он повсюду появлялся с большим белым самоедом, гораздо более ухоженным, чем он сам. Собака, красивая, с тщательно расчесанной шерстью, и сейчас лежала у его ног. Вела она себя спокойно и дружелюбно, как большинство французских собак, но запах еды действовал на пса возбуждающе. Время от времени она вскакивала, вплотную подходила к хозяину и, раскрыв пасть, с надеждой смотрела на него, ожидая, что тот вспомнит о ней и поделится чем-нибудь вкусным. Но тот игнорировал намеки своего четвероного друга и продолжал жевать, лишь изредка снисходительно почесывая пса за ухом.

Лиз подозвала собаку, потрепала по голове и попросила официантку принести ей воды. Официантка принесла пластиковую плошку с водой, и голодная собака принялась лакать. Норов наблюдал за Лиз и псом в промежутках между обменом репликами.

–Можно угостить вашу собаку? – обратился Норов к хозяину, показывая на курицу на своей тарелке.

–Если хотите,– сухо отозвался тот.– Только немного.

Норов бросил самоеду кусок куриного мяса. Тот ухватил его на лету, тут же проглотил и посмотрел на Норова с благодарностью. Анна последовала примеру Норова, и тоже заслужила взгляд, исполненный собачьей преданности.

Хозяин недовольно кашлянул, поднялся, оставил на столе деньги, сдержанно попрощался и удалился в сопровождении пса. Собака по дороге несколько раз оглядывалась на Норова и Анну.

–Кажется, он обиделся, – сказала Анна.

–Идея кормить пса блюдом из ресторана, действительно, несколько… экзотична,– заметил Жан-Франсуа с нескрываемой иронией.– Французу она не пришла бы в голову.

–Desole,– отозвался Норов.– В следующий раз я предложу курицу ему самому.

* * *

В Норова еще никогда не влюблялись девушки, да еще такие, как Лиза. Неужели Лиза, красивая, неприступная, и вправду в него влюблена? В него?! Да он даже не смел о ней мечтать! А может быть Элла просто разыгрывала его? Захотела над ним посмеяться? Это было вполне в ее духе… Нельзя доверять ее словам, иначе можно оказаться всеобщим посмешищем! Он будет вести себя как будто ничего не произошло, словно никакого разговора между ними не было.

В тот же вечер, не дождавшись окончания курсов, он вновь примчался к Элле, но Лиза, как назло, не пришла. Все еще надеясь, что она появится, он весь вечер терпел насмешливые намеки Эллы, непонятные остальным.

–Ты не хочешь никому позвонить? – невинно предложила она.

–Кому? – вспыхнул он, делая вид, что не понимает.

Она лукаво улыбнулась.

–Ну, например, Лизе. Спроси, чем она занимается? Вдруг она захочет к нам присоединиться? Она ведь в двух шагах от меня живет.

–Нет… я не хочу! – пугаясь и густо краснея, ответил Норов.– Уже поздно. Это… неудобно… Мне вообще-то пора.

И он вскочил. Она засмеялась его реакции и пожала плечами.

–Ну, как хочешь.

Назавтра он вновь был у нее и, наконец, увидел Лизу. Ее черные глубокие глаза с длинным, миндальным вырезом встретились с его, нетерпеливыми, спрашивающими. Лиза зарделась, смешалась и отвернулась. Норова охватил порыв сумасшедшего счастья, его сердце рванулось и заколотилось. Он хотел сесть рядом с ней и не посмел.

Весь вечер они переглядывались и краснели, а когда она начала собираться домой, он, набравшись смелости, отправился ее провожать. Она действительно жила совсем близко, и они, в смущенном жарком молчании, нарочно шли очень медленно, не замечая мелкого накрапывающего дождя, но все равно добрались минут за десять.

–Может быть, еще немного погуляем? – непослушным голосом предложил Норов, боясь, что вот сейчас она уйдет и его счастье оборвется столь же внезапно, как возникло.

Лиза кивнула, они вернулись к дому Эллы, затем опять тронулись к Лизе. Лиза была выше Норова, стесняясь этого, он старался идти по неровному тротуару там, где асфальт поднимался, для чего часто перебегал с одной стороны на другую. Он надеялся, что делает это незаметно, но Лиза все равно заметила и чуть ссутулилась. Так они курсировали между домами Эллы и Лизы около часа по темной пустой осенней улице с блестящими лужами, в которых отражались фонари и по которым мелко ударял дождь, то стихавший, то принимавшийся вновь.

Говорили они мало и говорил в основном Норов, волнуясь, не до конца понимая о чем. Лиза слушала молча, и он ощущал особую напряженную остроту ее внимания, и его сердце сжималось пугливо и радостно в предчувствии большой настоящей любви.

Это было первое свидание в его жизни, он будто летел.

–Ой! – вдруг спохватилась Лиза, бросив взгляд на уличные часы на углу. – Уже половина одиннадцатого! Я должна быть дома в десять! Ну, теперь мне достанется!

–Извини, – заторопился Норов.– Пойдем скорее!

Они почти бегом поспешили к ее подъезду. Норов открыл перед ней дверь, хотел спросить, когда они снова увидятся, но лишь пробормотал что-то на прощанье. И в эту секунду тоска неизбежной разлуки полоснула его, как ножом. Не понимая, что он делает, он шагнул следом за ней в подъезд, неловко схватил ее и, задыхаясь, поцеловал.

Она ответила ему с доверчивой готовностью. Ее губы были горячими открытыми и неумелыми; он сразу потерял голову. Они долго целовались в темном подъезде, не в силах оторваться друг от друга; еще непривычные к словам любви, еще боясь их выговорить. Его руки под ее пальто и кофточкой гуляли по ее телу, замирали на упругой высокой груди, торопливо скользили вниз и снова взлетали. Она позволяла ему ласкать себя, лишь легонько вздрагивала от его прикосновений и прижималась теснее. Он не решился опустить ладони ниже ее талии, он и так весь горел и был, как в бреду.

* * *

Маленький дьякон первым покончил с курицей, промокнул салфеткой губы и запил вином.

–Все что вы говорите, Поль, очень печально,– вздохнул он.– Кое что из ваших утверждений представляется мне спорным, но сути это не меняет. У французской культуры христианские корни, и она исчезнет, погибнет, когда они окончательно высохнут!

–У всей современной европейской культуры – христианские корни, – пожал плечами Жан-Франсуа.– И все же я не думаю, что она погибнет, когда их не станет. Возникнет какая-нибудь новая культура, так всегда бывает.

–Но для французской культуры христианство особенно важно! – настойчиво повторил дьякон.– Оно – ее основа.

–Мне кажется, что в основе европейской культуры – идея героического самопожертвования,– задумчиво проговорил Норов.– Герои жертвуют собой, собственно, так они и становятся героями. Этот идеал вдохновлял и Древнюю Грецию, и Рим. Христианство лишь дало ему новое направление. Мне нравится остроумное замечание Бертрана Рассела, что христианство полюбилось варварским германским народам своей страстностью, ведь они сами жили страстями: войнами, пьянством, насилием. Каяться в слезах – это тоже остро. На Востоке идеала самопожертвования не существует, во всяком случае, в нашем понимании, поэтому культура Востока столь отлична от западной. Но современным европейцам уже давно не требуются ни герои, ни подвиги, ни страсти. Et voilà! Ни культуры, ни христианства. Думаю, в недалеком будущем агрессивные мусульмане, не отягощенные идеями сострадания и милосердия, сожрут Европу, как голодные крысы аппетитную и беззащитную головку сыра.

–Это – политически некорректное высказывание,– усмехнулся Жан-Франсуа, открывая свои мелкие неровные зубы.

–Правда всегда политически некорректна,– пожал плечами Норов.

–А у вас, у русских, есть готовность к самопожертвованию?

–О, да. Правда, в сознательном виде она встречается реже, чем в Европе, мы думать не любим и не привыкли. Но внутреннее, инстинктивное движение к самопожертвованию даже сильнее. Русский человек часто живет нехорошо, даже безобразно, но на эшафот, или, как у нас говорят, на лобное место, он поднимается гордо. Есть картина Сурикова «Утро стрелецкой казни», с точки зрения живописи – неважная, но исторически характерная. На ней наш Петр I казнит восставших стрельцов, а они, не сломленные пытками, смотрят на него с дерзким вызовом. Я найду ее тебе в интернете, ты все сам увидишь и поймешь.

–Ты уверен, что не идеализируешь своих соотечественников? Может быть, то, о чем ты говоришь, осталось в далеком прошлом?

Норов на мгновенье задумался.

–Возможно,– признал он.– В конце концов, о большинстве своих соотечественников я и сам невысокого мнения.

* * *

С того первого свидания Норов и Лиза виделись ежедневно. Она жила с родителями, старшим братом и полусумасшедшей бабкой, не выходившей из дома. Норов сбегал с курсов, торопясь успеть к Лизе до возвращения с работы родителей. Они уходили в ее комнату и закрывали дверь, а бабка, припав к замочной скважине, подслушивала и пыталась следить за ними.

Но небольшая софа в углу комнаты стояла так, что та не могла ее видеть. Норов и Лиза усаживались на нее и сразу же молча начинали целоваться. Уже через несколько минут они тяжело дышали, забывали обо всем на свете, тонули в жарких волнах любовного нетерпения.

Голоса вернувшихся родителей возвращали их в реальность. Они отрывались друг от друга, красные, разгоряченные, перевозбужденные. Лиза некоторое время приводила себя в порядок, боясь выйти из комнаты, чтобы родители не заметили ее состояния. Бабка тут же принималась ябедничать родителям, что Лиза ведет себя неприлично, и кто-нибудь из них – мать или отец – громко стучались в комнату и осведомлялись, все ли у них в порядке.

–Да,– отвечала Лиза.– Мы сейчас уходим.

Конечно же, у них все было в беспорядке: и чувства, и одежда. Им хотелось быть вдвоем, все им мешали. Они выходили в прихожую, надевали пальто и отправлялись гулять, напутствуемые недовольным напоминанием о том, что в их распоряжении не больше часа, потому что Лизе еще необходимо делать уроки. Погода для них не имела значения; они не бродили по улицам, а сразу устремлялись в ближайшую девятиэтажку, забивались на лестничную площадку между верхними этажами, куда жильцы, поднимавшиеся на лифте, не заглядывали, и сплетались в объятиях.

Норов изображал перед Лизой бывалого ловеласа, она ему наивно верила и ужасно ревновала, но на самом деле, он был ничуть не опытнее ее. Он был слишком страстен, чтобы соблюдать осторожность. В первой раз они стали по-настоящему близки уже через неделю в подъезде. Все вышло нечаянно и болезненно для Лизы; Норов даже не сразу понял, что произошло. Обнаружив кровь, Лиза перепугалась, а он растерялся.

–Кажется я… Кажется, я теперь…

Она не знала, как закончить фразу и расплакалась.

–Да нет, – неуверенно бормотал Норов, утешая ее и целую в мокрые глаза. – Это просто… Это ничего не значит…

Но уже вскоре, забыв пережитый страх, они вместе взлетали на вершину, заходясь в стонах от наслаждения.

* * *

Приветливая официантка принесла кофе и десерты. Наступила естественная пауза, и Лиз, порядком уставшая от дискуссии, воспользовалась минутой, чтобы перевести разговор на более понятные ей предметы.

–Летом, когда приезжают туристы, я работаю в этом ресторане,– доверительно сообщила она Анне.

–Поваром?

–Ну нет, не шефом, конечно. Владелец обычно приглашает на сезон кого-нибудь с опытом. А я занимаюсь всем подряд: и на кухне помогаю, и блюда разношу, и убираю. Тут нет строгого разделения.

–Вы хорошо готовите?

–Стараюсь,– скромно ответила она и посмотрела на мужа.– Как по-твоему, шери, хорошо?

–Отлично! – подтвердил он.

–А какие у вас в России национальные блюда? – спросила Лиз.

–Борщ! – радостно воскликнул Жан-Франсуа, прежде чем Анна успела ответить. – Борщ, я знаю!

Выговорить это слово правильно у него не получилось и вышло нечто вроде «бор'сть». Норов и Анна невольно улыбнулись.

–Какой ты умный! – простодушно восхитилась Лиз.

–Просто когда я учился в консерватории, один мой приятель встречался с девушкой из Украины. Украина и Россия – это ведь почти одно и то же, верно, Поль? Мы приходили к ней в гости, и она готовила бор’сть. Это – такой мясной суп, очень густой. Замечательно!

–Еще есть блины, – с улыбкой сказала Анна.

–Что такое «блини»? – спросила Лиз, произнося это слово с мягким «н».

–Crepes,– пояснил Норов.– У вас они тоже есть.

–А, знаю! У нас их любят в Нормандии,– подтвердила Лиз.– Гречишные блины, вы пробовали, Анна? Их делают с разной начинкой.

–Состоятельные люди у нас их раньше предпочитали с икрой,– сказал Норов.– Но считается, что они хороши и с мясом, и с грибами, и с медом.

–С медом? – переспросил дьякон. – Блины с медом – очень калорийно!

Глядя на его круглую фигуру, никому не пришло бы в голову, что он заботится о калориях.

–Блины очень любил ваш Чехов,– сказал Жан-Франсуа.– Знаешь об этом, Поль?

–Первый раз слышу.

–Я читал его биографию; автор Анри Труайя, у него много книг о русских писателях. У него, кстати, тоже русские корни. И еще слушал передачу о Чехове по «France culture»…

У Норова ожил телефон. Он посмотрел на монитор, увидел, что это Клотильда, и удивился про себя: он не помнил, чтобы она звонила ему прежде.

–Добрый день, Поль, – голос Клотильды взволнованно прыгал. – Прости, что беспокою, но я только что узнала… Жером Камарк погиб… Его убили! Какой кошмар!..

–Прошу прощения, – проговорил Норов остальным, закрывая телефон и поднимаясь из-за стола.

Французы понимающе закивали. Он отошел в сторону, ловя на себе беспокойный взгляд Анны.

–Для меня это страшное несчастье! – захлебываясь в словах, восклицала Клотильда. – Он столько для меня значил! Я не представляю, что теперь делать!.. -Она взяла себя в руки и заговорила уже ровнее.– Я немного не в себе, извини… Мне нужна твоя помощь! Я в ужасном положении! Мне не к кому больше обратиться… Пойми, ведь тут все друг друга знают, пойдут разговоры…

–Чем я могу помочь? – прервал он.

–Ты можешь приехать в Нобль-Валь?

–Когда?

–Сейчас! Я буду там минут через сорок… Мы едем туда все вместе: Даниэль, Мелисса и я. Там сегодня выставка местных художников, в зале для праздников, знаешь, где это?

–Нет, но найду.

–Извини, что я так бесцеремонно прошу тебя… Я не могу рассказать тебе всего по телефону… Но это очень важно!

–Хорошо, я приеду. Может быть, немного задержусь, у меня тут встреча…

–Да, да, я понимаю… Спасибо огромное, Поль! Я буду ждать тебя там… И еще! Даниэль не знает, что я тебе звоню… Не говори ему о моем звонке. Пусть все выглядит так, будто мы встретимся там случайно.

–Он в курсе, что Камарка убили?

–Да, про смерть он знает. Но… в общем, я потом тебе объясню.

–Хорошо. До встречи.

–Подожди! – спохватилась она. – Ты будешь с Анной?

–Да, мы сейчас вместе.

–Если можно, не рассказывай ей про меня и Жерома… Иначе мне будет перед ней неловко. Хорошо?

–Хорошо.

Он не стал ей объяснять, что Анна уже все знает. Да и сама эта просьба не говорить ничего Анне показалась ему какой-то надуманной, жеманной, – французской.

* * *

Отец Лизы работал главным инженером в НИИ, связанном с оборонным производством, мать преподавала сольфеджио в музыкальной школе. Оба были умны, интеллигентны, красивы, сдержанны и по-еврейски прагматичны. Выбор дочери им не нравился, русского мальчика из небогатой семьи они не считали подходящей ей партией. Вокруг хватало еврейских юношей из обеспеченных семейств, да и Лизе, с ее внешностью, некуда было торопиться.

Видеться с Норовым они Лизе напрямую не запрещали, но свое недовольство давали чувствовать. Полоумная бабка и вовсе терпеть Норова не могла и громко бранилась при его появлении.

И лишь старший брат, обаятельный веселый парень, студент строительного института, был целиком на их стороне. Он и сам встречался с красивой русской девушкой из простой пролетарской семьи и собирался жениться на ней по окончании вуза. На попытки родителей воспрепятствовать этому он беспечно отвечал, что убеждать его бесполезно: он – однолюб и интернационалист. А если им требуется хасид и полигам, то лучше родить его обратно.

Он вступался за Лизу, когда родители ругали ее за опоздания, а с Норовым держался дружески. Встречая его в родительской квартире, он заговорщицки ему подмигивал.

Норов приводил Лизу к себе. Его мать, скупая на проявление чувств, как-то сразу ее полюбила.

–Какая светлая девочка! – говорила она о ней.– Такая красивая, а застенчивая, будто из прошлого века. Ты смотри не потеряй ее!

Вскоре главным местом их свидания сделалась небольшая комнатка Норова. Мать постоянно пропадала на работе. Катя, тоже относившаяся к Лизе с симпатией, им не мешала. Запершись, они жадно отдавались друг другу. Норова сводило с ума ее тело, но еще больше, ее готовность, даже желание отдаться ему целиком, без остатка, раствориться в нем, стать частью его.

Ненасытное желание обостряло их ласки, делало их изощренными, вопреки их неопытности. Оно не покидало их ни на минуту, они жили в каком-то мареве. Начинал, конечно, всегда Норов, но Лиза отзывалась сразу, после первого же его прикосновения.

Порой они отправлялись в кино, чтобы посмотреть новый фильм, и, не удержавшись, перебирались на последний ряд и там, сплетаясь, зажимали друг другу рты губами и ладонями, чтобы не стонать, но все равно стонали.

У них были свои скверы и свои скамейки, свои подъезды и свои этажи. Иногда взрослые застигали их врасплох, принимались стыдить, они убегали, сконфуженные, но это ничего не меняло. Родители Лизы ругали ее за то, что она не скрывает своих чувств к Норову; в этом упрекала ее и Элла. Даже мать Норова время от времени предостерегала ее.

–С мужчинами нельзя открываться до конца,– говорила она Лизе, когда они порой вдвоем сидели за чаем на кухне.– Надо оставлять хоть небольшую дистанцию, для их же пользы. Иначе они начинают мнить о себе слишком много и совершать глупости, о которых потом жалеют.

Но Лиза никого не слушала. Она дышала Норовым, ничего важнее их отношений в ее жизни не было. Они жили в четверти часа езды друг от друга на автобусе. Когда Норов засиживался у нее, она непременно шла провожать его до остановки, а если они бывали у Норова и он провожал ее до подъезда, то стоило ему, попрощавшись, сделать несколько шагов, как она бросалась следом за ним.

–Я чуть-чуть с тобой пройду,– говорила она, будто оправдываясь.– А то как-то сразу все оборвалось!..

–Тебе же опять влетит!

–Нет, нет! Я только до угла, честное слово!

Она шла с ним до остановки, и когда подходил его автобус, хватала за руку.

–Давай этот пропустим! Подождем следующий. Это же недолго!

У него были старые, рваные перчатки, он стеснялся надевать их при ней. Свои вечно мерзнувшие руки он держал в карманах. Лиза стаскивала свои модные варежки, брала его ледяные руки своими теплыми руками, подносила к губам и принималась целовать их: сначала застывшие пальцы, потом обветренные кисти.

–Что ты делаешь?! – шептал он, отдергивая руки и оглядываясь по сторонам, не видит ли кто.

–Я хочу лизать тебе руки, как собака, – шептала она, глядя ему в лицо черными, искрящимися глазами.

Он замирал от острого, нестерпимого счастья, смешанного со стыдом.

Лиза, Лиза!

* * *

Когда Норов вернулся к столу, Анна, заметив его озабоченность, спросила негромко, по-русски:

–Все в порядке?

Он кивнул:

–Да. Я потом тебе расскажу.

–Вы любите блины, месье Поль? – спросила Лиз.

–Простите? – Норов уже забыл, о чем они говорили раньше.

–Чехов любил блины,– напомнил дьякон.– А вы?

–Нет, – рассеянно ответил Норов. – Ни Чехова, ни блины.

–Не любите Чехова? – поразился дьякон.– Разве можно не любить Чехова?! Я смотрел все его пьесы!

Норов пожал плечами, показывая, что не разделяет мнение дьякона, но не желает спорить с ним.

–А его рассказы! – продолжал восхищаться дьякон.– Какая глубина! Вся жизнь человека на нескольких страницах!

Норов усмехнулся как бы про себя, но опять промолчал.

–Ты так не считаешь, Поль? – заметив его гримасу, с улыбкой спросил Жан-Франсуа.

–Чехов превосходно знал деревню, обстоятельства крестьянского быта, обычаи народа, бывал порой наблюдательным рассказчиком, – неохотно проговорил Норов. – Обладал незаурядным литературным дарованием и так далее. Но ни ума, ни глубины в нем не было. Его герои – слабые, мелкие, довольно глупые люди, неспособные на глубокие чувства. Сюжеты придуманы и порой довольно неловко. Время от времени я перечитываю что-нибудь из классики, просто чтобы проверить свои давние юношеские ощущения, и вот с год назад перечитал несколько наиболее известных его рассказов и повестей. Я был озадачен обилием нелепостей.

–Вы серьезно? – воскликнул дьякон.– «Дама с собачкой» – это шедевр! Любимая вещь моей покойной жены! Я ее читал не меньше шести раз!..

–Не хочу обидеть вкус вашей покойной жены, равно как и ваш, но перечислю по памяти несколько несуразностей. Главный герой служит в банке, у него жена и трое детей, он большой ловелас и довольно богат – владелец двух домов. Так?

–Насколько я припоминаю, так,– кивнул дьякон, соглашаясь.

–Скажите, как он разбогател? Выгодно женился? Или получил наследство?

–Какое это имеет значение? – удивился Жан-Франсуа.

–Большое, для понимания его семейных взаимоотношений. У него властная жена, которую он не любит. Если он женился на ней ради денег, то их союз понятен. Но тогда неясно, как она отпустила его в Ялту одного? А ведь он там застрял на несколько месяцев! В Москву возвращается лишь зимой и сразу надевает шубу. И она все это время сидит дома одна с тремя детьми? А кто дал ему в банке такой длинный отпуск? Он же не владелец банка, верно? Почему Чехов описывает, как он играет в карты, жуирует, обедает, но не показывает его на работе даже мельком? Он вообще там не появляется?

–Но, может быть, это неважно? – предположил дьякон.

–Не важна работа, на которой он проводит ежедневно много часов? Какие у него отношения с начальником? Есть ли у него подчиненные? Я хочу понимать его характер. Ведь я не требую развернутых картин, мне достаточно двух-трех точных фраз. Но их нет! Почему?

–Почему? – повторил дьякон.

–Думаю, потому, что его занятие – придуманное. И придуманное кое-как, поверхностно, нехорошо. На самом деле Чехов нам изображает себя, известного писателя, располагающего своим временем, который ездит лечиться в Ялту и флиртует там со своими поклонницами. Кстати, что делает там его герой? Тоже лечится? От чего?

–А может быть, он приехал развлечься, завести курортный роман? – улыбнулся Жан-Франсуа.– Ведь Ялта – курорт? Ты же сам сказал, что он ловелас.

–Тогда почему за целых две недели до приезда героини он не завел романа и даже не попытался? Почему он никого не подцепил после ее отъезда, ведь их отношения не произвели на него впечатления? Их серьезность он осознал только потом, если, конечно, это можно назвать осознанием. Зачем он продолжал торчать в Ялте до самой зимы, один? Почему у него, которого, по словам автора, так любят женщины, нет любовницы в Москве? В начале повести его дочери 12 лет, она учится в гимназии, а несколько лет спустя, когда он уже успел поседеть, и она должна быть выпускницей, она задает ему вопросы о погоде, из которых следует, что за все эти годы она так и не вышла из начальных классов. Она у него второгодница? Умственно отсталая? Анна Сергеевна постоянно ездит к нему в Москву и врет мужу, что проходит осмотры у доктора. Неужели муж у нее ни разу не спросил фамилию доктора? Не попросил счет от него, хотя бы для оплаты. Она останавливается в одной из самых известных гостиниц Москвы, герой приходит к ней, и их никто не видит? Они никуда не выходят? Встречаются на пару часов и расходятся? Поймите, такое количество огрех начисто подрывает доверие к повествованию. Я уж не говорю о грубых психологических просчетах.

–Психологических просчетах?! – негодующе воскликнул дьякон.– Чехов – тонкий психолог! Тончайший!

–О, да,– с иронией отозвался Норов.– Почему-то считается, что эта повесть о любви, но там нет любви. Ни Гуров, ни Анна Сергеевна ничем не жертвуют ради другого, лишь обманывают своих законных супругов. Да и как их любить, за что? Она постоянно хнычет, и на всем протяжении повести, как и он, не говорит и не делает ничего, заслуживающего внимания. С Гуровым вообще у Чехова вышла промашка. Видите ли, женщины не могут любить пошляка, который считает их «низшей расой», как он о них выражается. Они любят Дон Жуана, который искренне сходит с ума по каждой, им встреченной.

–Это верно,– поддержала Анна.

Лиз тоже кивнула:

–Каждой женщине хочется, чтобы ее любили.

–Но Бог с ней, с любовью. Там нет даже взаимного желания. После первой близости Гуров садится есть арбуз, потом Анна Сергеевна постоянно спрашивает его, уважает ли он ее? Чехов, правда, сообщает, что он иногда страстно целует ее, но, похоже, до постели он свою страсть не доносит, роняет где-то по дороге. Она несчастна, и все женщины с ним несчастны. Так что же удерживает героя и героиню друг подле друга? Зачем они рядом? Каждый раз после разлуки она встречает его слезами. И это – не слезы радости, а слезы отчаяния от того, что их совместная жизнь не сложилась. Простите, Пьер, но это ужасно! В первую минуту встречи люди всегда радуются друг другу и лишь после нескольких часов или дней счастья начинают жалеть о том, что оно кратковременно. Да и ни один мужчина, если он только не садист, получающий удовольствие от чужих страданий, не станет много лет встречаться с женщиной, которая при виде него принимается рыдать от горя и отчаяния.

–Поль, вы придираетесь! – с укором проговорил дьякон.

–Действительно, Поль, ты уж совсем его раскритиковал!– поддержал дьякона Жан-Франсуа.

–Но главная беда даже в другом, – продолжал Норов.– Я бы, может быть, смирился со всеми этими нелепостями и неточностями, знай я наверняка, что за маской праздного многодетного банкира прячется умный тонкий автор. Пусть наградой мне станет несколько проникновенных слов о чем-то важном, сущностном. И вот, наконец, герой пускается в общие рассуждения о смысле жизни, и я поражаюсь банальности и пустоте того, что он говорит!

–А что он говорит, простите? – нахмурился дьякон. – Я, честно говоря, читал, но забыл.

–Да потому и забыли, что это невозможно воспроизвести. Какое-то расхожее место о том, что все на земле умирает и потом снова возрождается, и в этом заключается сущность бытия. Что-то ужасно тривиальное и скучное, чего даже школьники не пишут в сочинениях. Я чуть лучше запомнил высказывания героя в «Доме с мезонином». Там, кстати, не меньше несуразностей, но я не буду на них останавливаться. Герой в этой повести изображается художником, хотя с первых же слов становится ясно, что никакой он не художник, в живописи ничего не смыслит, и что перед нами все тот же Чехов. Так вот этот герой-художник, он же Чехов, произносит пламенную речь против благотворительности. Он отрицает ее необходимость.

–Вот как? – забеспокоился дьякон. – И почему же?

–Вот и мне любопытно услышать его аргументы. Даже если допустить, что герой – не вполне Чехов, то совершенно очевидно, что все симпатии автора – на стороне героя, тем более что повесть написана от первого лица. Понимаете, Пьер, я долго сам занимался благотворительностью и тоже пришел к выводу о полной ее бесполезности. В общем, тема мне близка. И мнение Чехова тем более важно для меня, что и он значительную часть своей жизни посвятил благотворительности, его опыт гораздо богаче моего. Но его герой, или он сам, – как вам угодно, – вместо того, чтобы привести какие-нибудь разумные доводы, начинает нести полный вздор относительно того, что необходимо упразднить физический труд, и тогда все люди будут умны и счастливы. Ну что за чушь? И труд упразднить невозможно, и умным от этого никто не станет. Даже стыдно за Чехова!

–Но позвольте, Поль! Как же вы тогда объясните его славу? Ведь весь мир признает Чехова!

–Мир признает и Элвиса Пресли, и «Битлз», и каких-то современных поп-идолов, имен которых я даже не знаю. Это как раз легче всего объяснить. Славу создает толпа. Она необразованна, неумна и примитивна. У Чехова на редкость дурной вкус. Он начинал приказчиком в лавке отца и что-то от ловкого приказчика сохранял до последних дней. Гуляя по набережной, он грыз подсолнухи. Скажем, в той же «Даме с собачкой» у героини – шпиц, хотя мелкие собачонки всегда считались признаком редкой пошлости. Героиню в «Доме с мезонином» зовут Мисюсь. Что-то до неприличности сюсюкающее.

–Вы так думаете? – удивленно переспросил дьякон.– А мне нравится.

–Красиво,– подтвердила Лиз. И повторила: – Мисюсь. Надо прочесть.

–Прочтите, – с улыбкой кивнул Норов.– Короче, по моему мнению, рассказы Чехова – не литература, а блины. Как раз – для непритязательного обывателя, не хочу вас обидеть, Пьер. Они делятся на лирические и юмористические, но рецепт у них один: условный сюжет, условные герои, одна-две пейзажные зарисовки и начинка либо из натужного юмора, либо из лирики. Немного муки, немного воды и пара яиц. Ведь блины тоже бывают и с медом, и с икрой, – на любой вкус. Съел пяток, пропустил рюмку – хорошо! Но что рассуждать о блинах?

–Погодите, погодите! – не унимался дьякон.– Вы только что сказали, что вы против благотворительности, так?

–Ну да, – подтвердил Норов.– Никто не испытывает за нее благодарности. Она развращает людей, приводит к взаимным обидам и повышенным претензиям.

–Зачем же вы тогда сами занимаетесь благотворительностью?! – дьякон с лукавой улыбкой погрозил ему пальцем.– Хотите нас разыграть? Вы же дважды жертвовали нашей общине, и я могу назвать суммы! Для наших мест они весьма существенны…

–Считайте, что это – дурная привычка, – поспешно перебил Норов, не давая ему закончить.– Совсем неумная.

–Попался! – со смехом воскликнул Жан-Франсуа, хлопая его по плечу.– И зря ты этого стыдишься! Кстати, я знаю, кто любимый писатель Поля. – Пушкин!

–Вот как? – удивилась Анна по-русски.– Ты никогда мне об этом не говорил.

–Ты никогда меня об этом и не спрашивала.

–А вы, Анна? Вы любите Пушкина? – обратился Жан-Франсуа к Анне.

–Давно его не перечитывала.

–Пушкин в России считается самым большим поэтом, – пояснил Жан-Франсуа дьякону.

Тот кивнул, все еще не придя в себя после замечаний, сделанных Норовым в адрес Чехова.

–Пушкин в России – не просто поэт,– сказал Норов.– Апостол русской культуры. Ругать его – все равно что плевать в икону.

–Все русские писатели поклонялись Пушкину?

–За редким исключением. Толстой относился к нему скептически, но он вообще невысоко ставил поэзию.

–Толстой великий писатель,– одобрительно отозвался дьякон.– И он защищал евреев. А Пушкин?

–Нет, ему не случалось. Но в его время еврейский вопрос еще не обострился.

–Я пытался читать Пушкина, по-французски, конечно, но… не могу сказать, что он произвел на меня сильное впечатление, – проговорил дьякон. Прошу прощения, Поль, если задеваю ваши чувства, – прибавил он с подчеркнутой вежливостью.– Мне показалось, что все, о чем он пишет, я уже встречал во французской литературе. Эти мысли, образы, выражения…

–Такое ощущение возникает у многих иностранцев, – спокойно подтвердил Норов.– И оно имеет свои основания. Пушкин, действительно, свободно черпал из европейских источников.

–Это не имеет значения,– вновь вмешался Жан-Франсуа.– Все писатели друг у друга заимствуют. Пушкин потрясающий поэт! По моей просьбе, Поль читал мне его стихи на русском, переводил на французский и объяснял тонкости. И еще подбирал мне хорошие переводы Пушкина на французский. Вот, например, мне запомнились строки, одного стихотворения, что-то вроде Je ne veut pas mourir. Mais vivre, mes amis, soufrir et reflechir. Tu comprends, Pierre? – спросил он, обращаясь к дьякону.– Vivre pour soufrir et reflechir. C’est beau, n’est pas?

–Жить, чтобы страдать и думать,– повторил дьякон и задумчиво кивнул.– Это весьма близко к тому, о чем сегодня говорил Поль. Это действительно хорошо. А как это звучит по-русски?

–«Но не хочу, о, други, умирать/ Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать!» – процитировал Норов.

–Вы сказали, что в России его считают апостолом, – начал дьякон.

–Апостолом русской литературы,– поправил Норов.– Он не был святым в жизни. Но о недостатках его творчества говорить как-то не принято.

–А в чем, по-вашему, его недостатки?

–В поэзии ему, конечно, нет равных, а вот к прозе он относился небрежно, как ко второстепенному жанру, и она ему отомстила. Несмотря на отдельные чудесные сюжеты, проза его в целом слаба, условна и не идет ни в какое сравнение с его поэзией.

–Хуже, чем у Чехова? – улыбнулся Жан-Франсуа.

–Трудно сравнивать, примерно, как Монтеня и Мопассана. Проза Пушкина – это идеи, не получившие должного воплощения, Чехов – это мастерство без глубоких идей. Пушкин – начало русской литературы, Чехов – ее конец.

–Пушкин писал только стихи и прозу?– спросил дьякон.– Или пьесы тоже?

–Его драмы в России принято ставить в один ряд с шекспировскими, но это большое преувеличение. Помню одну юную мамашу, которая как-то одевая своего трехлетнего сынишку на новогодний маскарад в детском саду, натянула на него пышные штанишки и в восторге захлопала в ладоши: «Шекспир! Настоящий Шекспир!».

Все рассмеялись.

–Но ведь стихи Пушкина из этих маленьких пьес нравятся,– сказал Жан-Франсуа.– Ты мне их читал, я помню. Забыл их название…

–«Маленькие трагедии». Стихи там превосходны, но сюжеты и характеры лишь намечены.

–Ты должен написать о Пушкине эссе!– сказал Жан-Франсуа.– О его дуэли и смерти.

–Ваня, ну какой из меня писатель,– запротестовал Норов. – Что ты выдумываешь!

–Он так интересно мне об этом рассказывал!– сказал Жан-Франсуа, обращаясь к остальным.– Ведь Пушкина убил француз, вы знали? Да, француз, Дантес, он потом стал членом сената, разбогател. Поль тонко анализирует характеры и поступки всех действующих лиц той драмы. Поль, напиши непременно! И назови «Смерть русского апостола». Как тебе название, Пьер?

–Мне кажется, что в темах, не связанных с религией, лучше не употреблять религиозных терминов, – осторожно заметил дьякон.

–Можно «La mort d’un voyou» ,– сказал Норов. – Это более современно.

–«La mort d’un voyou»? – изумленно переспросил дьякон.– Что вы подразумеваете под этим словом?

–Дерзкого, безрассудного человека, не признающего над собой никаких законов, кроме им самим установленных. По-русски мы называем таких «отморозками». Это слово имеет негативную окраску, но ведь Пушкина в высшем обществе не любили, считали, что он слишком много себе позволяет. В общем, «Смерть отморозка».

–Pas mal. (Неплохо.), – усмехнулся Жан-Франсуа.– О дерзких людях надо писать дерзко.

–Не думаю, что Пушкина можно назвать отморозком! – запротестовала Анна.– Нет, это слово ему не подходит.

–Хорошо, не буду ни писать, ни называть, – с готовностью согласился Норов.

* * *

Лиза была высокой, с длинными ногами и руками, но ступни у нее была маленькими, как у японки, 36 размера; маленькой была и рука, казалось, ей нипочем не взять октаву, но она брала. Эта ее особенность умиляла Норова, словно заключала в себе трогательное напоминание о том, что Лиза еще ребенок.

–Какие они у тебя крошечные и беспомощные! – часто восхищался он, целуя ее пальцы.

Порой он принимался целовать и ее ступни, но Лиза смущалась, смеялась, отдергивала ноги и жаловалась, что ей щекотно.

В училище Лизу считали талантливой пианисткой, ее посылали на конкурсы, и, хотя первых мест она не занимала, в финал выходила почти всегда. В семье давно было решено, что после училища Лиза поступит в консерваторию и продолжит занятия музыкой. Ее мать придирчиво следила за ее успехами, требовала, чтобы та больше играла, тренировала пальцы, но из-за Норова у Лизы совсем не оставалось на это времени.

Норов бывал на ее выступлениях. Лиза выходила в белой блузке и длинной черной юбке, расходившейся книзу складками, яркая и праздничная в этом простом, даже скромном вечернем сочетании. К роялю она шла, не глядя в зал, серьезная, напряженная, чуть приподнимая узкие плечи, как делают неуверенные боксеры, когда зажимаются.

Но как только она начинала играть, ее детские пальчики обретали уверенность и силу; они то летали над клавишами, то зарывались в них, как в морскую пену. Играла она просто, чисто, без театрального запрокидывания головы и лебединого зависания рук над клавиатурой.

Иногда, уже ближе к середине выступления, ей удавалось целиком уйти в музыку, слиться с ее потоком. Она прикрывала свои красивые выпуклые веки, ее лицо принимало особое, сосредоточенное и вместе отрешенное выражение; он чувствовал, как ее обычная сдержанность отступает, и на свободу вырывается то страстное, ночное, что знал он один, и что он в ней так любил.

Для него она играла совсем иначе. Она то и дело оборачивалась к нему, встречалась с ним сияющими черными глазами и радостно улыбалась. Часто он просил сыграть ее какую-нибудь из любимых им вещей: сонату Бетховена, фантазию Моцарта, прелюдию Рахманинова, – у него был ученический вкус. Она никогда не отказывалась, но всегда виновато предупреждала его, что для сложных вещей ей не хватает техники и что по сравнению с настоящими пианистами играет, как гармонист на свадьбе.

Похвалы в свой адрес Лиза серьезно не воспринимала. Она считала, что большими способностями она не обладает, и мечтала не о музыкальной карьере, а о том, как они с Норовым поженятся и у них будут дети. Детей она обожала, особенно маленьких; могла остановиться на улице при виде играющих в песочнице малышей и долго наблюдать за ними с мягкой улыбкой.

Дети чувствовали ее особое к ним отношение; к ней на руки шли самые пугливые. Она умела успокоить плачущего ребенка, даже если это не удавалось его собственным родителям.

–У нас с тобой будет много детей, правда? – часто спрашивала она у Норова.

–Орава! – подтверждал он.– Только успевай рожать!

Она и его умела успокоить, когда он был чем-то сильно расстроен, раздражен или готов был лезть в драку с уличной шпаной, бросившей им вслед нецензурное замечание. Иногда она, ничего не говоря, брала его заветренные сжатые кулаки своими детскими ручками, подносила к губам, принималась целовать, и его отпускало.

Ты была моей первой любовью, Лиза, всем для меня. И все это я растоптал!

* * *

Кастельно-де-Грезинь являлся одним из тех укрепленных селений, бастид, которые во множестве возникали на юге Франции в средние века после разгрома графа Тулузского. Построенный на вершине скалы, он, казалось, вырастал из нее, романтически вздымая над окрестными холмами свою каменную стену с сохранившимися кое-где зубцами и бойницами. Городок был совсем маленьким, обойти его вдоль крепостной стены можно было минут за пятнадцать. Летом сюда приезжало много туристов из Франции и Европы; их привозили полюбоваться знаменитым крестом, а потом кормили обедом на древней площади.

Норов и Жан-Франсуа оставили свои машины на стоянке у въезда в город, и дьякон вызвался их проводить. Они тронулись всей компанией, но идти впятером по узким улицам было невозможно, к тому же навстречу изредка попадались жители городка, приходилось останавливаться, чтобы разминуться. В результате, дьякон, Лиз и Анна двинулись впереди, а Норов и Жан-Франсуа замыкали шествие.

–В прошлом году сюда приезжала мама месье Поля,– сообщила Лиз Анне.– Очень приятная женщина. Вы знакомы с ней, мадам Анна?

–Да, мы с ней встречаемся в России.

Норов про себя отметил, что мать никогда не упоминала ему о своих встречах с Анной.

–Месье Поль на нее чем-то похож, правда?

–Мне кажется, я не столь категоричен,– подал голос сзади Норов.

–Ну что ты! – засмеялся Жан-Франсуа.– Ты – мягкий, деликатный человек.

–Тут очень живописно, вы не находите? – заметил дьякон, обращаясь к Анне.

–О, да! – согласилась она. – Такие романтические горы и эта крепость… Все как из сказки. Обстановка для меня совершенно необычна!

–В России такого нет?

–К сожалению, ничего подобного.

–Кстати, о живописи! – сказал Норов.– Сегодня в Нобль-Вале – выставка местных художников.

Анна обернулась на него.

–Ты хочешь туда поехать?

–Почему бы и нет? Тут недалеко.

–Но и не близко,– заметил дьякон.– Тридцать пять километров.

–Обрати внимание,– сказал Норов Анне,– живя в сельской местности, где ближайший супермаркет расположен в 15 километрах, французы исключительно редко выезжают в соседние города.

–Правда? – спросила Анна.

–Без необходимости не выезжают,– подтвердил дьякон.– Многие из жителей Кастельно годами не были в Нобль-Вале.

–Может быть, вообще не были,– усмехнулся Жан-Франсуа.

–Как странно! Почему?

–А что там делать? – простодушно отозвалась Лиз.

–Ну, я не знаю…– не сразу нашлась Анна.– Интересно же посмотреть на город.

–Да, но в нашем регионе все города похожи друг на друга, – пожала плечами Лиз. – Мы с Жаном-Франсуа однажды были Таиланде, вот там здорово!

–Я мечтаю побывать в России, – сказал Жан-Франсуа.– Поль обещал показать мне Петербург.

–Я устрою тебе поездку,– кивнул Норов.

–Вы не хотите с нами в Нобль-Валь? – спросила Анна.

–Я не особенно разбираюсь в живописи, – уклонилась Лиз.

–Было бы в чем разбираться!– скептически отозвался Жан-Франсуа.– Все деревенские художники рисуют одинаково, только одни подражают импрессионистам, другие абстракционистам. Некоторые и вовсе перерисовывают открытки. Ничего оригинального вы на этой выставке не увидите, я вас уверяю.

–У нас тут тоже есть художники, – сказал дьякон.

–В Кастельно?

–Да целых четыре… даже пять! У них свои студии. Мимо одной мы проходили, когда шли из церкви, вы просто не обратили внимания.

–А сколько всего здесь проживает людей?

–В самом Кастельно? Человек двести. И четыреста-пятьсот – в округе.

–Сейчас здесь живет не больше сотни,– уточнила Лиз.– Остальные разъехались кто куда.

–Пять художников на сто человек! Невозможно вообразить такое в русской деревне!

–Не забывай, что деревушка – туристическая, – напомнил Норов. – Но сути это, конечно, не меняет. У нас творческий человек – один на сотню деревень.

–И еще есть поэт! – прибавил дьякон, гордясь произведенным впечатлением.– Пишет стихи. Да. Есть еще школа дизайнеров и школа поваров. В сезон в эти школы приезжают иностранцы, немного учатся, но в основном – просто ездят по округе, развлекаются, как и все туристы.

–И еще три музыканта, двое из которых окончили консерваторию,– напомнил Жан-Франсуа.

–О да! Изабель превосходно играет на арфе,– подтвердил дьякон.– Иногда дает концерты в нашей церкви. Вы должны ее послушать.

–Ты мог бы рекомендовать меня, Пьер,– с усмешкой упрекнул его Жан-Франсуа.

–Извини, я думал, что ты сам пригласишь Анну послушать твою музыку…– сконфузился дьякон.

Губы Жана-Франсуа покривились.

–Не переживай, я знаю, что моя музыка никому не нужна.

–Но это не так, шери! – запротестовала Лиз.– Совсем не так.

–Можно подумать, ты что-то понимаешь в музыке,– поморщился Жан-Франсуа и прибавил, обращаясь к Норову.– Иногда я чувствую себя чеховским героем, Поль.

–В каком смысле?

–Ну, знаешь, у него герои порой оказываются в обстановке, где окружающим нет дела до их высоких устремлений. Все вокруг погружены в свои бытовые заботы и не понимают, почему те не хотят успокоиться, жить как все, простыми буржуазными радостями. И герои постепенно опускаются, становятся неотличимыми от других.

–Зачем ты так говоришь! – с упреком возразила Лиз.– Мне больно это слышать.

Жан-Франсуа ничего не ответил.

–Среда, в которой живет человек, конечно, давит на него, – согласился Норов.– Но сломать талантливого человека она не может. Тот же Чехов – тому пример. Да и ты – тоже.

Жан-Франсуа сощурился, поднял голову и посмотрел куда-то вверх, на гряду облаков.

–Я не подхожу в качестве примера, – негромко проговорил он. – Я – не Чехов.

* * *

Никаких предосторожностей Норов и Лиза не соблюдали, они были так счастливы, так полны друг другом и так неопытны, что совершенно не думали о последствиях. И в конце зимы Лиза забеременела.

Сначала оба долго не могли в это поверить, надеялись, что у нее всего лишь обычная задержка цикла, что все как-то само собой пройдет, и жизнь вновь вернется в прежнее счастливое русло. Но само собой это не проходило. Напуганная Лиза пробовала применить какие-то домашние способы прерывания беременности, о которых от кого-то слышала, но они не помогли. Норов чувствовал себя виноватым; он расспрашивал знакомых, но из их ответов выходило, что единственным надежным средством является аборт.

Время шло, срок увеличивался; Лизу часто тошнило, иногда рвало прямо на улице. Она боялась, что родители заметят ее состояние и догадаются о его причине, нервничала и часто плакала. Норов тоже весь извелся. Начался четвертый месяц, ее фигура постепенно округлялась, нужно было что-то срочно предпринимать.

Выбор у них был небольшой. Лизе едва исполнилось 17 лет, Норову еще нет;– оба являлись несовершеннолетними. Расписаться в загсе они могли только с согласия родителей и при наличии разрешения от районной администрации, которая тогда именовалась райисполкомом. Норов был готов жениться хоть завтра, но о том, чтобы открыться родителям, Лиза даже слышать не хотела, одна эта мысль заставляла ее сжиматься в страхе.

Ее родители и без того были сильно предубеждены против их отношений; упрекали ее тем, что из-за Норова она пренебрегает музыкой, стала хуже заниматься, что она поздно приходит домой и что вообще порядочная еврейская девушка так себя не ведет. Лиза была уверена, что если они узнают о ее беременности, скандал будет страшный, выйти замуж ей не позволят, а отправят куда-нибудь подальше, в другой город к родственникам.

Оставался один выход: подпольный аборт. Но ни Лиза, ни Норов не знали, к кому обратиться, с кем договариваться; у них не было ни нужных связей, ни денег на операцию.

После долгих колебаний Норов решил все рассказать сестре. Их отношения складывались неровно, случалось, они ссорились и подолгу не разговаривали. Он не сомневался в том, что к подпольному аборту сестра отнесется резко отрицательно, но других вариантов у него не было.

* * *

Неприступная и грозная снаружи, крепостная стена изнутри уже не казалась такой суровой. Здесь ее высота составляла около полуметра, на ее широкой поверхности удобно было сидеть, наслаждаясь видом окрестностей.

Вдоль стены тянулась аллея старых деревьев, кроны которых время от времени подравнивались, и оставшиеся толстые сучья выглядели причудливо и уродливо, пока не обрастали новыми ветвями; стояли скамейки и была выложена удобная дорожка протяженностью с полкилометра. Престарелые обитатели городка любили тут совершать неспешный променад. Дьякон предложил немного пройтись, и все согласились.

Навстречу им попались три пожилые полные дамы; одна держала на поводке собачку. Все поздоровались, дама с собачкой обратилась к дьякону с каким-то вопросом, и он остановился, чтобы ответить. Лиз и Анна продолжали вдвоем идти вперед, а Норов с Жаном-Франсуа отстали.

–Видите тот дом вдалеке?– спросила Лиз у Анны.– Тот, справа? Это дом месье Поля. Мы так его и называем между собой. Обычно я убираю у месье Поля по вторникам и по пятницам. Вам подходит этот график? Если нужно, я перенесу. Сейчас, вне сезона это легко. Летом – гораздо сложнее, много работы.

–Конечно, подходит. Ведь у меня нет здесь никаких дел. Устаете с хозяйством? Дом ведь большой…

–Мне помогает папа, без него я бы не управилась. Правда, он уже совсем старенький.

–А ваша мама? Чем она занимается?

–Она умерла четыре года назад. Рак.

–Рак? – переспросила Анна.

Норову, который шел сзади, послышался испуг в ее голосе, он вскинул глаза, но увидел лишь ее спину и затылок.

–Да, рак, – повторила Лиз, решив, что Анна не поняла названия болезни по-французски. – Рак желудка. Она была очень добрая женщина. Папа ее сильно любил, он очень скучает без нее. Мы вместе ходим к ней на кладбище.

–Лиз чем-то расстроена или мне кажется?– негромко спросил Норов у Жана-Франсуа.

–Немного, – морщась, подтвердил Жан-Франсуа.– Вчера у нас произошел довольно неприятный инцидент.

–Между тобой и Лиз?

–Между мной и Лиз инциденты происходят регулярно, но мы быстро миримся. На сей раз – между Лиз и Клотильдой. Кло вчера вдруг нагрянула к нам, без предупреждения, даже не позвонив, и устроила скандал. Было довольно поздно, начало десятого или около того, мы ее ждали.

–Чем вы ей не угодили?

–Не столько я, сколько Лиз. Будто бы Лиз упомянула при Мелиссе про деньги.

–И из-за этого она специально приехала?

–Представь себе! Из такого пустяка раздуть целую историю! Пригрозила, что не будет пускать к нам Мелиссу! Она вообще была очень взвинчена, будто случилось нечто из ряда вон выходящее. Разговаривала на повышенных тонах, чуть ли не кричала. Я пытался ее урезонить – куда там! Кло ведь не привыкла сдерживаться, разойдется – не остановишь. Опять вспомнила про деньги, которые я ей должен… Короче, уехала, не попрощавшись. Ну, Лиз, понятное дело, расплакалась.

–Странно. Разве нельзя было этот вопрос обсудить по телефону?

–Вот и я о том же! Мне кажется, вообще деликатнее было бы сказать об этом мне, а я бы уже объяснил Лиз. Зачем устраивать сцены? Знаешь, я иногда сочувствую Даниэлю; с ее характером ему приходится несладко.

–Я не сочувствую, – сказал Норов.– Это то, чего он хочет.

* * *

Как и опасался Норов, Катя была категорически против аборта. Первый аборт да еще с таким большим сроком может иметь для Лизы самые тяжелые последствия, твердила она; и она, как врач, не желает участвовать в подобном преступлении. Норов уговаривал ее два дня, объясняя безвыходность ситуации. Наконец, сестра сдалась, недовольная собой и им.

Через друзей, учившихся с нею вместе, она нашла заведующего гинекологическим отделением во второстепенной ведомственной больнице, который брался все устроить за 25 рублей,– цена по тем времена стандартная, но для Норова неподъемная. После девятого класса он, чтобы не зависеть от матери, устроился на завод и вкалывал все лето учеником токаря, чтобы на заработанные деньги купить магнитофон. Но пока выбирал модель, часть, как водится, успел потратить. Потом начался их бурный роман с Лизой, он купил себе новые брюки, – старые, штопаные, были ему слишком коротки; делал Лизе небольшие подарки, и деньги быстро разошлись.

Сестра, в отличие от него, к деньгам относилась бережливо, у нее имелись небольшие накопления, она согласилась ему одолжить, понимая, что на возврат рассчитывать не приходится. Она же дала Лизе свой паспорт, чтобы та могла сдать перед операцией лабораторные анализы, не раскрывая своего настоящего имени и возраста. Катя умела быть великодушной в трудные минуты.

Заведующий отделением велел им приехать в воскресенье. Он нарочно выбрал этот день, чтобы им не помешали. Медицинского персонала по выходным почти не оставалось, и операций не производилось.

Больница находилась на отшибе, Норов и Лиза добирались на автобусе с двумя пересадками, но все равно приехали на сорок минут раньше назначенного времени. Оба сильно нервничали; Лиза накануне не спала, выглядела осунувшейся, тяжелые круги под ее глазами делали их совсем черными.

Врача они ждали у входа снаружи,– так он велел. Был теплый солнечный майский день, листья на деревьях уже распустились, в больничном дворе у забора густо цвела сирень, кружа голову своим пряным запахом; отрывисто и задорно перекликались птицы. Но разлитую вокруг радость весны ни Норов, ни Лиза не замечали, настроение у них было подавленным и мрачным.

Не в силах усидеть на деревянной скамейке, они обреченно маршировали назад и вперед, не сводя глаз с входной двери, чтобы не упустить врача. Лиза молча сжимала Норову руку. Он был бы рад ее успокоить, но не знал, как. Он боялся, что доктор в последнюю минуту вдруг откажется, – и что им тогда делать?

Заведующий отделением вышел к ним с получасовым опозданием. Это был лысеющий сутулый еврей лет тридцати пяти, в белом халате, с неприятным длинным и каким-то скользким лицом. Разговаривал с кривой усмешкой, свысока. Он отвел их в глубину двора, где их никто не видел, взял у Норова конверт, достал оттуда деньги и, не смущаясь их присутствием, пересчитал. Норов ощутил запах спиртного и понял, что врач был нетрезв. Лиза это тоже заметила и бросила на Норова испуганный взгляд.

Доктор сунул деньги в карман, оценивающе оглядел Лизу, затем Норова.

–Пойдем,– коротко сказал он и повел их по больничной территории.

В самом конце двора прятался неказистый одноэтажный барак из белого кирпича. Доктор остановился возле него и отпер дверь своим ключом. Норов ожидал, что появится медсестра, но ее не было. Катя объяснила ему, что деньги за такие аборты обычно распределялись между врачом и медсестрой; врач, разумеется, брал себе основную часть. Норов догадался, что доктор решил обойтись своими силами, чтобы не делиться. И этот барак, и внешность доктора, и его жадность, и то, что от него разило, все это совсем не нравилось Норову, пугало его, повергало в смятение. Ему хотелось схватить Лизу за руку, увести отсюда и больше сюда не возвращаться. Но что было делать потом? Что потом?! Полная безысходность!

Врач завел Лизу в барак, сказал Норову погулять и возвращаться через час и запер дверь изнутри. Норов даже не решился поцеловать Лизу на прощанье в присутствии доктора. Он нервно ходил кругами по больничному двору, изредка натыкаясь на больных, прогуливавшихся поодиночке и парами, выходил за ограду и тут же возвращался, опасаясь, что Лиза появится, а его не окажется на месте. Все это время он беспрерывно молился про себя.

Он просил Бога сделать так, чтобы Лизе не было больно, чтобы все закончилось побыстрее, без последствий для нее. Он обещал перестать ссориться с матерью, чаще ходить в церковь и всегда говорить только правду.

Обычно он курил очень мало, скорее баловался, но в тот день выкурил несколько сигарет, так что во рту сделалось горько. Он сорвал несколько цветков сирени, пожевал их и, забывшись, опять закурил. Ему очень хотелось пить, но отлучаться было нельзя. Он поминутно смотрел на часы, но никак не мог сосредоточиться и запомнить цифры. Казалось, прошла вечность, прежде чем появилась Лиза, бледная, измученная, едва державшаяся на ногах. Доктор не вышел.

Норов подхватил ее и повел к выходу из больницы.

–Болит? – тревожно спрашивал он.– Очень болит?

–Нет, нет, все хорошо, – кивала она, пытаясь улыбнуться.– Не волнуйся.

Они поймали такси и поехали к Норову, – перед тем, как возвращаться домой, Лизе было необходимо прийти в себя. В машине Норов сжимал маленькую ручку Лизы, та молчала и изредка отвечала тихим пожатием.

Сестра ждала их дома. Она тоже сильно нервничала и не находила себе места. Матери, по счастью, не было, ее пригласили к кому-то в гости. Лиза, все с той же вымученной улыбкой, заверила Катю, что все в порядке, выпила таблетку, которую та ей дала, и, не раздеваясь, прилегла на кушетку в комнате Норова. Он сел рядом, держа ее за руку.

–Ляг ко мне, – прошептала она.

Он лег, она обняла его, прижалась к его щеке своей горячей щекой, и он почувствовал, как по ее лицу на его лицо сбегают слезы. Он гладил ее по черным густым волосам, целовал ее холодную детскую ручку и чувствовал, что сам вот-вот расплачется.

Вдруг она прошептала ему на ухо, вздрагивая:

–Мне кажется, у меня не будет детей!

Он приподнялся рывком, чтобы увидеть ее лицо. Она смотрела на него черными, печальными, полными слез глазами.

–Конечно, будут! – воскликнул он убежденно.– Как это – у нас не будет детей?!

Гораздо позже она рассказала ему, что процедура была кровавой, болезненной и мучительной. Лиза закусывала губы, чтобы не стонать, а пьяный доктор посреди ее боли и ужаса уговаривал ее уйти от Норова к нему, потому что Норов все равно ее бросит, а он, доктор, сумеет о ней позаботиться.

Относительно детей Норов ей не поверил. Никто на свете не любил детей больше Лизы; невозможно было представить ее, такую молодую, красивую и любящую, без детей. Но она оказалась права: у них не было детей. У нее вообще больше не было детей.

Лиза, Лиза! Господи, если бы я знал!..

### Глава третья

-Утром ты не планировал поездку на выставку, – сказала Анна в машине.– Ты передумал из-за звонка, который получил во время обеда?

–Звонила Клотильда Кузинье,– сказал он.– Просила меня приехать в Нобль-Валь.

–Зачем?

–Не знаю. У нас получился какой-то сумбурный и загадочный разговор, такой, знаешь, из французского романа. Она только что узнала о смерти Камарка, глотая рыдания, уверяла, что ей срочно нужна помощь и что она не может сейчас говорить. Насколько я понял, рядом торчал Даниэль.

–Но хоть что-то она объяснила?

–Да нет же! Только попросила ничего не рассказывать тебе и не выдавать ее мужу.

–Очень странно!

–Это еще не все странности. Ванюша поведал мне, что Клотильда вчера нагрянула к ним, вся в гневе, и учинила скандал из-за того, что Лиз неосторожно упомянула при Мелиссе о финансовых проблемах.

–Она приехала специально, чтобы поссориться?!

–Такое у Ванюши создалось впечатление.

–А в какое время это было?

–Кажется, в начале десятого, а что?

–Сколько времени нужно, чтобы добраться от Альби до их дома?

–При желании, можно успеть минут за сорок, зависит не столько от трассы, сколько от пробок на въезде и выезде из города. Ты подозреваешь ее в убийстве Камарка?

–У них были отношения,– неопределенно ответила Анна.– Они могли поссориться…

–Я так не думаю, – поморщившись, перебил Норов.– Она, конечно, девушка несдержанная, но мне трудно представить, чтобы она молотила любовника железкой по голове, пока та не превратилась в месиво.

–Какие жуткие вещи ты говоришь!

–Прости, всего лишь констатирую факты. Собственно, мне совершенно безразлично, кто именно убил Камарка. У меня сейчас есть более важные темы для переживания.

–Какие, если не секрет? Вдруг я смогу помочь.

–Не секрет. Сможешь. Ты.

–Ты переживаешь из-за меня? – она недоверчиво округлила глаза.– Но почему?

Он усмехнулся и покачал головой.

–А сама не догадаешься?

–Ты хочешь сказать… – начала она, но не закончила.– Ты имеешь в виду, что…

–Что я по тебе с ума схожу,– завершил Норов.– Неужели незаметно?

Она вспыхнула, просияла и, низко наклонившись вперед, поцеловала его лежавшую на руле кисть. Он отдернул руку почти с испугом. Она с удивлением посмотрела на него.

–Я сделала что-то не так?

Он смутился.

–Нет, все так… просто… я не ожидал… Я очень счастлив с тобой. Это совсем неожиданно.– И тут же сменил тему.– Знаешь, Нобль-Валь – очень симпатичный городок. Ты не пожалеешь, что мы туда поехали!

* * *

Исторический факультет Саратовского университета был кузницей комсомольских кадров, – из его стен вышло не меньше трети городских номенклатурщиков; он всегда считался перспективным, а после того, как в дипломах появилась специализация по социологии, конкурс так повысился, что попасть туда без медали или большого блата стало практически невозможно.

Ни того, ни другого у Норова не было. Но он умел собираться, когда требовалось, и верил в себя. К экзаменам он готовился по 14 часов в сутки, заучивая наизусть целые страницы из учебников; Лиза каждый день проводила с ним вместе, стараясь быть ему полезной и пренебрегая своей собственной сессией в музыкальном училище.

Мать Норова, забыв на время их конфликты, искала выходы на нужных людей в университете – и нашла. Жена заместителя декана была одной из ее пациенток; она страдала хронической болезнью с трудно выговариваемым диагнозом. Мать, задействовав свои связи, сумела устроить ее в закрытую обкомовскую больницу. Благодарный муж, хотя и не гарантировал поступления, но обещал помочь и проследить, чтобы Норова не зарубили. Это практиковалось в отношении способных абитуриентов, не имевших должной поддержки, с целью расчистить дорогу нужному контингенту.

Вступительный экзамены Норов сдал на «отлично», получив единственную «четверку» по сочинению, – и прошел. С дипломом английской школы, его зачислили в группу с углубленным изучением английского языка, – самую престижную, из нее брали в КГБ и обком комсомола.

Зато Лиза свою сессию в музыкальном училище, можно сказать, провалила, нахватав «четверок» вместо привычных «пятерок». Тем самым она неожиданно для всех поставила под удар получение красного диплома и, соответственно, поступление в консерваторию. Родители устроили ей страшный скандал, мать едва упросила директрису училища позволить Лизе пересдать экзамены. Виновником всего родители считали Норова; видеть его они не желали, теперь, приезжая за Лизой, он ожидал ее на улице.

Порицание Норову высказала даже Элла, заявив, что в университет он поступил кровью Лизы. Сама того не понимая, она сыпала соль на незажившую рану, – Норов ни на минуту не забывал про страшный аборт.

Лиза, пожалуй, единственная из всех отнеслась к своей неудаче почти равнодушно. Она радовалась поступлению Норова, ей это было важнее.

* * *

Нобль-Валь был наряднее и праздничнее тех городков, в которых уже довелось побывать Анне. Красивая каменная набережная спускалась к реке, с небольшим симпатичным парком вдоль берега. Центральная площадь, мощеная булыжником, с двумя просторными кафе по обеим сторонам, была вымыта до блеска. Нигде не наблюдалось ни бомжей, ни их грязных сонных собак.

–Такое ощущение, что здесь побогаче, чем в Ля Роке или Броз-сюр-Тарне, – заметила Анна, с любопытством озираясь.– И народ одет как-то приличнее. Смотри, как много людей, и никто не боится эпидемии!

Действительно, сидевшие в кафе посетители общались оживленно и свободно, не выказывая никаких признаков встревоженности.

–Английский город, – пояснил Норов.– Сразу видно разницу.

–Тут англичан больше, чем французов?

–Нет, но достаточно, чтобы они задавали здесь тон. Видишь, вон даже вывеска на английском.

–Ой, действительно! – удивилась Анна, рассматривая парикмахерскую с выставленными в окнах косметическими средствами.-«Beauty Salon». А французской вывески вовсе нет. Здесь это смотрится как-то даже вызывающе, правда?

–Салонов красоты тут штук шесть, этот посещают англичанки, для них это своего рода демонстрация их обособленности. Кстати, чего не отнимешь у француженок, так это их привычки ухаживать за головой. В любом захолустье обязательно будет парикмахерская. Солидным городом считается деревня, в которой имеется сразу три очага культуры: парикмахерская, булочная и аптека. Деревня без булочной – это захолустье; а без булочной и аптеки –полная дыра. Но населенного пункта без парикмахерской я еще не встречал.

Мимо них проехал старый англичанин в открытой желтой «ламборгини», невозмутимо глядя прямо перед собой.

–Вот это да! – восхитилась Анна.– Такая машина в деревне! Сколько ж она стоит?

–Сотни две с половиной, может быть, побольше. Англичане обожают купе, и старые, и новые. Они летом устраивают автопробеги,– целые вереницы тачек выстраиваются; от совсем древних, винтажных, до последних моделей.

–Все – купе?

–Представь себе. Едут, гордые, довольные, полиция ради них дорогу перекрывает.

–Смотри, как много тут всяких ателье: и художники, и скульпторы!– сказала Анна, оглядываясь по сторонам.– Сплошные творческие люди! На каждой улице по нескольку студий.

–Да, тут этого добра хватает, больше, чем в Кастельно. Но тут и население побольше.

–А фамилии, между прочим, все французские, не английские.

–К живописи у французов – способности. В художественном отношении одареннее их только итальянцы. Но тех вообще не превзойти. У них поразительное умение организовывать пространство. Будет валяться на дороге, скажем, ржавая велосипедная цепь, англичанин пройдет, не заметит, немец, может быть, выбросит ее на обочину, чтобы не мешала. А итальянец как-нибудь затейливо повесит ее на каменную стену, привяжет к ней ленточку, придвинет булыжник, украсит веткой с засохшими листьями, – получится композиция. И все это – просто так, походя, без всякой практической цели, из одной творческой потребности. И вот, глядь, возле нее уже радостно скалят зубы семь китайских туристов, а восьмой их фотографирует.

–Да, наш до этого не додумается, – с улыбкой подтвердила Анна.

–Русский человек пнет булыжник, зашибет ногу, будет долго материться и хромать.

Анна засмеялась.

–Все равно, здесь художников на душу населения больше, чем в других городах.

–Это зависит не столько от наличия талантов, сколько от количества туристов, я уже объяснял тебе. Каждый третий француз считает себя гениальным художником и замечательным скульптором, но за кисть и резец берется лишь в том случае, если есть возможность на этом заработать. Нобль-Валь – туристический город, Броз-сюр-Тарн – нет. Среди туристов попадаются и совсем китайцы, я имею в виду такие, которые покупают картины, чего англичанин или немец никогда не сделает. Вот местные и стараются.

–А в наших туристических городах художников нет! Я упоминала, что ездила недавно по Золотому Кольцу? Так там сплошные ложки-матрешки и прочий ширпотреб, в Китае изготовленный. Ну, еще мед, медовуха, грибы соленые и сушеные, всякое такое. Меня позабавило объявление на каком-то ларьке: на приклеенной бумажке от руки написано, что соленые огурцы можно купить не только за наличные, но и по банковской карте.

–Что ж, это наши представления о высокоразвитой цивилизации: соленый огурец по банковской карте.

* * *

После школы с ее учителями и строгой дисциплиной, университет казался Норову островом свободы. Он вырвался на волю, и у него быстро сложилась своя компания.

С Сережей Дорошенко, деликатным, застенчивым парнем с мягкими золотыми волосами и голубыми глазами в опушке длинных ресниц, Норов познакомился в университетском бассейне, куда, после долгого перерыва начал ходить по утрам, перед занятиями. Учился Сережа на физико-математическом факультете; родился он в Кривом Роге, небольшом промышленном городке на востоке Украины, в очень интеллигентной семье – его дедушка был профессором, преподавал в местном политехническом институте, отец и мать – доцентами; своего университета в городке не было.

Сережа был влюблен в физику. Он окончил школу с серебряной медалью и собирался поступать в Москву, но в выпускном классе у него открылась язва желудка, и родители, побоявшись, что, живя один, он не будет соблюдать необходимый режим и совсем подорвет здоровье, настояли на том, чтобы он поехал в Саратов, к тетке по матери, которая жила здесь с мужем, преподавала в медицинском латынь и обещала присмотреть за племянником. Ее собственная дочь уже вышла замуж за военного и жила отдельно, так что тетка была готова предоставить Сереже комнату.

Как и Норов, Сережа в детстве занимался плаванием, но будучи выше Норова сантиметров на пять, а главное, гораздо терпеливее, сумел добиться большего. Он дошел, вернее, доплыл до кандидата в мастера. Сережа вообще был очень спортивным: он катался на горных лыжах, хорошо играл в большой теннис и отличался той мягкостью и рассудительностью, которых так не хватало резкому, порывистому Норову.

Он взялся научить Норова теннису; они начали посещать корт, где регулярно бывал и Ленька Мураховский, высокий толстый еврей с угреватой сыпью на лице, учившийся двумя курсами старше на юридическом факультете. Леньку Норов знал еще по английской школе, но там они не общались, даже не здоровались, – Ленька всегда сильно важничал и ни с кем в школе особенно не дружил, а на мелюзгу из младших классов и вовсе не обращал внимания.

Отец Леньки был начальником крупного строительного треста, очень богатым и влиятельным человеком, в Саратове его знали все. Ленька приезжал в университет на собственной машине, что по тем временам для студента было неслыханной роскошью. Чтобы не вызывать зависть преподавателей, Ленька, по совету отца, оставлял ее не перед университетом, а в соседнем квартале, за углом.

На корте он появлялся в белых шортах, обтягивающих его огромный зад, рубашке-поло, белых кроссовках и белых носках на толстых волосатых ногах. Такой пижонской формы не было ни у кого в университете. Его ракетки стоили больше, чем годовая стипендия, а про наручные часы и говорить не приходилось. Занимался он с персональным инструктором, но спортивная складка в нем отсутствовала начисто, был он неуклюж, играл плохо и сердился, пропуская мячи.

Поначалу Ленька делал вид, что не узнает Норова, а, может быть, и впрямь не узнавая. Но однажды, закончив урок и выслушав преувеличенную похвалу инструктора, Ленька, приободрившись, в порыве азарта, вообще ему свойственного, предложил ему и Сереже сыграть по паре сетов. С Норовым, едва научившимся держать ракетку, он кое-как разобрался, хотя и не без труда, но Сережа, не переставая доброжелательно улыбаться, разнес его под орех.

Самолюбивый Ленька надулся и ушел, не попрощавшись. Но уже на следующий день, встретившись на корте, он приветствовал их как ни в чем не бывало и пригласил выпить пива. Это и послужило началом дружбы.

Впоследствии Норов убедился, что высокомерие Леньки было в значительной степени напускным, своеобразной формой защиты; он был вовсе не так уверен в себе, как хотел казаться. Ранимый и обидчивый, он опасался насмешек окружающих и потому первым над всеми насмехался.

Коля Кирдяйкин – четвертый в их компании – был мордвин из далекого бедного саратовского села. Он родился в многодетной семье, его отец, алкоголик, колотил по пьянке жену на глазах у детей. Коля ненавидел его столь же сильно, как и любил мать,– молчаливую, забитую, целиком отдававшую себя детям. Она выросла в религиозной семье, которые еще встречались в поволжских селах, и воспитала в вере всех шестерых своих чад, из которых Коля был средним.

Коля сызмала привык таить свои религиозные убеждения. Он носил маленький серебряный нательный крестик на тоненьком шнурке, надетый на него когда-то матерью; его он никогда не снимал. Как и его братья и сестры, он отказался вступать и в пионеры, и в комсомол, за что едва не поплатился: при выпуске из школы его, отличника, чуть было не лишили медали.

Коля собирался поступать в семинарию, но не сумел получить благословения от епархии; семинарии в ту пору находились под бдительным оком КГБ, туда, как правило, принимали детей священников, либо тех, кто уже отслужил в армии. Коля отдал документы в университет, и был зачислен на тот же факультет, что и Норов, но попал в другую группу, обычную, без углубленного английского. Большими способностями Коля не отличался, но брал усердием и прилежанием.

Коля был неловок, носил одни и те же старые брюки, слишком ему короткие, кургузый пиджак, видимо, доставшийся от кого-то из братьев, и белую рубашку с потертым воротником. Он был плохо начитан, не умел держаться, стеснялся, часто допускал неловкости и становился объектом розыгрышей однокурсников. Норову он чем-то напоминал Виталика, над которым он в детстве шефствовал, он пару раз заступился за Колю в аудитории, и тот потянулся к нему.

Впрочем, даже дружба с Норовым не могла спасти Колю от насмешек Леньки; от Леньки вообще не было спасения. Для него существовал лишь один авторитет – его отец. Ленька пытался его копировать, подражал его манерам, повторял его фразы, а ко всем остальным относился свысока. Он любил давать всем прозвища: Колю он звал «батюшка» за его длинные волосы и внешность дьячка; невысокого, худощавого Норова он дразнил «громилой», а Сережу, который, несмотря на скромность, пользовался большим успехом у девушек, он именовал «криворожским донгуяном», произнося «г» на украинский лад, с придыханием, как «х»,– так прозвище звучало неприлично.

* * *

В год поступления Норова в университет осень выдалась теплой. После занятий все четверо отправлялись в знаменитую саратовскую пивную, расположенную на спуске к Волге, именуемую в народе «Дном», по ассоциации с пьесой Горького. Ленька, с его деньгами и возможностями, вернее, с деньгами и возможностями своего отца, повсюду легко обзаводился блатом; «На дне» у него был знакомый пивник. Ленька нырял к нему без очереди и, наполнив шестилитровую канистру, они спускались к воде.

Большая плоская площадка на берегу Волги возле пивной была покрыта толстым слоем рыбных хвостов, голов и чешуи, окурками, промасленной бумагой, мелким мусором и осколками битого стекла. Тут и там на больших валунах, гниющих бревнах, выловленных из воды и вытащенных на берег, на деревянных ящиках сидели компании; работяги, бомжи, откинувшиеся уголовники, студенты,– все вперемежку. Пили пиво, жевали соленую воблу, купленную здесь же у уличных торговок, курили, смеялись, подкармливали крутившихся поблизости уличных собак. Несмотря на разношерстность собравшегося тут народа, драки случались редко и то, как правило, лишь внутри какой-то одной компании, – лезть к посторонним было не принято.

На «дне» круглый год стоял стойкий запах пива и соленой рыбы, менты сюда не наведывались, тут было народное место, дозволенное, вольное.

Норов с друзьями спорили о политике, религии, женщинах, о будущем человечества и о смысле жизни. Норов часто схватывался с Ленькой, чей циничный меркантилизм задевал его за живое.

–Деньги презирают только те, у кого их нет, – насмешливо говорил Ленька.– Но служат-то люди не идеям, а деньгам.

–Я не верю, что ты живешь ради денег! – сердито возражал Норов.– Ты нарочно хочешь казаться пошлее, чем ты есть на самом деле.

–Нет, конечно. Я еще ради телок живу.

–Да перестань же, это плоско.

–Да и пусть плоско, зато удобно. Я живу в свое удовольствие, никого не угнетаю, зла никому не причиняю. В отличие от тебя, я не имею ничего против совка, строй мне не мешает, я при нем очень даже неплохо существую. Зима прошла, настало лето, спасибо партии за это. У меня папа, между прочим, коммунист. А у тебя – мама. Ты хочешь, чтобы я с родным папой боролся? Чего ради?

–Нельзя же только о себе думать! Посмотри на людей! Они живут хуже скотины!

–А они так не считают! Им нравится так жить, они не хотят по-другому, иначе они давно бы все изменили. Умный человек со строем не борется, он к нему приспосабливается. Политическая борьба у нас в стране – это потеря времени. Ничего не добьешься, только сядешь! Да еще тот самый народ, за который ты борешься, будет считать тебя своим злейшим врагом.

–Лучше уж сесть, чем приспосабливаться!

–Садись, если тебе лучше,– соглашался Ленька.– А я уж как-нибудь на воле потерплю. Надо же будет кому-то тут рождаемость поддерживать. На Батюшку-то нашего надежда плохая.

–Почему это? – подозрительно спрашивал Коля.

–Ты же телок не трахаешь, тебе религия не позволяет.

–А тебе позволяет?

–Еще как!

–Потому что у тебя ее нет!

–Вот именно. Я – свободный от идеологий человек.

Батюшка обиженно сопел. Телок он действительно не трахал.

Сережу ни политика, ни религия тоже неособенно интересовали, главное место в его душе принадлежало физике. После университета он надеялся попасть в один из серьезных засекреченных институтов, каких в стране было несколько.

–Хорошая мысль, – одобрительно замечал Ленька.– В этих закрытых ящиках зарплата идет с коэффициентом, да еще продовольственные пайки дают.

–Дело не в пайках! – морщился Сережа.– Там серьезные задачи решают, теории создают.

–Диссертации опять же без проблем защищают, – подхватывал Ленька. – Шлепнули на твоей работе гриф «Сов.секретно», и вот ты уже – доктор наук.

–Да я не ради этого…

–И ради этого – тоже!– уверенно перебивал Ленька.– Я тебя насквозь вижу: ты конформист, Серега. Как, кстати, и я. Потому что мы умные. А Пашка с Батюшкой – дурные, от них чего угодно можно ожидать.

* * *

–В этих краях, между прочим, есть и немцы, и голландцы,– рассказывал Анне Норов.– Прекрасно здесь себя ощущают. А вот французскую колонию в Англии или Германии я представляю себе с трудом. Англичане любят путешествовать, да, собственно, все европейцы любят, но французы лишь в последние годы начали выезжать за границу.

–Любят Францию?

–Они сильно отличаются от прочих европейцев, даже от итальянцев, к которым ближе всех по языку. Француз очень тщеславен, ему, как воздух, необходимо восхищение, а кто в Европе станет им восхищаться? Итальянцы – живописнее, англичане и американцы – гораздо богаче. Финансовые соображения играют большую роль в отношении к иностранным туристам, собственно, решающую. Европейцы даже китайцев готовы привечать, лишь бы платили. А французы – страшные скряги, хуже голландцев, на чай никогда не оставляют. Им вне дома неудобно, труднее рисоваться. К тому же они трусоваты, – боятся попасть в неловкое положение.

–И правильно делают, что не швыряют деньгами.

–Пардон. Забыл, что общаюсь с самым щедрым человеком в мире. У них и выбор ресторанов ценой определяется, а вовсе не вкусом, вопреки их заявлениям о том, что они – нация гурманов.

–Просто у них везде хорошая еда!

–Не скажи, не везде. Но в Нобль-Вале хорошая, потому что тут англичане командуют. И все же мне чего-то в этом милом городке не хватает. Аутентичности, что ли? Французского духа, – этой беспечности, небрежности, легкомыслия… Англичане все-таки хороши в Англии, французы – во Франции. А русские… везде нехороши, даже в России.

–Послушай, а что если это все-таки Клотильда убила Камарка? И теперь хочет, чтобы ты помог ей замести следы?

Это прозвучало без всякой связи с предыдущим разговором, но Норов не удивился.

–Надеюсь, что нет,– весело ответил он.– Мне она симпатична.

–Ну а вдруг? – настаивала Анна.– Неужели ты будешь ей помогать?

–А куда деваться? Не ментам же ее сдавать.

Анна на секунду задумалась.

–Тогда я тоже буду! – непоследовательно заключила она.

* * *

Пока Коля оставался трезв, в споры друзей он предпочитал не вмешиваться, – отсутствие юмора и хорошего образования делали его легкой добычей насмешливого Леньки. Но когда дело касалось веры и Ленька позволял себе непочтительные высказывания, Батюшка отбрасывал всякую сдержанность. Между ним и Ленькой вспыхивали бурные дискуссии на повышенных тонах, переходившие в ссоры. Колина горячность усугублялась унаследованной от родителя страстью к вину; выпив, он терял контроль. Его синие глаза загорались, на щеках появлялся румянец, он впадал в неистовство, принимался кричать и наскакивать на Леньку. Порой у них доходило до драк.

–Зря ты, Пашка, с Батюшкой в церковь шляешься,– предостерегал порой Норова Ленька.– Дойдет до деканата – проблемы будут. Кто-нибудь из попов обязательно стукнет, они же там все стукачи.

–Не все! – возражал Коля.

–Коля, я тебя умоляю! – морщился Ленька.– И ты, когда попом станешь, тоже стучать начнешь, а иначе тебя и на порог церкви не пустят. Почему, кстати, тебе направление в семинарию не дали? Ведь ты – из верующей семьи, у тебя мать в церкви помогает. Казалось бы, должны пойти на встречу…

Отказ в выдаче направления в семинарию отдавался в Колиной душе непреходящей обидой, хотя признаваться в этом перед Ленькой он не собирался.

–Потому что требуется сначала в армии отслужить! – огрызался он.– Государство установило такие правила, и церковь им подчиняется.

–А был бы ты сексотом, уже в семинарии бы учился,– заключал Ленька.

–У нас атеистическое государство, – вмешивался Норов.– Церковь вынуждена идти на сотрудничество, чтобы сохранить хотя бы остатки веры. В сущности, это – форма насилия. Церковь здесь – как в тюрьме.

Норов был далеко не столь набожен, как Коля, но в спорах о религии всегда принимал его сторону.

–Шестьсот лет назад они татарам жопу лизали, тоже чтобы веру сохранить. А те им за это землицы нарезали, которую, опять же, у православного народа отбирали. Собственно, при татарах православная церковь и разбогатела. Удобная получается штука: спасаешь веру, а в результате сам наживаешься.

–Без Бога понятия добра и зла становятся субъективными! – провозглашал Коля вычитанную где-то сентенцию.

–Они и с Богом остаются субъективными,– мягко возражал Сережа. – Иначе не было бы религиозных войн. Порядочность человека, на мой взгляд, зависит от его натуры, а не религиозности. На Востоке верующих гораздо больше, чем на Западе, а где люди честнее?

–Я ничего не имею против религии,– продолжал Ленька.– Но попы мне противны, – и православные, и католические, и раввины. Возьми хоть материалы соборов русской православной церкви: начиная с первых, одно и тоже: пьянство, невежество, обжорство да блуд.

–Но сейчас-то священники не пьют и не блудят! – запальчиво восклицал Коля.

–Они хуже делают: люди им доверяют, а они на них доносят! А митрополиты, бывает, и с молодыми монахами живут…

–Прекрати! – вскакивал Коля.

Норов силой усаживал его на место.

–Он нарочно тебя дразнит, не поддавайся,– обнимая, уговаривал он Колю.– Ленька, какая же ты свинья! Тебе, чтобы утвердиться, обязательно нужно других людей цеплять?

–Оскорбление – не аргумент!– весело отвечал Ленька.

–С государством воевать глупо, – примирительно произносил Сережа. – Нет власти, аще от Бога. Разве не так церковь учит?

–А чего ж тогда Батюшка бесится? – ухмылялся Ленька.– Эх, Коля, не быть тебе хорошим попом – смирения в тебе нету! Кстати, умная формулировка насчет власти от бога, наверняка ее евреи придумали.

Ленька был убежден, что все лучшее в мире придумано евреями, и все гениальные люди, если хорошенько покопаться в их корнях, были евреями, ну хотя бы наполовину. А те из них, кто все-таки евреями не являлись, были женаты на еврейках.

* * *

Hall des fêtes – помещение для коммунальных праздников, в котором проходила выставка картин, располагалось в конце главной улицы, и представляло собой одноэтажное здание, нечто вроде наших домов культуры, только попроще. Вход был свободным.

Этот «аль», или «холл», как прочитала на английский манер его название Анна, состоял из трех сравнительно небольших залов. В первом, просторном, по стенам были развешаны самые большие картины, а на полу и на специальных подставках размещались скульптуры из камня, дерева и металла. В двух других залах, поменьше, висели одни картины, без скульптур. Относительно качества полотен Жан-Франсуа оказался прав: значительную часть составляли ученические подражания импрессионистам или слабые потуги в духе кубизма и футуризма.

Посетителей не наблюдалось, если не считать семейства Кузинье. Все трое находились в дальнем зале, слушая объяснение дородной черноволосой женщины в очках, по-видимому, администратора. Даниэль, явно скучавший, первым заметил Норова и Анну и устремился к ним, игнорируя недовольный взгляд, которым его проводила администраторша.

–Слышали новость? – едва поздоровавшись, взволнованно заговорил он.– Жерома Камарка убили!

Он говорил так, будто Камарк был его хорошим знакомым, даже другом. Норов и Анна переглянулись.

–Неужели? – спросил Норов.

–Причем зверски! Вчера, в собственном офисе, в Альби!

–Кто убил? – поинтересовалась Анна.

–Еще не известно. Полиция только начала расследование. Мы узнали от Ришара, отца Клотильды, буквально, часа три назад. Прокурор – его друг. Все потрясены! В Альби уже полно журналистов, наверное, вечером покажут в новостях. Такое событие – на всю Францию! Кошмар, да?

Особого огорчения, впрочем, не было заметно ни в его голосе, ни в его лице. Скорее, он был возбужден, глаза его блестели.

–Когда его нашли? – спросил Норов.

–Сегодня. Он должен был утром вернуться в Париж. Жена приехала его встречать в аэропорт, а его нет! Телефон не отвечает, он еще с вечера перестал выходить на связь. Она разыскала секретаршу Жерома, ту, которая работает у него в Альби. Секретарша позвонила в отель, ей сказали, что он вчера не возвращался. Она помчалась в офис и там его нашла… Точнее, не его, а труп. Похоже, его били чем-то по голове. Говорят, весь офис – в крови, представляете? С секретаршей, конечно, случилась истерика. Она сейчас в больнице. А Жером – в морге!

–Ужасно! – сказала Анна.

–Да уж! – почти радостно подтвердил Даниэль.– Такого в наших краях еще не было! Говорят, он был совершенно неузнаваем! Даже бывалые полицейские не могли смотреть спокойно – отворачивались.

Он вдруг спохватился, что его тон не соответствует мрачному описанию, и, состроив скорбную мину, поспешил прибавить:

–Чудовищное преступление! Бедный Жером! В нем было столько жизни…

* * *

В отличие от мужа, Клотильда выглядела убитой; косметика не скрывала покрасневших глаз. Подойдя вместе с Мелиссой, она поздоровалась, бросив на Норова тревожный взгляд.

–Ты уж рассказал им про Жерома? – негромко спросила она у мужа.

Он кивнул.

–Так внезапно, – кусая губы, отрывисто проговорила она.– Для меня это – полный шок! Не представляю, кто мог поступить с ним так… Вчера он… был с нами… И вот…

Она не договорила, отвернулась, вытащила платок и прижала к глазам.

–Мама, ты опять плачешь? – жалобно воскликнула Мелисса.– Ты сегодня все время плачешь! Почему? Что случилось?

–Все в порядке, моя хорошая,– отозвалась Клотильда.– Что-то попало в глаз, не обращай внимания.

–Мама, если ты не перестанешь, я тоже заплачу!

–Я уже не плачу, я не плачу, видишь?…– Клотильда промокнула глаза, стараясь не размазать тушь, и попыталась улыбнуться.

–Неприятная история, – сочувственно кивнул Норов.

–Ужасная! Ужасная!

–Что ужасно, мама?

–Ничего. Смотри, какая интересная картина,– она увлекла Мелиссу в сторону.

–Интересно, а что Камарк делал в офисе? – спросил Норов у Даниэля, понизив голос. Ему хотелось понять, просочилась ли информация о встрече Камарка с Брыкиным.

–Секретарша говорит, что вчера ему вдруг срочно понадобилось с кем-то увидеться, но с кем именно, она не знает. Он позвонил ей, спросил, где она держит кофе и сахар. Она предложила приехать, помочь, а он ответил, что нет необходимости, это ненадолго, он справится сам.

Мелисса, стоя в двух шагах от них, обняла мать и, привстав на цыпочки, поцеловала.

–Мама, ты не расстраивайся, – уговаривала она.– Все будет хорошо.

–Не буду, – Клотильда сквозь слезы ласково взглянула на нее и погладила по светлым волосам.

–Мы ей ничего не говорили,– пояснил Даниэль Норову и Анне.– Не хотим пугать. Клотильда очень переживает, для нее это – большое потрясение.

–Понимаю,– кивнул Норов.

–Я тоже переживаю, – запоздало прибавил Даниэль.

–Я заметил.

Даниэль, расслышав в его интонации что-то не то, бросил на него короткий взгляд, но лицо Норова было невозмутимым.

* * *

–Давно вы тут? – спросила Анна у Клотильды.

–Нет, не очень. Кстати, Мелисса сегодня в ваших сережках. Мелисса, покажи Анне.

Мелисса откинула волосы и повернулась сначала одной щекой, потом другой. Золотые сережки в ее маленьких ушах качнулись и блеснули.

–Тебе очень идет! – похвалила Анна.– Ты в них совсем взрослая.

–Я написала вам благодарственное письмо, – серьезно проговорила Мелисса.– Папа обещал вам передать.

–Мне будет очень приятно его получить,– улыбнулась Анна.– Рада, что они тебе понравились.

–Ты участвовала в организации этой выставки? – спросил Норов у Клотильды.

–Нет, это местная инициатива. Я хотела посмотреть, нет ли чего-нибудь подходящего для моей галереи.

–Что-нибудь нашли? – поинтересовалась Анна.

–Откровенно говоря, я сейчас не в том состоянии… Может быть, приеду позже, в другой день, выставка продлится еще неделю. А вы любите живопись, Анна?

–В общем, да, только плохо ней разбираюсь.

–В такой живописи я тоже не разбираюсь,– проговорил Норов.

–Мама, а это что? – заинтересовалась Мелисса, указывая на полотно, густо закрашенное черными и синими мазками, тяжелыми и грубыми. В правом верхнем углу виднелось размытое желтое пятно.

Клотильда рассеянно взглянула на картину, затем вслух прочла название.

–«Ночное настроение».

Она вновь осмотрела работу.

–Ну, – начала она, пытаясь сосредоточиться.– Я думаю, художник изобразил свое впечатление от ночи… свои эмоции… Вот это, я полагаю, луна, видишь?…

–Мама, а какие эмоции? – не унималась Мелисса.

–Видишь ли, не все эмоции можно выразить ясно и просто…

Она обернулась к Норову:

–Как ты считаешь, Поль?

–Я-то как раз считаю, что эмоции можно выразить ясно не только в живописи, но даже в музыке, – Норов посмотрел на Мелиссу. – Хотя в музыке сделать это действительно совсем не просто. А в живописи настоящим художникам это всегда удается, а те, кому не хватает таланта и мастерства, придумывают многозначительную надпись и предоставляют нам догадываться о том, что они хотели изобразить. Ты ведь сама учишься музыке, знаешь, наверное, знаменитую музыкальную пьесу, которая называется «4.33»? Не знаешь? Музыкант выходит к роялю, сидит возле него четыре минуты, тридцать три секунды, ничего не исполняя, затем поднимается и уходит. Некоторым слушателям нравится, им кажется, это выразительно. Так же обстоит дело и с некоторыми картинами.

–И с этой тоже? – спросила Мелисса.

–Полагаю, да. Правда, не уверен, что на ее создание художник потратил четыре с половиной минуты. Возможно, ему удалось это сделать быстрее.

–Зачем ты так, Поль?– укоризненно заметила Клотильда.– Я хочу, чтобы Мелисса уважительно относилась к творчеству. Мелисса, месье Поль шутит. Это совсем неплохая картина…

* * *

Сереже Дорошенко тоже доставалось от Леньки. Тот задирал его на тему украинских национальных традиций.

–Хохлы, конечно, народ красивый, опрятный, но знаешь, Серега, чего я в них не понимаю? Вот они вечно твердят о своей самобытности, о своей культуре, но какая культура может быть у народа, который есть сало? Ты только вдумайся, Серега, национальное блюдо – сало!

–Копченое сало – совсем не плохая вещь,– с улыбкой отзывался Сережа.– Ты просто не пробовал. Я тебе привезу.

–С ума сошел! – махал на него руками Ленька.– Если моя еврейская мама узнает, что я сало ем, она меня из дома выгонит. И куда мне потом подаваться? К тебе в хохлы идти или к Батюшке в мордву?

–Тебя в мордву еще и не возьмут! – сердито парировал Коля.– Нужен ты больно!

–Вот видишь, Серега, в мордву меня не возьмут, для мордвы мне духовности не хватает. Не повезло. А вашу великую культуру я умучусь постигать. Один ваш великий и свободный хохловский язык чего стоит! Ты, кстати, Тургенева читал? Он по поводу украинского языка смешно писал, не помню только, в каком романе.

–Тургенев для меня в этом деле не авторитет,– с улыбкой отзывался Сережа.– Он мог быть хорошим писателем и совершенно не понимать украинской культуры.

В отличие от Батюшки, Сережа очень редко выходил из себя.

–Тургенев не авторитет?! – притворно ужасался Ленька.– Тургенев?! Паш, ты слышал?! Да Тургенев – великий русский писатель! Кстати, всю жизнь был влюблен в Виардо, которая была стопроцентной еврейкой.

–Это делает его в твоих глазах великим писателем?– саркастически интересовался Сережа.

–Это – доказательство его ума.

–Он украинского языка не знал,– напоминал Сережа.

–А кто из великих писателей его знал? Данте что ли знал?

–Шевченко знал.

–О, Шевченко – это великий писатель! Спасу нет, какой великий. Прям, как Гете, только еще больше великий. Паш, а знаешь, почему украинцы любят Шевченко, а Гоголя нет? Потому что Гоголь писал по-русски, а Шевченко – по-хохловски. Так, Серега?

–Ну, возможно.

–А ты сам подумай: где Гоголь и где – Шевченко! Паша, скажи!

–Я не очень люблю Гоголя, – отзывался Норов.

–А Шевченко любишь?

–Его я большим поэтом не считаю.

–А меня любишь?

–Иначе разве бы я тебя терпел?

–Тогда поддержи меня.

–Не могу, Лень. Во-первых, Сережу я тоже люблю, а во-вторых, юмор Гоголя кажется мне натужным, вымученным. У мальчика за столом капля из носа падает в суп. Смешно? По-моему, противно.

–Это – просто неудачный пример. А вот другой – «Редкая птица долетит до середины Днепра!». Разве не смешно?

–Чего ж тут смешного? – спрашивал Сережа.

–Да то, что весь Днепр, дай бог – двести метров шириной! Знаешь, в каком случае птица не долетит? Если эта птица – жареная курица, которую пьяный хохол зачем-то пытается швырнуть с одного берега на другой.

–Очень смешно, – невозмутимо подтверждал Сережа.– Только ты в следующий раз нам какой-нибудь знак делай, чтобы мы знали, в каком месте смеяться.

* * *

Дородная администраторша издали наблюдала за гостями, ожидая, когда они закончат разговор и обратятся к ней. Но этого все не происходило, и она решила взять инициативу в свои руки.

–Здравствуйте! – громко приветствовала она Анну и Норова, приближаясь с дежурной улыбкой.– Позвольте представиться. Я – Патрисия Ру, отвечаю за эту выставку.

Она протянула пухлую руку и по очереди обменялась с ними энергичным рукопожатием. – Если, хотите, можно просто Патрисия. Могу вам тут все показать и проконсультировать по любому вопросу. Если вас интересуют цены на те или иные работы…

–Мы пока просто смотрим,– ответила Анна.

–…То они в моей тетради, в соседнем помещении,– договорила мадам Ру, которую не так-то легко было остановить.– Там у нас, кстати, скромный фуршет, с участием художников, чьи картины здесь представлены. Пойдемте, я познакомлю вас с ними.

–Нам хотелось бы сначала закончить осмотр,– попыталась уклониться Анна.

–Конечно, конечно! – закивала мадам Ру.– За этим вы ведь и приехали, не так ли? – Она опять улыбнулась. – Не стану вам мешать. Вон в том зале – портреты. Среди них есть очень хорошие работы, и цены вполне приемлемые, я вас уверяю. Я буду здесь. Если возникнут вопросы, обращайтесь без колебаний.

–Непременно,– пообещала Анна.– Спасибо.

Мадам Ру отошла, но недалеко, и едва они, переходя от картины к картине, добрались до конца зала, она вновь напала на них.

–Эпидемия совсем сломала наши планы!– посетовала она. – Мы ожидали наплыв посетителей, сняли холл, но вчера, в первый день пришло всего лишь человек пятнадцать…

–Вчера были выборы,– напомнил Даниэль.– Особый день…

–А сегодня еще хуже! – вздохнула мадам Ру.– Не хочу показаться навязчивой, но все-таки уделите, пожалуйста, минуту вашего времени, я желала бы познакомить вас с художниками. Прошу вас!

Отделаться от нее не представлялось возможным; под ее конвоем они проследовали через главный зал в дальнюю комнату с большим столом, накрытым очень просто, по-походному. На белой скатерти стояли пластиковые большие бутылки с минеральной водой и соками; лежали печенья и крошечные бутерброды. Было и несколько бутылок с недорогим местным вином.

–Смотри, – шепотом проговорила Анна Норову.– Для воды они приготовили пластиковые стаканчики, а для вина – стеклянные бокалы. У нас бы все пили из пластика.

–У нас бы и из горла выпили, было бы что пить,– отозвался Норов.

Свои работы выставляло десятка два художников, но здесь присутствовало лишь трое; двое мужчин, пожилые низкорослые и плотные; оба в джинсах и джемперах, лет уже за шестьдесят. Крупные носы, густая щетина и обильная седина в волосах делали их похожими друг на друга. Третьей в их компании была худая женщина с соломенными волосами и нервным бледным лицом. На ней было светлое летнее платье без рукавов, из которого виднелись длинные, дряблые руки; на ногах были черные колготки и черные грубые сапоги на толстом каблуке. При виде посетителей все трое заулыбались; Улыбка дамы была несколько вымученной.

–Если бы я не знала, что это – художница, я бы решила, что это местная алкоголичка,– шепнула Анна Норову по-русски.

–Одно другого не исключает, – ответил он так же.

–А эти два здоровяка похожи на мелких коммерсантов.

–Скорее всего, они такими и являются. Торгуют здесь какой-нибудь ерундой для туристов. Или – пенсионеры. А живопись для них – просто хобби.

Пожилые здоровяки, знакомясь, крепко встряхнули руки гостям, дама подала узкую кисть с длинными анемичными пальцами. Все трое назвались по именам, без фамилий, остальные последовали их примеру.

–Вы – иностранцы? – спросил один из художников у Норова с Анной.

–Из России,– подтвердил Норов.

–Из какого города?

–Санкт-Петербурга.

–Из Санкт-Петербурга?! – восхитился один из здоровяков.– О, это замечательный город. Я много о нем слышал. Мечтаю побывать!

–Надеюсь, получится.

–Это очень далеко! – заметила нервная дама.– Как вы здесь оказались?

–Вам понравилась выставка? – спросил другой художник, не дожидаясь, пока они ответят на предыдущий вопрос.

–Да, очень,– вежливо ответила Анна.

–Приятно это слышать!

–Это для пожертвований? – деловито осведомился Норов, указывая на выразительно лежавшую посреди стола широкополую шляпу, перевернутую на тулью.

–О, это вовсе необязательно, – поспешно заметил один из крепышей.– Только в том случае, если вам захочется…

–Нам очень хочется,– подтвердил Норов без энтузиазма.

–Мы решили сделать выставку бесплатной,– пояснила мадам Ру.– Надеялись, что часть картин будет куплена. Ну и на благотворительность, разумеется.

–Сколько с человека? – спросил Норов.

Такой прямой вопрос смутил художников.

–Определенной таксы, как вы понимаете, не существует,– начал один из здоровяков.

–Обычно в таких случаях дают по десять евро,– вмешалась мадам Ру.– Но если вы вдруг пожелаете дать больше…

–Разумеется,– кивнул Норов.– Мы желаем.

Он достал из кармана несколько купюр.

–Не желаем! – негромко по-русски отозвалась Анна.– Дело не в деньгах, но это вымогательство.

Мадам Ру взглянула на нее с беспокойством.

–Надо же им хоть что-то оставить, раз уж мы ничего не покупаем,– возразил Норов Анне. – Считай это нашим скромным вкладом в развитие местного творчества.

–Мы не обязаны,– настаивала Анна.

–Это действительно вовсе необязательно,– проговорила нервная художница, будто поняв Анну, и бросила недовольный взгляд на мадам Ру.

Ей явно было неловко от настойчивости, проявляемой в вопросе финансов дородной администраторшей. Даниэль поколебался, вздохнул и тоже полез за кошельком.

–Я отдам за всех,– останавливая его, сказал Норов.– Угостишь потом чашкой кофе.

Он положил в шляпу купюру в сто евро. Мадам Ру любезно улыбнулась.

–Спасибо, это очень мило с вашей стороны.

Упитанные творцы поблагодарили улыбками, а худая художница нервно переступила с ноги на ногу, видимо, денежные расчеты ее стесняли.

–Вы можете написать отзыв в книге,– предложила мадам Ру Норову и Анне.– Нашим авторам будет приятно.

–Конечно.

Норов взял ручку и начал писать в большом разлинованном журнале.

–Я тоже оставлю пару фраз,– пообещала Клотильда.

–О, это будет очень любезно! – расплылась в улыбке мадам Ру.– Благодарю от лица всех участников выставки.

Норову показалось, что к Клотильде она относится с особым почтением, должно быть, знала, кто она, и надеялась, что та приобретет что-нибудь для своей галереи.

–С меня – обед,– негромко сказала Клотильда Норову, пока Анна старательно выводила что-то на французском.– Приглашаю вас с Анной в любой из моих ресторанов.

–О, так значит, мы еще остались в выгоде? – улыбнулся Норов.– Благодарю.

–Ты мог бы дать хотя бы десять евро! – упрекнула Клотильда мужа.

–Я хотел, но Поль мне не позволил, ты же сама видела,– принялся оправдываться Даниэль, но Клотильда только отмахнулась.

* * *

Ни у кого из новых друзей Норова не было постоянной девушки. Ленька являлся убежденным сторонником частых перемен и уверял, что ему уже со второго раза становится с девчонками скучно. Сережа с его голубыми глазами, длинными застенчивыми ресницами и мягкими манерами, встречался с несколькими девушками сразу, правда, в отличие от Леньки, вечно хваставшимся победами, свои похождения держал в секрете. Батюшка внебрачные связи порицал, считая их блудом и грехом.

Таким образом, Лиза была единственной дамой в их компании, и к ней все относились с бережностью, даже грубоватый Ленька в ее обществе становился рыцарственно-вежлив, разумеется, насколько это было ему доступно.

Когда в Саратов на гастроли приезжали известные московские театры или знаменитые музыканты, Ленька через отца доставал билеты Норову, Лизе и часто – Сереже. Его отцу их присылали из областного отдела культуры, в благодарность за финансовую поддержку, которую отцовский трест оказывал местным творческим коллективам. Места, разумеется, в таких случаях были очень хорошими, а денег за билеты Ленька с них не брал, поскольку его отцу они доставались бесплатно. Это придавало их походам дополнительную радость.

В театр Лиза надевала длинное узкое черное вечернее платье, недорогое, но очень ей шедшее, подчеркивающее ее тонкую талию, широкие бедра и длинные ноги; туфли на шпильках делали ее выше Норова на полголовы. Она укладывала свои черные густые волнистые волосы, но никогда не пользовалась макияжем, – в этом не было необходимости, она и без того была очень яркой – на нее оглядывались.

Батюшка в театры не ходил, ему там не нравилось; в музыке он не разбирался и любил только церковные песнопения. Зато Сережа был очень музыкален и, возвращаясь с концертов, порой насвистывал какую-нибудь запомнившуюся сложную мелодию; Лиза хвалила его слух.

Несколько раз Сережа приглашал Норова и Лизу к себе в гости; они сидели в его чистенькой аккуратной комнате, и его веселая румяная тетка, похожая больше на нарядную крестьянку с сюжетной картины, чем на ученую латинистку, приносила им чай с домашним пирогом. Бывали они и в огромной роскошной квартире Ленькиных родителей. При появлении Лизы у ленькиной матери, большой, толстой, шумной женщины, черные глаза начинали масляно блестеть. Она накрывала для них богатый стол, выставляя различные деликатесы и садясь напротив Лизы, подкладывая ей лучшие куски, вздыхала необхватной грудью:

–Какая же ты, Лизонька, у нас красавица!

После этого она бросала взгляд, исполненный глубокой укоризны, на сына и уничтожающий – на Норова. Лиза смущалась, Ленька ухмылялся, а Норов принимался с раздражением ерзать. В результате, он перестал приводить Лизу к Леньке, если знал, что его родители дома.

Лиза часто отправлялась с ними на «дно», хотя все считали это место для нее непоходящим.

–Я хочу быть с тобой,– просто отвечала она Норову, когда он пытался ее отговаривать.

Но даже там, в этом злачном месте, красота Лизы производила впечатление. Прожженные алкаши косились на нее и, ругаясь матом, понижали голос.

–Лизок, ну за что ты этого Пашку так любишь? – приставал к ней Ленька. – Ты – красавица, умница, а на него же без слез не взглянешь.

–Можно подумать, ты – Аполлон!– ворчливо отзывался Норов.

Лиза, сидевшая рядом с Норовым, прижималась к его плечу.

–За все!– отвечала она, улыбаясь своей загадочной улыбкой.

–А, может, он тебе что-нибудь подсыпает?

–Тебя мучит зависть,– комментировал Норов.– Понятно. Что делать, Леня, если в отличие от тебя природа щедро одарила меня и высоким ростом, и могучим интеллектом!

–Интеллектом! – фыркал Ленька.– Да откуда он у тебя? Все твои заурядные способности ушли на то, чтобы задурить голову бедной девочке!

–Незаурядные,– уточнял Норов.– Чтобы вскружить голову такой девушке, мне понадобились выдающиеся способности. Которых у тебя, признайся, нет.

–Я сама в тебя влюбилась,– с улыбкой признавалась Лиза.– С первого взгляда.

–Ну вот! – восклицал Ленька.– Везет же дуракам!

–Сам ты дурак! – парировал Батюшка, который заметно смелел в присутствии Лизы.

–Лизок, а у тебя часом нет сестры-близнеца?

–Есть, – кивала Лиза.– Элла. Только предупреждаю, она – гораздо умнее.

С Эллой Ленька был знаком; все интеллигентные саратовские евреи друг друга знали.

–Элла не подходит! – морщился Ленька.– Больно много она о себе думает!

–А тебе хочется, чтобы красивая девушка о тебе думала? – с иронией интересовался Сережа.

–Естественно, Серый! Вообще-то у меня очень скромные требования: мне нужна красивая, умная, порядочная, страстная. И чтоб ноги длинные. Короче, как Лизок, только, чтобы она меня любила, а не мелкого хулигана Пашку.

–В лоб не хочешь? – отзывался Норов.

–Я же говорю: мелкий хулиган!

–Крупный. Даже огромный.

–А что ты с ней делать будешь, с порядочной девушкой? – спрашивал Батюшка.– Ты же вон даже в синагогу не ходишь.

–Найду чем заняться и без синагоги, не волнуйся! Есть у меня на этот счет пара идей.

–С порядочной тебе скучно станет, – замечал Сережа.

–Ты-то откуда знаешь? – хмыкал Ленька.– Можно подумать, у тебя порядочные были! Лизок, скажи, ну почему у меня нет счастья в любви?

–Потому что у тебя одни деньги на уме,– назидательно объявлял Батюшка.

–Да я не тебя спрашиваю. Кстати, если бы у меня денег не было, кому бы я вообще нужен был! Я, Лизок, мечтаю о большой и чистой любви.

–Я тоже,– сообщал Сережа.

–Ага! А зачем же трахаешь всех подряд?

–Леня! – с укором восклицал сконфуженный Сережа.

Он косился на Лизу и краснел. В отличие от Леньки, он никогда не употреблял в присутствии девушек вульгарных слов.

–А как еще он может найти большую чистую любовь? – примирительно произносил Норов.

–Да что вы все про секс да про секс?! – возмущался Батюшка.– С нами Лиза, а вы такое заладили! Нормальных тем что ли нет?

–Значит, по-твоему, секс – ненормальная тема? – подхватывал Ленька.– А что для тебя нормальная? Ну, если хочешь, расскажи, как черти Серегу за его блудни будут на сковородке жарить.

Лиза слушала их, незаметно терлась щекой о плечо Норова, сжимала его руку и загадочно улыбалась. По ее лицу было видно, что она совершенно счастлива.

* * *

Мадам Ру взяла в руки потрепанную тетрадь с каталогом картин и их ценами.

–Вас, по-моему, заинтересовала одна картина? – заговорщицки обратилась она к Анне.

–Какая именно? – не поняла Анна.

–«Ночное настроение». Мне показалось, вы ее обсуждали. Ее цена… сейчас, секунду, я проверю…– она принялась листать.

–Это моя дочь спрашивала об ее содержании,– сухо пояснила Клотильда.– Мы не собираемся ее покупать.

–Я хотела знать, что на ней нарисовано,– простодушно добавила Мелисса.

Художники, сдерживая смех, переглянулись, – похоже, они тоже не считали шедевром творение одного из своих собратьев.

Мадам Ру посмотрела на Мелиссу и изобразила доброжелательную улыбку.

–На ней изображено ночное настроение,– сладко проговорила она. И уже другим, деловым тоном, в сторону Анны:

–На всякий случай, картина стоит четыреста евро.

–Четыреста евро! – по-русски удивилась Анна, поворачиваясь к Норову.– Да я за четыреста евро пять таких нарисую!

–Я дам тебе пятьсот,– пообещал Норов.– Только не рисуй, пожалуйста, такие картины.

Мадам Ру догадалась, что они обсуждают цену, но истолковала это по-своему.

–Если хотите, я позвоню автору, возможно, он немного сбавит. Тут записан его телефон….

Клотильда взглянула на Анну, поняла, что та подобным желанием не горит, и ответила за нее:

–Спасибо, не беспокойтесь.

Мадам Ру недовольно пожевала губами, но тут же вновь любезно улыбнулась.

–Как скажете, – вежливо проговорила она.

–Скажу, что кто-то в этой прелестной французской Обшаровке начисто утратил чувство реальности, – по-русски заключила Анна.

* * *

Не все собрания Норовской компании подразумевали присутствие Лизы. Когда Ленькины родители уезжали на несколько дней, в его квартире устраивались вечеринки с девушками. Батюшка именовал их «безобразиями», а Сережа – «мальчишниками».

На них пили, баловались марихуаной, беспорядочно занимались сексом. Если спиртного не хватало, совершали грабительские набеги на заветные запасы Ленькиного отца. Старший Мураховский пил мало, а дорогой алкоголь дарили ему часто, так что бутылок с экзотическими этикетками в его закромах хватало, и он, как правило, не спохватывался.

Ленька, большой и толстый, мог выпить очень много и опьянение ему даже шло. Он розовел, веселел, становился добродушно-болтливым, сыпал анекдотами, среди которых предсказуемо преобладали еврейские и неприличные.

Сережа пил по-гусарски; он умел лихо опрокинуть стопку водки с локтя, – не беря ее в руки, не морщась, и не закусывая. Внешне он оставался прежним, доброжелательным и улыбчивым, и, лишь когда затягивал украинские песни, которые знал во множестве, становилось понятно, что он не вполне трезв.

А вот у Батюшки отношения с алкоголем складывались неровно. Дурная наследственность лишала Колю способности к самоконтролю; едва сделав глоток, или, как он сам выражался, «помазав губы», он уже не мог остановиться. Он поминутно обижался, то плакал, а то вдруг впадал в агрессию, принимался всех обличать и лез на друзей с кулаками, пока мертвецки пьяный не падал, куда придется, и не засыпал.

У Норова дело обстояло получше, но не намного. Выпивать он начал довольно поздно: в выпускном классе, и первые его опыты были на редкость неудачны. Даже пара стаканов сухого вина неизменно заканчивались тошнотой и рвотой,– спортивный организм не принимал спиртного.

Но вместо того, чтобы отнестись к этому проявлению как к естественному предостережению, он его стыдился и заставлял себя пить вновь и вновь, через силу. Ему хотелось научиться пить, не пьянея, как тот же Сережа, – в этом он видел особый род молодечества. Но так у него не получалось, да и характер у него был отнюдь не Сережин, не мягкий. Когда он перебирал, его природная импульсивность прорывалась наружу, в нем появлялось нечто резкое, опасное,– его тянуло на приключения.

Лиза не любила, когда он выпивал, – расстраивалась и пугалась. Едва завидев его нетрезвым, она менялась в лице, настроение ее сразу портилось. Обмануть ее в этом отношении было невозможно: даже по телефону она мгновенно угадывала его состояние. Упреками она ему никогда не досаждала, но он, видя, как она огорчается, старался при ней не пить и даже не звонить ей пьяным.

Правда, в последнем случае выходило только хуже, не дождавшись от него звонка, она переживала, не спала ночь напролет и, если он не перезванивал утром, то, бросив все, мчалась искать его в университет.

* * *

–Какие из картин – ваши? – обратилась Анна к одному из упитанных творцов.

–Пейзажи,– с готовностью ответил он.– Шесть полотен в главном зале. На стене слева. Могу вам показать.

–Те, что в стиле Моне? – спросил Норов.

Художник слегка смешался.

–Моне – мой любимый художник. Но я пытаюсь сохранить и собственную манеру.

–Вам это удается, – великодушно заверила Анна.

–Правда?

–Конечно, – подтвердил Норов.– Да и подпись – не Моне. Другая.

Художник не расслышал в его голосе иронии и обрадовался.

–А! То есть вы заметили, да?

–Это бросается в глаза.

Анна кинула на Норова укоризненный взгляд и спросила другого художника:

–А вы что пишете?

–У меня тоже пейзажи, но в ином стиле. Более, так сказать,…– он замялся в поисках жанрового определения.

–Реалистичные? – подсказала Анна.

–Скорее, напротив,… ближе к постмодерну…

–О, это очень интересно!

–Особенно Мелиссе,– заметил Норов.– Она всегда хочет дойти до сути.

–Ты любишь рисовать? – обратился к девочке художник.

–Люблю,– кивнула Мелисса.– Только у меня не всегда получается.

–Ты просто самокритична,– утешительно заметил ей Норов.– В современном творчестве это мешает.

–Излишняя требовательность к себе действительно сковывает, – согласился продолжатель Моне.

–А я пишу портреты, – нетерпеливо вмешалась в их разговор нервная художница. – Работаю также в графике. В той небольшой комнате несколько моих работ тушью и углем. А еще занимаюсь скульптурой. Видели в зале музыканта с барабаном?

Видимо, она имела в виду авангардную композицию у входа: неровно изогнутую дугу с метр высотой, отлитую, вероятно, из чугуна, в которой угадывалась склоненная над барабаном фигура африканца. Контуры тела и головы были лишь намечены, зато барабан на коленях и огромные черные руки, которые существовали отдельно от тела, на барабане, и никак к телу не крепились, были вполне узнаваемыми, почти натуралистичными.

–Я обратила внимание, – проговорила Анна с той невольной опаской, которая возникает, когда оказываешься рядом со странным человеком.– Кстати, а почему у французских художников такой популярностью пользуются арабские и африканские лица? Европейские они совсем игнорируют. Я заметила это, еще когда мы гуляли по городу и рассматривали картины в витринах.

Художники переглянулись.

–Возможно, в чужих лицах нам видится больше экзотики? – предположил один из крепышей.– Они характернее. Я, признаюсь, не задумывался.

–Странно! – продолжала Анна.– За последние несколько лет люди с такими лицами совершили во Франции десятки терактов, пролили много крови. Они убили сотни невинных людей, в том числе, детей, женщин, а французские художники продолжают изображать их так…– она запнулась, подыскивая слово.

–Романтично,– подсказал Норов.

–Я бы даже сказала, влюбленно,– завершила Анна.

Наступила неловкая пауза. Французы не знали, как реагировать на столь откровенное и непривычное замечание. Один Даниэль выразил свое одобрение взглядом, но произнести что-либо вслух не решился и он.

–Французы не злопамятны,– наконец уклончиво заметила мадам Ру.

–Нельзя винить целые народы в преступлениях, совершенных отдельными личностями! – заявила нервная художница.– Религиозные фанатики, решающиеся на подобные вещи, сами являются жертвами.

–От этого они не становятся симпатичнее,– заметил Норов.– Вопрос, собственно, в другом: почему именно восточные и африканские лица сделались в последние годы источником вдохновения для французов? Ведь их обладатели испытывают острую и нескрываемую неприязнь к французской культуре и Франции?

–Далеко не все! – возразила художница. – Я знаю некоторых людей, приехавших сюда в последние годы из Африки и Сирии, они очень лояльны к французской культуре.

–Спасибо им, – кивнул Норов.

–Восток всегда присутствовал в европейской живописи! – оживился тот из пожилых крепышей, который упоминал об экзотике арабских лиц.– Все европейские художники писали картины на библейские сюжеты, их привлекал тот особый, сочный колорит, который присутствует в восточных лицах. Взгляните на изображения Христа, его учеников, Иосифа, Иоанна Крестителя, Марии Магдалины, – это же семитские черты!

Семитские черты, кстати, проступали и в его облике, как и во внешности его собрата.

–И все же это – совсем другие лица,– улыбнулся Норов.– У них высокие лбы, большие глаза, удлиненные шеи. У них нет ни мощных челюстей, ни вросшего в плечи затылка, ни прочих характерных признаков животного начала. Их лица одухотворены: их обладатели страдают, мыслят, любят. Не уверен, что герои современных картин способны на подобные переживания. Вот, взгляните, – он указал на две картины на стене. – Эти люди жуют и размножаются, но насчет остального…– Он с сомнением покачал головой.

–Те, кого я изображаю, тоже страдают! – заспорила нервная художница.

–Я имел в виду душевное страдание, а не страдание от голода или тяжелого труда.

–Зато пейзажи – по-прежнему, наши, французские! – с бодрой улыбкой вмешалась мадам Ру, завершая опасную дискуссию.

Французы с облегчением засмеялись. Норов тоже улыбнулся, показывая, что не собирается продолжать.

* * *

Профессиональных проституток на мальчишники к Леньке не приглашали, среди студенток хватало и любительниц. Университет был по преимуществу женским, на некоторых факультетах число юношей не превышало одного-двух процентов. Большинство девушек ехало из деревень и мелких городков, они искали возможности остаться в Саратове и наивно надеялись, что случайное знакомство с веселыми ребятами перерастет в отношения более прочные.

Такие простодушные провинциалки становились легкой добычей Сережи Дорошенко. Его располагающая интеллигентная внешность в сочетании с джентльменскими манерами вызывала у них доверие. Юные клуши, которые яростно отбивались от напористого Леньки, не любившего тратить время на ухаживания, отдавались Сереже чуть ли не сходу.

Впрочем, Ленька предпочитал девушек городских, современных, раскованных, умевших, как он цинично выражался, и подмахнуть, и разговор поддержать. Таких в университете было сравнительно немного, и уложить их в постель было куда труднее, чем деревенских. Они знали себе цену и сами выбирали партнеров; на длинные Сережины ресницы и малороссийские песни они не велись. Тут на помощь приходила Ленькина машина, роскошная квартира его родителей и его репутация богатого наследника.

Поначалу Норов Лизе не изменял. С ней ему было счастливо, он понимал, что никогда не испытает подобного со случайной девушкой, но Ленька смеялся над ним, уверяя, что он ведет себя как женатый пенсионер, и ничто так не укрепляет семейные отношения, как секс на стороне. Норов в глубине души и сам полагал, что настоящий мужчина должен быть покорителем женских сердец, и в конце концов присоединился к товарищам.

На первых порах его организм проявил в этом такое же своеволие, как и в деле освоения спиртного; он сильно нервничал, и у него, неутомимого с Лизой, несколько раз подряд ничего не получалось.

Пристыженный, сомневающийся в себе, он все-таки сумел себя принудить, но удовольствия от этого не получил. И тем не менее, он продолжил, – все из того же молодечества, из которого начал выпивать. Незаметно для себя он привыкал, втягивался и все больше входил во вкус хмельного разгула.

Коля не одобрял похождений Норова на стороне.

–Пашка, не ложись ты с кем попало, – бывало, грустно просил он Норова.– Не обижай Лизу!

Сам он на вечеринках напивался, но в сексуальных забавах не участвовал. Пьяный, он принимался перевоспитывать девушек.

–Ты же хорошая девчонка, – внушал он то одной, то другой.– Зачем тебе это надо?

–Нравится! – со смехом отвечали ему девушки.– Ты сам попробуй, тебе тоже понравится. Хочешь, научим?

Коля испуганно отшатывался.

–Батюшка, ты брось нам контингент портить! – грозил ему пальцем Ленька.– Если они все в монашки пойдут, кого мы жарить будем?

### Глава четвертая

-Поздно вчера разошлись ваши гости? – спросила Анна Клотильду, когда они спускались по ступенькам из холла на солнечную оживленную улицу.

Они и Норов задержались, прощаясь с художниками и мадам Ру; Даниэль и Мелисса уже ждали их у входа.

–Не особенно,– ответила Клотильда рассеянно.– Честно говоря, я не знаю, мне понадобилось ненадолго отлучиться. Даниэлю пришлось справляться с ними одному. Я вернулась туда, когда уже все разошлись. Мы провели вечер у моих родителей, они уговорили нас остаться ночевать.

В том же порядке они и тронулись по узкому тротуару: Даниэль и Мелисса впереди, остальные за ними.

–Только ты приехала уже совсем ночью! – обернувшись к ней, с упреком напомнила Мелисса.

–Ну, не совсем ночью,– мягко возразила Клотильда. – Мне нужно было закончить кое-какие дела в ресторане.

Она шагнула вперед, обняла дочь и притянула к себе.

–Я ведь уже попросила у тебя за это прощения!

–Дела мог бы закончить Даниэль,– рассудительно заметила Мелисса.– Правда, Даниэль?

–По-видимому, не мог,– отозвался Даниэль и вопросительно оглянулся на жену.

–Даниэль ведь все равно тоже уезжал! – продолжала Мелисса.– Пусть он бы все и сделал!

–Тоже важные дела? – небрежно поинтересовался у Даниэля Норов.

–Можно сказать и так,– усмехнулся Даниэль.– Просто, когда мы приехали к родителям Кло, обнаружилось, что мы не взяли с собой плюшевого медведя, без которого кое-кто не засыпает. Пришлось за ним ехать.

–Потому что он ко мне привык и без меня тоскует! – с достоинством сказала Мелисса.

–Дедушка с бабушкой подарили ей его лет шесть назад, – продолжал Даниэль.– С тех пор она без него не укладывается. Его раз десять стирали, пришивали оторванные конечности, короче, у него уже очень потрепанный вид…

–Зато он меня любит! – возразила Мелисса.

–С завтрашнего дня ожидается серьезное ужесточение карантинных мер,– перевела разговор на серьезную тему Клотильда.– Сегодня вечером это объявит премьер-министр.

–Почему не президент? – спросила Анна.

–Президент не любит сообщать французам неприятные новости, – усмехнулась Клотильда.– Он поручает это премьер-министру. Кстати, как вы смотрите на то, чтобы выпить где-нибудь кофе? Можно зайти вон в тот салон.

Она указала на кафе с вывеской салатного цвета, в витрине которого были выставлены кондитерские изделия.

–Это же английский салон!– неодобрительно заметил Даниэль.

–Вот как? – отозвалась Клотильда.– А я думала, французский… Я помню владелицу…

–Англичане его купили в прошлом году.

–Ты что-то имеешь против? – улыбнулся Норов.– Я был там. Неплохая выпечка и чай отличный.

–Может быть, лучше сядем на площади? – предложила Клотильда.

Норов взглянул на Анну; та кивнула в знак того, что помнит их разговор о взаимной французско-английской неприязни.

–На площади так на площади, – согласился Норов.

–Мама, а почему ты не хочешь идти в английский салон? – спросила Мелисса.

–Потому что он – английский,– ответил Норов, как бы про себя.– Был бы он арабский или африканский – другое дело…

–Поль, дело совсем не в этом! – запротестовала Клотильда. – Просто мне кажется, что на площади сидеть интереснее.

–Несомненно!– отозвался Норов.– Гораздо интереснее. Все интересные люди сидят на площади.

* * *

В начале восьмидесятых годов прошлого века евреи уже стали покидать Советский Союз. Поначалу это были тонкие струйки счастливцев, которым удалось получить разрешение на выезд, но они неуклонно расширялись и увеличивались, пока не сделались огромным многотысячным потоком, унесшим из страны почти три миллиона человек, – три четверти всего еврейского населения.

Первыми уезжали самые предприимчивые, активные, готовые к переменам, – им не нравилось в СССР. Зачастую, по советским меркам, их жизнь складывалась весьма благополучно, но им тесны были эти советские мерки. Подавляющая часть отъезжавших принадлежала к интеллигенции; взрослые имели высшее образование, молодежь училась в вузах или собиралась туда поступать.

Этот массовый исход, вполне сравнимый по своим масштабам с русской эмиграцией после большевистского переворота, нанес непоправимой ущерб экономике страны, ее культуре и науке, лишив государство специалистов во всех областях; иные отрасли и вовсе остались обескровленными. Однако масштаб потерь сделался понятным не сразу.

Простой народ – основное население страны – относился к еврейской эмиграции безучастно, как он по большей части относится ко всему, что выходит за рамки его повседневных нужд. Партийная номенклатура способствовала выезду,– в евреях она видела опасный элемент, они стояли у истоков всех диссидентских движений. Патриотическое крыло творческой и научной интеллигенции не скрывало своей радости; кто-то действительно верил, что без евреев культура очистится, но большинство надеялось избавиться от опасной конкуренции.

Сережу и Батюшку отъезд евреев не огорчал, скорее, будил в них легкое злорадство,– оба почему-то были уверены, что там им будет хуже, и что они еще не раз пожалеют о своем решении. Но Норов относился к этому иначе. Среди евреев было много его друзей, их желание уехать он переживал, как предательство. Свое возмущение он высказывал Леньке, когда они собирались всей компанией.

–Как же так? – с трудом сдерживая негодование, спрашивал он.– Мы с вами клялись друг другу, что братья навек! Вы этот концлагерь придумали, говорили, всем так будет лучше, и вам, и нам! Мы его под вашим руководством строили, мы друг друга убивали, сажали, мучили, опять-таки, под вашим руководством. Годами терпели, ждали. А теперь, когда стало ясно, что из этого социального эксперимента ничего не получилось, дошло до талонов на продукты, до очередей в магазины, вы собрались и – до свидания! «Разбирайтесь, ребята, как хотите, а мы поехали!».

–Что ты меня пафосом давишь, Пашка? Я за всех евреев – не ответчик. Но уж если разговор пошел в таких категориях, как «вы» и «мы», то я тебе тоже в лоб скажу: вы готовы вечно терпеть происходящее, вы ничего не желаете менять! Вы за это старичье в Политбюро единогласно голосовали! Вы можете и без колбасы обходиться, и без свободы, а мы так не хотим! Почему мы не можем жить по-человечески?

–Но должно же быть чувство ответственности перед страной, в которой мы все выросли!

–Ой, мама! Да где ты этой пионерской мурцовки нахлебался?!

–Нет, постой, дай сказать! Ты Алика Дымшица помнишь, он со мной в одном классе учился? Светловолосый такой, красивый парень, на Блока похож? Патриотические стихи писал, между прочим, декламировал их на школьных праздниках. Вчера встречаю его в автобусе, он радостный, счастливый. «Поздравь меня, родители едут, я с ними». «Как же так, Алик? А стихи?» «О чем ты говоришь, Паша? На те подъемные, что в Израиле дают, можно тачку купить.»

–Вчера стихи, сегодня – тачка. Еврейский релятивизм – усмехался Сережа. – Он, кстати, лежит в основе теории относительности. Но лично я тоже свалил бы, была бы возможность. Правда, не в Израиль, а в Штаты, там физика – мощнейшая, а про техническую базу и говорить нечего.

–В Штатах сала нету, Серега,– саркастически замечал Ленька.– Как же ты без сала?

–Что-то мне подсказывает, что в Штатах, я и без сала перебьюсь.

–Уезжать с родины – из-за колбасы?! Тебе не стыдно? – вновь заводился Норов.

–Не только из-за колбасы, но и из-за колбасы тоже. Ubi bene ibi patria, – улыбался Сережа, бравший уроки латыни у своей тетки и порой вставлявший в разговор подходящие фразы и словечки.

–Девиз негодяев!

–Да ты не переживай, Пашка,– Ленька смеясь, трепал его по плечу.– Лично я не уеду. Мне и здесь хорошо. Даже если Серега свалит, я останусь с тобой да с Батюшкой. А то вы тут без меня совсем пропадете.

–Обойдемся! – буркал Коля, всегда подозревавший в ленькиных словах скрытую насмешку.– Нужен ты больно!

–Конечно, нужен! – возражал Норов.– Можно подумать, у нас талантливых людей – пруд пруди!

–А в чем его талант? – возражал Коля.– Он что, изобретатель или великий ученый? Папаша его наверх пролез и его тащит. В России талантливых людей полно, просто им евреи ходу не дают, если уж откровенно говорить. Своих тянут.

–Коля!.. – одергивал Норов.

–Вот видишь! – с торжеством разводил руками Ленька.– Как нам тут жить среди вашего дремучего антисемитизма?

* * *

Клотильда и Норов заказали по бокалу вина, Даниэль попросил пива, а Анна – чаю. Мелиссе взяли местный лимонад, к которому французы питают необъяснимое пристрастие, и который в других странах вот уже лет пятьдесят не пьют и не подают.

–Поль, мне нужен твой совет,– проговорила Клотильда, поднимаясь, даже не притронувшись к вину. – Анна, вы позволите увести его на минуту?

–Конечно. Даниэль мне пока расскажет о городе.

Даниэль с беспокойством посмотрел на жену, но промолчал. Норов и Клотильда отошли от кафе к краю площади. Клотильда повернулась спиной к Даниэлю, не желая, чтобы он видел ее лицо.

–Спасибо за то, что ты приехал! – с чувством выговорила она.– Кроме тебя мне совершенно не к кому обратиться! Я еще никогда не была в таком жутком положении!

Она принялась нервно рыться в сумочке в поисках сигарет. Сейчас было видно, что она с трудом сдерживает слезы. Наконец, она нашла пачку и протянула Норову, рука ее слегка подрагивала.

–Будешь?

–Не курю, спасибо.

–Ах, да, ты же говорил, я забыла! Извини.

–Ничего страшного. Это было вчера. За сутки я мог и передумать.

–Прости, Поль, я в таком состоянии… Я любила его!…

Она издала горловой звук, проглатывая рыдание, и поспешно наклонив голову, вновь полезла в сумку, на сей раз за платком.

Норов невольно поднял глаза на Даниэля и перехватил его напряженный, тревожный взгляд. Даниэль явно пытался угадать, о чем они беседуют. Встретившись глазами с Норовым, Даниэль поспешно отвернулся.

* * *

Норов вдруг с запоздалым удивлением обнаружил, что, не считая его университетских приятелей, их с Лизой окружение целиком состояло из евреев. Раньше он как-то не обращал на это внимания, но еврейская эмиграция заставляла задумываться о национальных различиях.

В еврейских компаниях преобладала еврейская тема; вернее было бы сказать, что другие темы возникали лишь в связи с ней. Тут рассказывали еврейские анекдоты, обсуждали жизнь в Израиле, сравнивали ее с жизнью в России, сетовали на антисемитизм, вспоминали еврейскую историю, рассуждали о еврейской психологии, еврейском уме и, само собой, еврейской гениальности.

Шовинизм был свойственен и русским, однако, русские часто ругали себя с беспощадностью, на которую не решился бы и не любящий Россию иностранец. Евреи подсмеивались над собой, но всерьез своих национальных недостатков не осуждали. Казалось, они искренне верили, что еврейская кровь наделяет их достоинствами, о которых другие народы могли только мечтать. Получалось, что евреи – высшая раса, а об их превосходстве над русскими и говорить не приходится. Норова тут не стеснялись, его считали своим.

Это высокомерие все больше раздражало Норова, хотя он и убеждал себя, что оно является реакцией на бытовой антисемитизм, с которым сталкивались евреи. Но однажды он все-таки не выдержал и заявил в большой еврейской компании, что если бы он при матери хоть раз произнес слово «жид», даже без той презрительной интонации, с которой здесь постоянно звучало слово «гой», то немедленно схлопотал бы по губам.

Повисло неловкое молчание, а когда разговор возобновился, Норов почувствовал напряжение, возникшее между ним и остальными. После этого эпизода его еврейские приятели в его присутствии сделались осторожнее, но в том, что за его спиной они продолжают высказываться в прежнем духе, он не сомневался.

Лиза разделяла еврейские пристрастия и вкусы. Атмосфера еврейских компаний была ей близкой, понятной, в ней она делалась веселее, свободнее, и это задевало Норова. У него возникало смутное ощущение, будто она его предает.

Саша, старший брат Лизы, красивый, остроумный парень, хороший музыкант, являлся душой больших компаний, в которых кроме Норова была лишь одна русская – сашина девушка Лена, очень эффектная, но глуповатая блондинка. Саша, бывало, садился к пианино и начинал наигрывать попурри, переходившее в «Семь-сорок».

–Евреи, почему сидим? – весело взывал он.

Молодые люди сбрасывали пиджаки, вставали в круг и, подняв большие пальцы, будто закладывая их в проймы жилета, принимались отплясывать, то откидываясь назад, то наклоняясь вперед.

–Евреи, наступаем носами! – командовал Саша, ускоряя темп.

И они наступали своими крупными горбатыми носами, будто носороги. Лиза смеялась вместе со всеми, Норов тоже улыбался, но натянуто, с чувством неловкости.

В глубине души ему было не смешно. Он все сильнее ревновал Лизу; ревновал не к людям, не к компаниям, а к этому густому еврейскому ферменту в ее крови. Он оставался нерастворимым, он не давал ей слиться с Норовым.

* * *

–Лень, ну почему евреи такие высокомерные?

Вдвоем с Ленькой они после занятий заехали в любимую ленькину пельменную. Леньку знали и здесь, так что им не пришлось ждать в длинной очереди к кассе. Под недовольный ропот других посетителей они взяли без очереди три порции: одну Норову и две – Леньке, и встали к высокому столу у окна.

–Избранный народ, Паша, что ты хочешь? – пожал плечами Ленька, накладывая ложкой в тарелку сметаны из стакана и густо посыпая сверху перцем. Сметану он брал к пельменям дополнительно.– Терпи, брат, ты же верующий. Христос терпел, и вам велел.

–А вам не велел?

–А нам – нет. Нам ваш Христос вообще не указ. Хотя лично я тебя терплю и почти не жалуюсь. Да ты ешь пока горячие.

Норов молча последовал его совету. Ленькина привычка отделываться шутками от серьезных вопросов порой его раздражала. Словно прочитав его мысли, Ленька поднял от тарелки на Норова черные насмешливые глаза.

–В сотый раз повторяю: брось рассуждать такими понятиями «вы», «мы», «евреи», «русские». Говори о себе, мне, Лизе. Разве я высокомерен с тобой? Или, может, Лиза высокомерна? Тебе с ней плохо?

–Да нет! Конечно, нет! Просто мы часто бываем в еврейских компаниях, и то местечковое, что есть в еврействе, действует мне на нервы… извини за прямоту.

–Не извиняйся, оно и мне действует. Поэтому я в Еврейство и не еду.

–А ей как будто нравится!

–Паша, она же еврейка, это нормально. Не обращай внимания! Это же милая слабость, как родинка на щеке! Улыбнись и забудь. Таких, как Лиза, в мире лет уже сто не производят, а то и больше. Тебе повезло, как не знаю, кому, а ты недоволен! Моя мама мне всю плешь проела, что я такую девушку упустил. Ты радуйся, дурачок, и выбрось все остальное из головы.

–Я стараюсь, но иногда, мне кажется, что это нас разделяет.

–Что разделяет?

–Ну, зов крови, что ли…

–С ума сошел! – Ленька опять поднял от тарелки свое толстое лицо с измазанными жирными губами и покачал головой. – То, что ты втихую от нее трахаешь других телок, вас не разделяет, а то, что ей нравится «Хава нагила» – разделяет! Так?

Ленька, по обыкновению, говорил громко, кто-то за соседним столом на них обернулся. Норов почувствовал себя пристыженным.

–Черт, действительно получается некрасиво! – пробормотал он, заливаясь краской.– Надо с этим бл–м завязывать!

–Не надо с ним завязывать, зачем? – добродушно возразил Ленька.– Просто будь терпимее к другим. В первую очередь, к тем, кто тебя любит. Их очень мало.

–Ну, да, ты прав, конечно… Глупо с моей стороны… Я лишь хотел сказать, что, если женщина любит мужчину по-настоящему, то она смотрит на мир его глазами…

–Ничего подобного! Еврейская женщина за тебя кого угодно в клочья раздерет, но смотреть на мир твоими глазами она не будет. Это ты, если хочешь сохранить ее преданность, должен смотреть на мир ее глазами, во всяком случае, хоть иногда делать вид, что смотришь. К Лизе это, правда, не относится, тебе и тут повезло… А вообще, то, что ты придираешься к ней из-за ее национальности, говорит о твоем утробном, пещерном антисемитизме. Это гадко, Паш! Я тебе в глаза это говорю. Недостойно тебя. Ну, не нравится тебе, что Лиза – еврейка, найди себе русскую, будете на пару щи хлебать, на мир твоими глазами смотреть.

Упрек в антисемитизме совсем смутил Норова.

–Перестань, ты не так меня понял! – принялся он оправдываться.– Мне никто кроме нее не нужен.

–Тогда не изводи ни себя, ни ее. Как любит тебя Лиза, тебя никто любить не будет! Ты этого, кстати, и не стоишь! Но и от еврейства своего она тоже не отречется, и правильно сделает!

–Да я и не требую, чтоб она отрекалась…

–Требуешь, еще как требуешь! Ты хочешь, чтобы кроме тебя в ее жизни вообще никого и ничего не было! И это – нехорошо, Пашка. У нее есть свой мир, свои вкусы, ты обязан их уважать. Евреи вообще чувствуют кровь сильнее, чем другие народы, иначе мы бы не сохранили себя в двухтысячелетней диаспоре. А ты хочешь ее сломать!

–Да нет же! Честное слово! Клянусь!

Но на самом деле, он хотел. Хотел, пусть даже самому себе не признавался в этом. Он именно желал ее сломать, чтобы она принадлежала только ему, ему одному. Это была не ревность к еврейству, а нечто гораздо большее: жажда безраздельного обладания, – темная страсть, поднимавшаяся откуда-то из глубины, которую он не мог контролировать.

* * *

Однажды, после этого разговора с Ленькой, они с Лизой возвращались от Эллы. Норов, выпив лишнего, всю обратную дорогу ругал компанию, в которой они провели вечер, и уже возле дома Лизы вдруг заявил, что хочет, чтобы Лиза крестилась. В первую секунду она от неожиданности растерялась. Заглянув ему в лицо и убедившись, что он не шутит, она совсем испугалась.

–Я не могу! – растерянно залепетала она.– Это… неправильно!… Так нельзя… Я же не верю в православие!.. Зачем ты меня заставляешь?…

Даже в темноте было заметно, как ее лицо побледнело.

–Сделай это ради меня! – потребовал он.

–Не надо, пожалуйста! – она схватила его за руки.– Я прошу тебя! Я не хочу притворяться! Я люблю тебя!

–Вот и докажи это!

–Разве ты в этом сомневаешься? Ну зачем ты меня так мучишь?!

В ее лице и голосе звучало такое отчаяние, что он не смог продолжать и отступил. Но ее отказ он воспринял как обиду, и эту обиду не забыл.

* * *

–Не представляю, как я буду жить без него! – Клотильда судорожно вздохнула, глотая рыдание.– А мы еще так нехорошо расстались вчера! Если бы я знала!…

–Вы поссорились?

–Ужасно! Разругались! Я столько плохого ему наговорила!

–Это случилось прямо на дне рождении?

–Да нет… В другом месте…– она на мгновенье замялась.– Понимаешь, мы с ним уехали оттуда… из ресторана… Сначала он, потом я… В общем, мы обычно встречались в одном шале… Откровенно говоря, оно не принадлежит Жерому, но так получилось, нам повезло! Владельцы, англичане, живут в Англии, раньше приезжали сюда на лето, но теперь выставили его на продажу. У Жерома были ключи. Это не очень далеко от Кастельно, оно расположено прямо в лесу, уединенно, туда редко кого-то заносит. Получалось очень романтично, мне нравилось…

–Вчера вы отправились туда? Ты сбежала с праздника? – Норов невольно улыбнулся и покачал головой.– Ну ты бедовая!

Она опустила глаза.

–Я понимаю, это нехорошо…

–Зависит от того, что было дальше, – с улыбкой вставил он.

–Нехорошо,– виновато повторила она.– Я, конечно, не хотела огорчать Мелиссу, но ведь это была наша единственная возможность! Сегодня Жером должен был возвращаться в Париж… Мы собирались провести вместе несколько часов…

–А Даниэль? Как он отнесся к твоему отъезду?

–Я наврала ему, что у меня внезапно случилась авария… Ну, по женской части, понимаешь?…– Она слегка покраснела.– Сказала, что мне надо срочно съездить домой, что я вернусь через полтора часа.

–И он тебе поверил?

–Думаю, да… Он, разумеется, поворчал, но, в конце концов, что ему оставалось?

Норова усмехнулся про себя простодушному бесстыдству ее вопроса. Она понимала зависимость Даниэля от себя и пользовалась ею.

–Ты действительно надеялась обернуться за полтора часа? – не удержался он.

–Нет, но… Я просто подумала, что где полтора часа, то там и два… Ну, в общем…

Она не договорила, взглянула на него синими глазами и невинно пожала плечами. Норов вновь невольно улыбнулся.

–Все это очень по-французски,– заметил он.

–Ты находишь? – рассеянно спросила Клотильда.– Да, возможно… Словом, я приехала туда, он был такой веселый, шутил… Он всегда много шутил… так забавно! Ты даже не представляешь, каким он был остроумным! И вдруг… я случайно выглянула в окно и мне показалось, что в кустах мелькнула какая-то фигура! Я так перепугалась!

–Мужчина или женщина?

–Мужчина! Я уверена, что мужчина! Но я не успела его рассмотреть… это было одно мгновенье, потом он сразу исчез…

–Ты сказала Камарку об этом?

–Да, конечно! Он тут же выскочил наружу, я за ним, но там уже никого не было. И Жером мне не поверил, сказал, что мне почудилось. Я знала, что мне не почудилось, но не стала настаивать. В конце концов, это мог быть случайный рандонист, который сбился с пути, верно? Кто мог за нами следить? Ведь никто не знал о наших отношениях!

–Ты уверена, что никто? – с сомнением спросил Норов.

Он взглянул на Даниэля и убедился, что тот, разговаривая с Анной, продолжал искоса следить за ними все с тем же напряженным беспокойством. Но Клотильда, занятая своими переживаниями, не обращала внимания на мужа и не замечала этого.

–Сейчас я уже ни в чем не уверена! – воскликнула она.– Все как в ночном кошмаре! И едва мы вернулись в дом, Жерому кто-то позвонил. Жером поговорил несколько минут и вдруг заявляет мне, что ему нужно срочно уехать! Я оторопела: что значит, уехать?! Поль, представь мои чувства! Я сбежала от дочери, обманула мужа, бросила гостей, родителей, – все ради него! А ему нет до этого дела, так? У него, видите ли, дела! Я, конечно, вышла из себя и наговорила ему такого… лишнего… Много лишнего… Я вообще готова была на него наброситься и расцарапать ему лицо! Сказала, что если он уедет, то больше он меня никогда не увидит… Если бы я знала, Поль!

Она все-таки всхлипнула, но совладала с собой, промокнула платком мокрые синие глаза, отошла к урне и выбросила давно погасший окурок.

–Ты не слышала, о чем он говорил по телефону? – спросил Норов, когда она вернулась.

–Нет, он выходил на улицу. Он вообще не распространялся о своих делах, да я и сама никогда не спрашивала. Поль, как же мне жаль, что накануне его смерти я так ужасно себя вела! Потом я звонила ему, но он не отвечал… Какая же я была дура!

Она была очень несчастна.

–Не казни себя, – мягко сказала Норов.– Когда любишь, часто совершаешь глупости, ведь не получается себя контролировать. И вообще будет лучше, если ты немного успокоишься. Даниэль все время смотрит на нас. Мне кажется, он что-то подозревает.

–Даниэль? – переспросила она, машинально поворачиваясь в сторону мужа. Тот едва успел отвести глаза.– Нет, не думаю… Просто мы вчера с ним сильно поругались. Когда я вернулась, он устроил мне сцену из-за того, что я оставила Мелиссу в день ее рождения. Наверное, он был прав, но я и без того была такая злая! Я совсем взбесилась, начала кричать на него, велела, чтобы он убирался… но тут вмешались мои родители. Обычно они избегают этого, но вчера был особый случай… В общем, все закончилось моими слезами… я просила у всех прощения, а все меня успокаивали. Стыдно вспоминать!… До двух часов ночи не могла заснуть. Вчера вообще был самый ужасный день в моей жизни! Я поссорилась со всеми, с кем только могла: с Жеромом, Жаном-Франсуа, Лиз, Даниэлем, даже с мамой!… Какой-то кошмар! – Она вдруг улыбнулась сквозь непросохшие слезы.– Даниэль сегодня все утро благодарил моих родителей. Они и правда молодцы. Без них я вчера могла бы такого натворить! Он вообще их очень уважает, особенно папу, он ведь сам вырос без отца. Мать у него всю жизнь работала официанткой.

–Мне показалось, что он сегодня какой-то взвинченный.

–Все еще злится на вчерашнее, но это пройдет, не обращай внимания. Да и смерть Жерома на него подействовала. Ему часто кажется, что окружающие его не ценят. Он потому и привязался так к папе, что тот всегда на его стороне и хвалит его деловые качества.

–Возможно, это – не единственная причина, – усмехнулся Норов.

–Ты имеешь в виду, что он уважает папу из-за денег? – прямо спросила Клотильда.– Ну да, и из-за этого, разумеется, тоже. Но он искренне любит папу, в этом нет сомнений!

Она высморкалась и, достав пудреницу, посмотрела в зеркальце.

–Кажется, глаза потекли. Извини, пожалуйста за все эти эмоции. Постараюсь, больше не распускаться… В общем, в этом шале – мои вещи. Их необходимо забрать, прежде чем там появится полиция. Для меня это сейчас самый важный вопрос! Я не хочу, чтобы наша связь с Жеромом раскрылась, ты понимаешь?

–Конечно, – кивнул Норов.

–Я боюсь туда ехать одна, поэтому обратилась к тебе. Больше не к кому. Ты сможешь съездить туда со мной? Я знаю, что не имею права просить о такой услуге, но…

–Где встречаемся?– перебил он.

–Ты согласен? Поможешь?

–Да.

Она выдохнула с облечением, видимо, до последнего боялась, что он откажет.

–Давай встретимся на стоянке возле базы отдыха, это недалеко от тебя, знаешь? В девять часов, подойдет? В этом время уже темно, там нас не увидят. Поль, я даже выразить не могу, как я тебе благодарна!

* * *

Отцу Лизы в то время едва перевалило за пятьдесят. Это был красивый, уверенный, холеный мужчина; жена страшно ревновала его к другим женщинам, особенно молодым. На него действительно заглядывались, но он был однолюбом, – эту черту Лиза и Саша унаследовали от него.

Родители Лизы, как и все другие российские евреи, тоже обсуждали тему иммиграции, но не всерьез, они не рвались уезжать. Отец Лизы занимал высокую должность, у них была комфортабельная квартира в центре города, он прилично зарабатывал. Саша заканчивал институт, ему уже подыскали хорошую работу, Лизе предстояло поступление в консерваторию,– жизнь была рассчитана на годы вперед и оснований ломать ее, бросаться, очертя голову, в неизвестность они не находили.

Все изменилось внезапно. Осенью у отца обнаружили рак желудка. Болезнь, уже запущенная, развивалась стремительно; он терял вес, самочувствие его ухудшалось, лазерное облучение, тогда применявшееся в таких случаях, не принесло результатов, но имело тяжелые последствия для его здоровья; у него выпали волосы, он стал хуже слышать. Его возили на консультацию в Москву, и лучшие онкологи столицы были единодушны в своем мнении: шансов на излечение в СССР практически не существует; необходимо, не откладывая, ехать за границу.

Лиза была очень привязана к отцу, она сильно переживала за него, цеплялась за каждую надежду, ухаживала за ним. Как-то вечером, в середине апреля она примчалась к Норову зареванная, перепуганная, не похожая на себя. Родители только что объявили ей и Саше о своем намерении переехать в Израиль. Они уже начали собирать необходимые документы, состояние отца заставляло их торопиться. Им обещали помочь и ускорить получение разрешения на выезд; квартиру и имущество они выставили на продажу.

Лиза была близка к истерике, она не знала, что делать. Норов тоже был ошеломлен. Израиль находился на другой планете; отъезд Лизы означал разлуку, конец всему.

–Какой Израиль? – потерянно бормотал он, мечась из угла в угол по своей тесной комнатушке.– Как же мы расстанемся?… Это нельзя!… Надо что-то придумать!..

Лиза, сидя на кушетке, смотрела на него трагическими огромными черными глазами и теребила своими детскими пальчиками белый, кружевной платок, насквозь мокрый.

–Ты сказала им, что ты не согласна?

Лиза разрыдалась.

–Отец умирает! – выговорила она с отчаянием.– У них нет выбора! Неужели ты не понимаешь?!

То, что ее отец умирает, Норов действительно не понимал в своем юношеском, полном здоровья эгоизме. Сила бурлила в нем, перед ним была вся жизнь, смерть представлялась чем-то неестественным, нереальным.

–Он не умрет!– уверенно заявил он.– Его вылечат.

–Его не могут вылечить здесь!

–Тогда пусть они едут сами, без тебя, а ты останешься тут, со мной!

–Как я могу остаться?

–Мы поженимся! Ты уже совершеннолетняя, мне тоже через месяц исполнится восемнадцать. (Лиза была старше его на три месяца). Нам даже не надо разрешение родителей. Подадим заявление в ЗАГС и все!

–Где мы будем жить?

–Здесь, в моей комнате!

–Твоя мать ни за что на это согласится!

–Согласится! Она очень хорошо к тебе относится, ты же знаешь! Насчет денег не волнуйся, я заработаю. Обязательно что-нибудь найду, мне просто нужно время. А что – Саша? – вдруг спохватился он.– Он согласен? Он уедет и бросит Ленку?

–Саша сказал, что без Лены он не поедет.

–Вот видишь! – обрадовался Норов.– Родители никуда не уедут без вас! Нужно просто проявить твердость!

–Но ведь отец умрет! – воскликнула Лиза и вновь разрыдалась.

* * *

–О чем вы без нас с Анной говорили? – почти весело спросила Клотильда мужа, когда они с Норовым вернулись к столу.

После беседы с Норовым она заметно приободрилась.

–Все о том же, – ответила Анна.– О том, что привлекает французских художников в арабских и африканских лицах. Помните, в галерее я спросила об этом художницу? Та сказала, что находит их живописнее, чем европейские.

–Вы с ней согласны?

–Мы – нет,– ответил Даниэль.– Но ведь мы – не художники.

Клотильда улыбнулась, может быть, впервые за день.

–Даниэль считает, что это – просто мода, которая рано или поздно пройдет,– продолжила Анна. – Но мне кажется, французы опасаются, что их сочтут политически некорректными, поэтому спешат продемонстрировать горячую любовь ко всем другим расам. Готовясь к поездке сюда, я просматривала в интернете французскую прессу и порой приходила в недоумение. Допустим, я могу понять, что вся охрана вашего президента состоит из арабов. Наверное, арабы надежнее французов. Мэры многих городов – мусульмане, это тоже ясно, поскольку население Франции, как минимум на треть состоит из мусульман. Но лицом своей партии ваш президент сделал толстую, неприятную и малообразованную чернокожую женщину. Неважно изъясняясь по-французски, она, вместо того, чтобы учить французскую грамматику, призвала Французскую академию пересмотреть нормы языка и привести их в соответствие с речью улиц. А вот это, по-моему, несколько чересчур! Пресс-секретарь правительства – тоже толстая вульгарная и тоже чернокожая женщина, недавно заявила, что любимой едой французов являются кебабы. Это многое говорит об ее знании французской культуры, не так ли? Со стороны все это смотрится довольно странно… Но то, что обе женщины чрезвычайно живописны, отрицать невозможно.

–Возможно, вы в чем-то правы,– уклончиво проговорила Клотильда.– Но французы всегда отличались расовой терпимостью. Мы действительно этим гордимся. А твое мнение, Поль?

–Страх. Думаю, дело в нем.

–Почему страх?

–После второй мировой войны, потеряв огромную часть своего трудоспособного населения, Европа столкнулась с нехваткой рабочих рук. Выход был найден в приглашении мигрантов из слаборазвитых стран. С тех пор они прибывают сюда непрерывно, в постоянно возрастающем количестве. Не берусь судить об экономических результатах этой политики, но социальные последствия оказались катастрофическими. В настоящее время почти треть европейского населения относится к европейской культуре либо равнодушно, либо и вовсе неприязненно. Уверен, что никто из тех, кого любовно изображает на своих полотнах эта нервная дама, чье имя, я, признаться, не запомнил, не проявит интереса ни к ее творчеству, ни к живописи вообще.

–Они вообще не ходят по музеям и галереям, – пожала плечами Анна.

–Пропасть, которая разделяет старых европейцев и новых, с годами не уменьшается, наоборот, становится все больше. Новые европейцы, назову их так, уже родившиеся и выросшие здесь, подчас даже более враждебны к европейским ценностям, чем их родители.

–Это правда,– подтвердил Даниэль. – Да и насчет экономической эффективности этой затеи я сильно сомневаюсь. Большинство мигрантов не рвется работать. Им вполне хватает пособий и социальной помощи. Они еще с ней жульничают, это всем известно.

–Но почему страх, Поль? – снова спросила Клотильда.

–Да потому что европейцы в глубине души понимают, что совершили ошибку, а теперь проблема неразрешима, Европа обречена, ее уже не существует, осталась только оболочка. Европейцы вымирают, арабы и африканцы занимают их место. На смену христианству с его проповедью любви пришел ислам с его проповедью ненависти. Что с этим делать, не знает никто. Но признаться себе в этом у европейцев не хватает мужества. Они предпочитают зажмуриваться, чтобы не видеть происходящее. Но страх внутри них не проходит, он разрастается. И как реакция на него возникает эта экзальтированная любовь к своим могильщикам.

–Стокгольмский синдром! – отозвалась Анна.– Когда жертва влюбляется в своего мучителя. Наверное, это то, чем больна сейчас Европа.

–По-вашему, Франция находится в положении заложницы в руках мигрантов? – Клотильда с сомнением посмотрела на Анну.– Ну нет, до этого еще не дошло!

–Сегодняшняя Европа чем-то мне напоминает Грезинь с его лесами,– сказал Норов.

–Что такое Грезинь? – спросила Анна.

–О, это – наш знаменитый национальный заповедник! – с гордостью ответил Даниэль.– Он тянется через весь наш регион, на десятки тысяч гектаров. Тут очень красиво, есть даже водопад! Олени, лисы, зайцы, да кого только нет! Прогуляйтесь там как-нибудь, не пожалеете!

–Только добрая половина деревьев в этом чудесном заповеднике – больна, – присовокупил Норов.

– Чем? – удивилась Анна.

–Паразиты, – ответила Клотильда.– Такая жалость! Наши ученые, конечно, пытаются их спасти, но пока не очень получается.

–Паразиты убивают их, – сказал Норов.

–А, вот ты к чему клонишь! – воскликнула Клотильда и шутливо погрозила Норову пальцем.– Ты считаешь мигрантов паразитами, убивающими Европу? Ну уж нет! Ты сгущаешь краски, все не так страшно. Франция пережила оккупацию, она справится и с этой ситуацией.

–От оккупации Францию освободили союзники,– возразил Норов.– А сейчас некому прийти ей на помощь, союзники сами находятся в оккупации.

* * *

О женитьбе на Лизе Норов решил поговорить с матерью в тот же вечер. Он дождался, пока она вернулась с работы, переоделась, поужинала и расположилась на кухне с чаем. Лиза все еще была у него; она не верила, что Норову удастся склонить мать на их сторону, и очень нервничала. Дрожь в ее детских пальчиках не проходила.

–Все будет нормально,– сказал ей Норов, целуя ее заплаканное лицо и стараясь выглядеть уверенным.

Когда он вышел на кухню, мать сидела с большой кружкой и толстым журналом «Иностранная литература», который выписывала много лет. Чай в кружке был темно-коричневого цвета, почти черный. Она заваривала его себе так крепко, что Норов не мог его пить даже с сахаром.

–Мы можем поговорить? – спросил он.

–Конечно, – весело ответила она, откладывая журнал.– А почему Лиза прячется? Зови ее, чаю вместе выпьем. Расскажете мне что-нибудь интересное.

Она была в хорошем расположении духа, и он приободрился.

–Мам, у нас возникла проблема, нам нужна твоя помощь,– начал он.

Она слегка нахмурилась.

–Надеюсь, ничего серьезного?

Про болезнь отца Лизы она знала и считала ее неизлечимой, о чем однажды откровенно сказала Норову, хотя в общении с Лизой держалась обнадеживающего тона. Когда Норов сказал про намерение родителей Лизы уехать в Израиль, серо-голубые глаза матери неодобрительно потемнели. Уезжавших с родины она считала если не предателями, то, во всяком случае, людьми неблагодарными и, хотя тут был особый случай, ее отношения к эмиграции от этого в целом не менялось.

Едва Норов дошел до жениться, она прервала его.

–Жениться? – саркастически переспросила она. – Хорошая идея! Мало того, что я тащу на себе вас с Катей, ты собираешься посадить мне на шею еще и свою жену? Мило!

В ссорах она часто срывалась на грубые упреки, он их не выносил. В такие минуты он ее ненавидел и либо сразу уходил к себе, либо вообще надолго исчезал из дома. Но сейчас он сдержался.

–Я не собираюсь никого сажать тебе на шею,– произнес он, стараясь сохранять спокойствие.– Я всего лишь хотел с тобой обсудить…

–Что тут обсуждать?! На какие шиши ты намерен содержать семью?

Обычно, чем больше она раздражалась, тем грубее становилась. Он избегал на нее смотреть, чтобы не сорваться.

–Я буду работать,– произнес он негромко.

–Где, можно узнать?

–Я еще не решил… поищу. Что-нибудь найду.

–Почему же до сих пор не искал? Мне было бы гораздо легче.

–Я хотел сначала закончить первый курс.

–Вот и закончи. Найдешь работу, потом и поговорим!

Продолжать в таком тоне не имело смысла.

–Спасибо за чуткость и понимание,– сказал он и уже хотел выйти, но тут она спросила.

–Кстати, где вы собираетесь жить?

–Здесь, у меня…

–Не у тебя, а у меня!

–Но у меня тоже есть права на эту жилплощадь! Я здесь прописан!

–У тебя нет прав до тех пор, пока ты находишься на моем иждивении! – отрезала она.– Семья – это ответственность. Хочешь надеть хомут на шею – пожалуйста. Найди работу, сними жилье и женись! Но на мою помощь не рассчитывай. И не забывай, как только ты бросишь университет, тебя сразу загребут в армию.

–Хорошо, когда у тебя такая любящая мать! – бросил Норов в сердцах.

Он вернулся к Лизе бледный, оскорбленный, кипя от злости. Она все слышала и уже плакала.

* * *

–Анна, вы обязательно должны посетить мою галерею,– меняя тему, проговорила Клотильда.– Я уверена, вы что-нибудь для себя найдете.

–Я не очень понимаю в живописи,– уклончиво проговорила Анна.

–О, у меня есть картины на любой вкус. Я выбираю только талантливых художников. Лучших! Ты ведь был у меня, Поль?

–Нет, как-то не случилось.

–Вот и приезжайте вместе! Там есть что посмотреть, даю вам слово. Можем назначить день…

–Я не покупаю картин!– поспешно сказала Анна.

–Почему?

–Я не коллекционирую живопись, да и не настолько богата.

–Но у меня есть работы и не очень дорогие. Я что-нибудь вам подберу, ведь это же приятно, когда в доме висят настоящие картины, а не купленные в магазине репродукции. Обозначьте только ваш бюджет и ваши предпочтения. Да ведь и ты не откажешься подарить Анне недорогую картину, правда, Поль? – прибавила она игриво.

–Вот сука! – улыбаясь Клотильде, по-русски проговорил Норов.– У нее только что любовника убили, а она думает о том, как нажиться!

–Деловая женщина,– тоже по-русски улыбнулась в ответ Анна.

–О чем вы говорите Поль? – не удержалась Клотильда.

–О том, что ты – торгашка,– по-русски ответил Норов с вежливой интонацией.– Правильно мне мама когда-то запрещала с торгашами дружить.

–Я думаю, лучше дождаться окончания санитарного режима, – прибавил он по-французски.– Чтобы не нарушать закона.

–Необязательно, – вмешался Даниэль, почуяв запах наживы и выступая на стороне жены.– Мы сможем организовать это предельно дискретно…

–Ты-то откуда взялся? – по-русски проворчал Норов.– Тоже мне, ценитель искусства! Иди, пиво своим клиентам разноси, франт деревенский!

–Поль, почему ты все время сегодня говоришь по-русски? – упрекнула его Клотильда.

–Я восхищаюсь французским бескорыстием и доброжелательностью,– по-французски ответил Норов.– Но ведь если я буду делать это в вашем присутствии на вашем языке, получится нескромно, верно? Как будто я хочу вам польстить.

–Ну и что? – весело отозвалась Клотильда.– Мы любим, когда нами восхищаются!

* * *

Норов и Лиза беспрерывно спорили и ссорились относительно того, как быть дальше. Он считал, что Лиза должна подождать несколько несчастных недель, пока ему исполнится 18 лет, выйти за него замуж и остаться в СССР. Лиза твердила, что она не может поступить так эгоистично, что это убьет ее отца, что тот очень привязан к ней, и она должна быть с ним в эти трудные для него минуты, может быть, последние минуты его жизни. Да, разлука ужасна, но ведь они любят друг друга, они сумеют немного потерпеть, совсем чуть-чуть. Лиза прилетит сюда при первой же возможности.

Да и как они здесь будут жить? Где? На какие деньги? Ведь даже мать Норова не желает пускать их к себе! Господи, да какое значение имеет, пустит она их или нет! Это их жизнь, они должны сами решать! Они что-нибудь придумают, главное – это остаться вместе! Лиза не просыхала от слез, Норов сердился.

Вскоре у Лизы состоялось объяснение с братом. Саша, дождавшись, когда она вернулась от Норова, пришел к ней в комнату и сказал, что он изменил свое мнение. Они обязаны ехать с родителями. Отец всю свою жизнь посвятил им, он любил их, баловал, делал для них все возможное, и вот сейчас, когда он заболел, они не желают ничем для него пожертвовать. Разве это не предательство? Саше стыдно смотреть в глаза умирающему отцу.

Он уже поговорил с Леной, та согласилась ехать с ним и пройти многолетнюю программу репатриации, включавшую переход в иудаизм. Саша был убежден, что Норов тоже, в конце концов, поймет Лизу, если нужно, Саша готов поговорить с ним. Но Норов не желал говорить с Сашей. Он даже слышать не мог о разлуке.

–Остаться со мной не означает бросить отца! – упрямо твердил он.– Ты будешь к нему приезжать. Мы вместе туда полетим, если понадобится!

После недели слез и бурных сцен он сам отправился к ее родителям – просить ее руки. Лиза умоляла его не делать этого, говорила, что это шаг очень жестокий, к тому же совершенно безнадежный, но Норова было уже не удержать.

Мать Лизы встретила Норова чрезвычайно неприветливо, почти враждебно, она знала, зачем он приехал. Разговор состоялся в гостиной, без Лизы, ее выслали в ее комнату. Отец Лизы в длинном халате сидел на диване,– несмотря на то, что и в доме, и на улице было тепло, он постоянно мерз. Под его правую руку был придвинут небольшой стол на колесиках, на котором стояла чашка бледного травяного чая и какое-то лекарство. Перемена, произошедшая в нем за несколько месяцев, была разительной.

Он страшно исхудал, постарел, щеки ввалились, кожа сделалась серой, мертвенной и обвисла под глазами. После лазерной терапии он полностью облысел и теперь даже дома носил берет, не скрывавший голых висков, на одном из которых слабо пульсировала беспомощная синяя жилка. Он трагически смотрел на Норова глубокими черными как у Лизы глазами; его рот постоянно и неприятно подергивался, то ли от не отпускавшей боли, то ли от горького сознания неблагодарности окружающих, которое часто испытывают тяжело больные умирающие люди.

Несмотря на напускную решимость, Норов страшно нервничал. Сидя напротив отца в широком кресле, он поминутно ерзал. Мать Лизы, красивая, кареглазая полная шатенка, пристроилась на стуле подле мужа, не сводя с него тревожного взгляда. Визит Норова она считала наглостью и всем своим видом это демонстрировала.

–О какой женитьбе может идти речь, Павел? – болезненно морщась, произносил отец Лизы. – Тебе еще нет восемнадцати. У тебя ни профессии, ни жизненного опыта, чем ты будешь заниматься?

–Я буду учиться и работать,– произнес Норов, стараясь, чтобы его слова прозвучали весомо.

Отец Лизы покачал головой и тяжело вздохнул, то ли от приступа боли, то ли от нелепости норовского ответа. Этот разговор он явно находил бесполезным, и напряжение от него утомляло его. Его жена сразу подалась вперед.

–Выпей лекарство, Коша,– попросила она.

Отца Лизы звали Исаак, «Коша» – было его домашним прозвищем, Норову оно казалось пошлым.

Отец покорно кивнул, взял со стола стакан с жидкостью желтоватого цвета и, сделав глоток, вновь поморщился. Его жена бросила на Норова раздраженный взгляд. Норов и сам в глубине души ощущал неуместность своего визита. Ему было стыдно, что он мучает тяжело больного человека, но вместо того, чтобы встать, попросить прощения и уйти, он продолжал настаивать, злясь и на себя, и на родителей Лизы.

–К чему вообще эта спешка?– продолжал отец.– Ведь никто не запрещает вам любить друг друга… Вы можете переписываться, приезжать туда и сюда. У вас появляется возможность испытать свои чувства на прочность, так ли уж это плохо? Подождите хотя бы года три-четыре, когда в вашей жизни что-то определится… или когда меня не станет,– с горькой усмешкой прибавил он.

–Коша, не говори так! – вскрикнула его жена.

Он лишь безнадежно махнул в ее сторону рукой и замолчал, привычно прижимая руку к животу, будто пытаясь унять не проходившую боль. Жена подошла к нему и принялась бережно гладить по плечу. Он потрепал ее по руке, показывая, что с ним все в порядке.

Наблюдать это было невыносимо. Норов поднялся. Прощаясь, он нашел в себе силы извиниться за отнятое время.

* * *

–Мама, можно я схожу посмотрю открытки? – спросила Мелисса.

Слушать серьезные разговоры взрослых ей явно было скучно, но как воспитанная девочка она терпела. В конце площади располагался магазинчик сувениров, перед которым был выставлен стенд с почтовыми открытками и фотографиями.

–Ну конечно можно.

Мелисса тут же поднялась, но Норов ее остановил.

–Купи, пожалуйста, две открытки, одну мне, другую Анне,– он достал из кармана десятку и протянул Мелиссе.

К неожиданному поручению девочка отнеслась серьезно; она задумчиво свела светлые брови.

–Какие вам бы хотелось?

–Выбери сама,– попросила Анна.

Мелисса заколебалась и вопросительно посмотрела на мать.

–Анне, я думаю, лучше взять фотографию замка,– сказала ей Клотильда.– Сумеешь найти?

Мелисса подумала и кивнула.

–А мне – открытку с пейзажем,– сказал Норов.

Мелисса, преисполненная важности, убежала к стенду.

–Это – арабы!– убежденно произнес Даниэль, как только девочка отошла.– Арабская мафия!

–Где? – не поняв, оглянулась Анна.

–Я говорю, Камарка убили арабы! У них с ним были счеты. Он их надул, и они не простили.

–Он никого не обманывал! – резко возразила Клотильда.

Даниэль осекся.

–Я просто думал…– пробормотал он.

–Ты думал неправильно!

Повисла неловкая пауза. Клотильда выглядела очень недовольной. Анна взяла со спинки стула плед и накинула на плечи.

–Мерзнешь? – спросил Норов.– Хочешь, поедем домой?

–Да, только дождемся Мелиссы.

–Чем вы занимались сегодня утром? – поинтересовался Даниэль у Анны, стараясь не показать, что он обижен.

–Осматривали церковь в Кастельно,– ответила Анна.– Крест произвел на меня впечатление.

–Вас водил туда Жан-Франсуа? – спросила Клотильда.– Почему бы вам не съездить в Тулузу? Хорошие бутики, рестораны отличные. Да и площадь хороша, Тулуза вообще – очень красива. Там несколько знаменитых соборов.

–В одном из монастырей – могила Фомы Аквинского,– добавил Даниэль.

–Что-то мне подсказывает, что недолго ему осталось там лежать,– сказал Норов.– Французы скоро выкопают его кости и выбросят подальше, чтобы они не оскорбляли религиозных чувств мусульман.

–Поль, ты опять? – воскликнула Клотильда.

–Да, в Тулузе их много,– одобрительно хмыкнул Даниэль.– Я имею в виду мусульман.

Прибежала Мелисса, возбужденная.

–Одна открытка стоит два евро,– доложила она.– Но если взять три, продадут по полтора каждую. Это выгоднее!

–Бери три! – в тон ей серьезно ответил Норов.– Три – больше, чем две! А продавец не передумает?

–Нет, он обещал! А какую третью?

–На твое усмотрение.

Мелисса вновь убежала.

–Какая она у вас милая! – с улыбкой сказала Анна Клотильде.

Клотильда оттаяла.

–Правда? Спасибо, мне приятно. А у вас есть дети, Анна?

–Сын,– коротко ответила Анна.

Клотильда, расслышав в ее голосе напряжение, бросила быстрый взгляд на нее, потом на Норова и не стала расспрашивать дальше. Вернулась Мелисса, очень гордая.

–Я взяла вам открытку с осликами,– сообщила она, протягивая Норову сдачу.

–Как славно! – заметила Анна, рассматривая фотографию, на которой два картинных ослика доверчиво смотрели в объектив.

–Мелисса любит осликов,– пояснила Клотильда.

–Дедушка вчера подарил мне двух осликов! – радостно поведала Мелисса.– Они такие чудные! Еще маленькие. Они немного поживут у дедушки с бабушкой, пока мы с мамой найдем им домик, а когда его купим, перевезем их к нам.

–Сама ты – ослик! – ласково заметила Клотильда и потрепала дочь по льняным волосам.

–Ослики – добрые! – сказала Мелисса.

–Вот уж не думал, что я похож на ослика,– заметил Норов.

–Ты, Поль? – удивилась Клотильда.– Совсем не похож! С чего вдруг тебе пришло в голову такое сравнение?

–Раз она купила мне открытку с осликом, значит, я чем-то напоминаю ей ослика.

–Не обязательно,– возразил Анна.– Возможно, Мелисса думает, что ты разделяешь ее вкусы.

–Не могу сказать, что питаю к ослам пристрастие. Мне больше по душе кошки, у них глаза круглые. Среди них попадаются очень красивые экземпляры.

–Ты на меня намекаешь? – весело спросила Анна.

–Ты полагаешь, Анна похожа на кошку? – подняла брови Клотильда.– Мне кажется, нет.

–Мяу,– сказала Анна.

–Я тоже умею мяукать,– радостно подхватила Мелисса.

И, задрав лицо наверх, она дважды старательно мяукнула, тоненько и жалобно. Посетители за соседними столиками, глядя на нее, заулыбались.

* * *

Накануне визита Норова к родителям Лизы всю ночь шел дождь, и на следующий день улицы еще не просохли. Сжав губы, Норов, не разбирая дороги, яростно шлепал по лужам, злой на себя за этот глупый неудавшийся визит и на весь мир, не желавший подчиняться его, Норова, желаниям. Лиза в последнюю минуту выскочила за ним в домашних тапочках, прежде чем родители успели ее остановить, и торопилась рядом, пытаясь поймать его за руку. Ноги ее уже промокли.

–Иди домой!– прикрикнул на нее Норов.

–Любовь моя, пожалуйста, не сердись! – молила она.– Ну, подожди, давай поговорим…

–О чем? Мы уже все друг другу сказали. Или ты остаешься, или уезжаешь, других вариантов нет!

–Ну, пожалуйста!..

–Если ты уедешь, между нами все будет кончено! – объявил он.

Она расплакалась.

–Но почему?! Скажи, почему?!

–Потому что!

Он и сам не знал, почему. Просто, так решил.

–Но он же умирает! Он мой отец! Я не могу его оставить!

–Значит, езжай с ним!

Лиза забежала вперед и, схватив его за руки, загородила ему дорогу.

–Ну что же мне делать?! – в отчаянии воскликнула она.– Что же мне делать, любовь моя?!

Он молча выдернул руки и, обойдя ее, еще быстрее зашагал к остановке. Мимо них проходили по улице две пожилые простые тетки.

–Гляди, какой грубиян! – проворчала одна, неодобрительно косясь в сторону Норова.

…Лиза, Лиза! Господи, если бы я мог все это вернуть! Лиза, если суну свои проклятые руки под поезд, чтобы их отрезало по локоть, ты простишь меня?

* * *

–По-моему, это совершенно неприлично: просить человека о помощи и тут же пытаться на нем заработать! – заявила Анна на обратной дороге.

–Француженка, что ты хочешь? – пожал плечами Норов.– Французы милы, легки в общении, предупредительны, услужливы по пустякам, но в том, что касается денег…– он усмехнулся и покачал головой.– На чай в ресторане может оставить даже немец, ну, во всяком случае, теоретически; француз – никогда. В оправдание им надо сказать, что свои деньги они зарабатывают трудно, целыми поколениями, а не воруют торопливо из госбюджета миллиардами, как мы.

–И все же в этом есть что-то двоедушное, лицемерное!

–Возможно. Я много думаю над французским национальным характером, ищу его образ во французской культуре. И вот что меня смущает: Тартюф – едва ли не самый яркий литературный персонаж.

–Вот-вот! Только почему тебя это смущает?

–Потому что я их люблю и хотел бы, чтобы она все были сплошь – благородные Роланды и бальзаковские женщины. А их идеал – Жорж Дюруа из «Милого друга» да госпожа Бовари.

–Ну, если на то пошло, Клотильда очень похожа на бальзаковскую женщину: она сильная, умная, красивая. И, между прочим, я теперь окончательно убедилась, что не она убила Жерома! Она просто не смогла бы так сделать. Ты же видел, как она переживает!

–Может быть, именно поэтому она и переживает так сильно? Знала бы ты, сколько я совершил поступков, по поводу которых сейчас переживаю!

–Но тогда она бы чувствовала себя виноватой!

–Не обязательно. Чувство вины зависит исключительно от наличия совести. Нашим соотечественникам, например, неведомо чувство вины. Они никогда не раскаиваются и не извиняются, заметила? Попросить прощения для русского человека – значит, проявить слабость. Любой поп подтвердит тебе, что наш православный люд даже на исповеди вместо того, чтобы каяться, начинает жаловаться на обиды, которые ему причинили окружающие.

–Но она-то не русская!

–Французская женщина, единственная дочь, с детства избалованная деньгами и положением отца, привыкшая к всеобщему вниманию. Она ждет, что все будут ею восхищаться, и жалеет себя за то, что окружающие ее недостаточно ценят. Посмотри, с каким превосходством она держит себя с тем же мужем! Не думаю, что она способна к глубокому раскаянию.

–Но с Жеромом-то она вела себя иначе! Она смотрела на него как влюбленная девочка. Кстати, Даниэль проговорился, что вчера вечером он уезжал, ты заметил? Будто бы за игрушкой для Мелиссы. Но он вполне мог в это время убить Камарка!

–Мог,– кивнул Норов. – У него был и мотив для убийства, и возможность. Уверен, что он догадывался об отношениях жены с Камарком. Он мог их выследить вчера, поехать за Камарком в Альби, уработать его монтировкой, затем сгонять домой, переодеться, прихватить плюшевого мишку и явиться к родителям Клотильды как ни в чем не бывало.

–По-твоему, он способен на такое?

–Почему нет? Он завистливый, мелкий, неумный человек, мечтает разбогатеть, попасть в круг крупной буржуазии. Клотильда для него – входной билет в другую жизнь, он боится ее потерять. Кстати, она мне поведала, что вчера за ними с Жеромом кто-то следил, во всяком случае, так ей показалось.

–Неужели это был Даниэль?! О чем она тебя попросила? Или это – секрет?

–Какие у меня от тебя секреты! Она попросила меня съездить сегодня с ней в дом, в котором они встречались с Камарком, и помочь ей забрать оттуда ее вещи. Опасается, что, если их найдет полиция, их связь получит огласку.

–А почему она не может сделать этого сама?

–Да потому что дом – чужой, он не принадлежал Камарку. Владельцы выставили его на продажу и доверили Камарку ключи. А он использовал дом для свиданий.

–Вот молодец!

–Ну да, ловкач. Клотильда боится, что ее там застукают.

–Ты поможешь?

–В таких просьбах нельзя отказывать.

–Ну, не знаю,– с сомнением возразила Анна.– Я бы, наверное, отказала. Все-таки влезать в чужой дом – это нехорошо…

–Поэтому она к тебе и не обратилась.

–Ой! – вдруг воскликнула Анна, просияв.– Я, наконец, поняла, кто похож на ослика! Как же я сразу не догадалась?

–Неужели все-таки я?

–Да нет же! Жан-Франсуа! Ну конечно!

–Жан-Франсуа? Не замечал.

–А вот Мелисса заметила, конечно, не осознанно, а бессознательно! Она же его любит. В выражении его глаз есть что-то грустное, как у ослика! Ты просто не обращал внимания.

–Так вот почему он носит длинные волосы! Он прячем под ними уши! Каков хитрец!

–Смейся, смейся! А знаешь, чему еще я удивляюсь? Как Жан-Франсуа может после Клотильды жить с Лиз?! Ведь они – такие разные!

–Расскажу тебе историю на эту тему. Я был знаком с одной голландкой, серьезной такой дамой, умной, волевой, самостоятельной, вполне обеспеченной. Она занимала важный пост в министерстве иностранных дел. Ей было лет сорок пять и у нее имелся друг, уже под шестьдесят, не то полковник, не то даже целый генерал, не помню точно. Они встречались раз в неделю для неспешного голландского перепихона: ну, знаешь, порнофильмы, секс-игрушки, всякая возня, сопение, взаимное лобзание гениталий, потом, глядь, и что-то получилось. Иногда ходили вместе в театр или в ресторан, все-таки люди образованные, с культурными запросами, платили, конечно, каждый за себя. Так они биографировали лет пять-шесть, и она уже готовилась к надежному браку с соответствующим серьезным контрактом, как вдруг он сообщает ей, что женится на другой! Не может быть! На ком?! На иммигрантке! Простой хохлушке, домработнице, без образования, и даже не сказать чтобы молодой и красивой. Ровесница чиновницы, полы в Голландии мыла, с детьми сидела, за немощными старухами ухаживала. Министерская дама в шоке, в слезах: как же так, Федя?! Не помню, уж, как его звали, пусть будет Федя. Что ты в ней нашел, изменщик коварный? А Федя ей в ответ: она – веселая и добрая. Хохочет, песни поет, обеды мне готовит, целоваться лезет, когда с работы прихожу. Мне, говорит, с ней тепло, а с тобой – нет. Бедная чиновница чуть не свихнулась с горя. Когда я с ней познакомился, она ходила по психологам, восстанавливала душевный баланс.

–Мужчины нередко предпочитают простых женщин сложным,– задумчиво согласилась Анна.

–А мне вот всегда было скучно с малообразованными женщинами, – признался Норов. – Удивляюсь Пушкину, влюбленному в свою жену, не прочитавшую ни одной книги. Руссо жил с какой-то коровницей, да и Гете – со служанкой. Интересно, чего в этом больше: слабости или, наоборот, самодостаточности? Как думаешь?

–Мне кажется, слабости. Умный, уверенный в себе мужчина не женится на глупой женщине. Правда, тут есть существенная разница: жена Пушкина его не любила, а Лиз очень любит Жана-Франсуа, заботится о нем…

–Да, он в этом очень нуждается. А знаешь, в чем они с Клотильдой похожи? Оба хотят, чтобы их любили больше, чем способны любить сами.

–Поэтому они и разошлись?

–Наверное. Но, между прочим, Лиз с Клотильдой не такие уж разные. Обе сильнее характером, чем Жан-Франсуа. У французов вообще это довольно часто встречается.

–Что женщины – сильнее мужчин?

Норов кивнул.

–Ты обращала внимание на их походку?

–На женскую или на мужскую?

–И у тех, и других.

–Честно говоря, нет. А что в ней интересного?

–Многие женщины во Франции ходят решительно, выворачивая наружу носки, наступая с пяток, это вообще-то всегда считалось мужской поступью. А мужчины, наоборот, часто косолапят, подгибают носки, и даже колени при ходьбе держат внутрь, как девочки, будто стесняются себя. Французские женщины агрессивнее мужчин. Если ты здороваешься с незнакомой парой на улице, будь уверена, что мужчина вежливо ответит, тогда как женщина может лишь посмотреть с вызовом и промолчать.

–Как любопытно. Получается, они не удовлетворены своей жизнью?

–Говорю тебе: госпожа Бовари!

* * *

Лиза уезжала в начале июня. Ее семья, вместе с несколькими другими еврейскими семьями сначала поездом направлялась в Москву, а оттуда – самолетом в Израиль.

Последние недели прошли в отчаянии и горячке, они были особенно несчастливыми. Норов то дулся на Лизу, изводил ее упреками или обиженным молчанием, то вдруг, придя в себя, со стыдом просил прощения за то, что так ее мучает. Лиза почернела и исхудала, ее большие веки потемнели, а черные глаза лихорадочно блестели. Норов и сам весь извелся; не спал ночами, сделался раздражительным, вспыхивал по пустякам. Оба были, как больные. С матерью он не разговаривал, с друзьями почти не виделся, ему было ни до кого и ни до чего, кроме Лизы. Лиза уезжала! Лиза!

Всю ночь перед отъездом они провели на улице, не в силах расстаться, провожая друг друга до дома. Они поминутно останавливались, обнимались, целовали друг другу руки, обещали писать часто, каждый день, скоро увидеться и уже не расставаться. Лиза плакала, у Норова разрывалось сердце, и тоже стояли слезы на глазах.

Поезд уходил в десять утра с минутами, они условились, что Норов приедет в девять, и они еще полтора часа проведут вместе. Ехать до вокзала было около получаса, Норов, так и не сомкнувший глаз, воспаленный многодневной бессонницей, с трудом соображавший, начал собираться, когда еще не было восьми, и вдруг тяжелая, как грозовая туча, обида накатила на него.

Как могла она уехать от него?! Почему она не захотела довериться ему? Сказать, что остается? Не остаться, нет, а только согласиться на это! На одну минуту, на секунду! Согласиться искренне, полностью. Этим она бы доказала ему, что дороже него у нее нет никого на свете, что любит она только его, что ради него готова пожертвовать всем, даже отцом! Это был бы подвиг любви! Он никогда не забыл бы такого поступка, всю оставшуюся жизнь он принадлежал бы только ей! И уж, конечно, никогда не принял бы от нее подобной жертвы. Уже в следующую секунду он отпустил бы ее, даже сам просил бы уехать. Ведь тогда бы он уже знал, что ее душа, ее любовь остались с ним. Как же она могла этого не понять?!

Ее отъезд означал, что она любит его меньше, чем родителей, меньше, чем свою еврейскую кровь, меньше, чем он ее… В сущности, это – предательство! Ну и ладно! И не надо! И пусть!

Задыхаясь от обиды, он выскочил из дома, бросился на остановку и запрыгнул в первый же попавшийся автобус, шедший в противоположную от вокзала сторону. Вот тебе! И мне – тоже! Ничего не надо, ничего! Лучше уж сразу и навсегда! Отрубить и забыть!

Едва автобус тронулся, он метнулся к выходу, затем усилием заставил себя отступить назад и протиснуться в середину. Он продержался целых четыре остановки, потом вылетел, пересел в другой автобус, идущий к вокзалу, опять выскочил и, стиснув зубы, ненавидя себя за слабость, низко опустив голову, пошел пешком, то ускоряя шаг и переходя на бег, то нарочно петляя, чтобы удлинить дистанцию.

Он добрался до вокзала, когда поезд уже ушел. Он вышел на перрон, увидел, что тот пуст, и чувство безвозвратной утраты пронзило его железной иглой. Он сел на ступени у выхода из подземного перехода и закрыл лицо руками, чувствуя, как разрывается сердце.

Потом ему рассказывали, что она металась по перрону, на котором было множество друзей и родственников, бледная, с жуткими, остановившимися глазами, никого не замечая. Она искала его повсюду, спрашивала всех подряд, боялась, что с ним что-то случилось, до последней минуты не могла поверить, что он не придет.

### Глава пятая

Норов оставил Анну отдыхать, а сам отправился бродить. Он поставил себе в телефоне «Осень Средневековья» Хейзинга, которую вот уже второй месяц никак не мог дослушать до конца, но уже после нескольких фраз, монотонно прочитанных невыразительным электронным голосом, отвлекся.

Как быстро все же она утомляется, Кит. Такая высокая, статная, красивая женщина, с гордой посадкой головы и – такая хрупкая!.. Ты не замечал за ней этого раньше или она была другой? Что же она скрывает от тебя? Это может быть не связано со здоровьем. Но эта тайна мешает ей, нет, нам, и в постели; не дает ей раскрыться до конца. Только не надо пытаться узнать ее, Кит, пусть она скажет сама… Или не скажет. Даже если не скажет, не надо на нее давить. Будь с ней бережнее. Я буду. Буду.

Начинало смеркаться, небо гасло и темнело, но оставалось глубоким, бездонным и бескрайним, черно-синим вдали, по краям, а над холмами еще прощально светилась широкая полоса, переливаясь холодными великолепными цветами: голубым, розовым, алым и светло-желтым. Боже, как прекрасно небо! Смотри, Кит, смотри, тени внизу не черные, не мглисто-серые, как в Петербурге, а цветные! Густые, темные, но еще различимо-цветные.

Интересно, у нас нет живописи оттого, что нет такого неба? Или, наоборот, у нас нет такого неба, потому что у нас нет живописи? Я имею в виду, что будь у нас хоть капля художественного вкуса, мы бы не обращались так варварски, так безобразно с собственной природой. Впрочем, будь у нас капля художественного вкуса, мы бы вообще жили иначе.

Нет, природа тут ни при чем. Тэн прав: все решает национальный характер. Голландцы, поселившись на унылых непроходимых болотах, превратили их в самую ухоженную страну в мире. В их коровниках уже в XIX веке выкладывали паркетные полы, и туда разрешалось входить, лишь сняв уличную обувь. Они дали миру целую плеяду блестящих живописцев.

А мы превратили свою страну в топь, в чавкающее болото, в отхожее место. Живопись и архитектура – родственные искусства. Строить – значит, созидать. В нас нет потребности созидания, в нас сильна стихия разрушения. История России – есть история колонизации, говорил Ключевский. Он ошибался, подменял понятия. Колонизаторы – греки, финикийцы, римляне, потом западные европейцы, – приносили с собой культуру. Пусть порой они насаждали ее мечом, но они оставляли после себя цивилизацию. А мы всегда несли смерть и разрушение. Мы вырубали леса, выжигали деревья, истощали землю, бросали ее, мертвую, и уходили на новое место.

Мы никогда не будем возиться с каждым клочком земли, пытаясь сделать его прекраснее, не будем выстригать свои крошечные сады маникюрными ножницами, как то делают европейцы. Мы мыслим площадями, пространствами, арбузными плантациями, нам вечно не хватает арбузных пространств. Нам нужны не сады, а огороды. Перед домом мы посадим не розы, а воткнем сорок кустов помидор и еще столько же огурцов, не разбираясь в их сортах, а осенью будем думать, что с этим делать. Мы не умеем радоваться жизни, видеть в ней ее ежеминутную красоту. Поэтому в кувшинках Моне больше живописи, чем во всех картинах Репина вместе взятых или исторических полотнах Сурикова. У каждого француза есть свое виденье жизни. Франция это – импрессионизм.

А у нас его нет. Мы вообще не видим разницы между прекрасным и безобразным, как, впрочем, и между добром и злом. Мы смотрим на мир глазами коровы, которая жует, вытаптывает и оставляет навозные лепешки. Недостаток умения и таланта мы всегда пытались компенсировать пафосом. Мы – русские, с нами Бог! Рублев выше Джотто, не потому что писал лучше, а потому что он – святой.

Мы не верим, что Бог – прекрасен. Мы убеждены, что он ужасен и беспощаден. Такими мы хотим быть и сами, по образу и подобию своего русского Бога.

Тебя заносит, Кит. А как же наша культура? Пушкин, Достоевский, Толстой, Чайковский, как быть с ними? Разве они – не выразители русского духа? О, нет! Выразители русского духа – это Грозный и Сталин. А наша культура есть реакция жалкой горстки совестливых и гениальных людей на те безобразия и бесчинства, которые мы творили друг над другом в течение столетий. Наша культура – призыв к покаянию. Но мы не желаем каяться. Собственно, потому наш народ и истребил нашу интеллигенцию с ее культурой, вытоптал ее, вырубил под корень, что она мешала ему жить так, как хочется.

Ну, а сам-то ты кто, Кит? Я? Ты, кто ты? Ты не чувствуешь родства со своим народом, ты презираешь современную интеллигенцию и в глубине души ты совсем не уважаешь современных европейцев. У тебя нет таланта, нет цели. Что ж, я – лишний человек. Типичный русский лишний человек, будто взятый из школьного учебника. Ненужный на родине; чужой, незваный здесь. Тебя это огорчает, Кит? Ничуть. Я спокойно иду из жизни в смерть, один и независим.

А ведь в молодости мысль о твоей ненужности не привела бы тебя в восторг, Кит, признайся? Это точно. Я был наивен, даже глуп: готовился спасать человечество, жаждал высокого поприща, мечтал о подвиге. Сейчас, наконец, угомонился. Я никому не нужен, но ведь и мне никто не нужен. В мире не существует того, в ком я испытывал бы нужду, кто мог бы дать мне то, чего у меня еще не было. Это – свобода. Выше нее нет ничего.

Он услышал звук приближающегося сзади автомобиля и остановился у края шоссе, пропуская его. Свет фар в наступивших сумерках ослепил его, он прикрыл глаза рукой; машина подъехала и остановилась. Это была его собственная. Опустилось окошко, и выглянула Анна.

–Не вытерпела!– виновато призналась она.– Не могу без тебя. Если хочешь, ты иди, а я буду тихонько ехать следом. Я не помешаю, честное слово!

Он обошел машину и взобрался рядом с ней, на пассажирское сиденье. Она была в своем длинном мягком платье и наброшенном поверх него пуховике. Он обнял ее, поцеловал в щеки и губы, она была горячей.

–Поехали домой,– сказал он.

–Чему ты улыбаешься? – спросила она, неловко разворачивая автомобиль. – Тому, что плохо вожу?

–Ты отлично водишь.

–Тогда чему, скажи?

–Несвободе.

–Какой несвободе?

–Любовь – это зависимость, отсутствие свободы, понимаешь?

–Ты имеешь в виду, что я взяла и приехала? Наверное, у меня, действительно, зависимость от тебя.

–Не это. Ты приехала и взяла в плен старого бродягу-шведа.

–Ага, тебя возьмешь! Ты вон какой огромный!

–Маленькие наивные дурочки берут огромных шведов в плен, беззаветно отдаваясь им. И они – единственные существа в мире, против которых огромные шведы бессильны.

–Разве ты не свободен?

–Уже нет. И знаешь, почему-то меня это совсем не огорчает.

* * *

Норов жил как человек с вырванным сердцем. Ему трудно было среди людей, они мешали ему; он пропускал занятия в университете, а на вечеринках с друзьями сидел потухший, отсутствующий и молчал.

–Да перестань же хандрить, – уговаривал его Ленька.– Тебе, может, еще повезло, что Лиза уехала, а то пришлось бы жениться! Охота раньше времени в клетку себя запирать? Погуляй сначала, успеешь еще с пеленками навозиться!

Сережа был с ним солидарен.

–Посмотри, Паша, сколько вокруг красивых девочек. Ласковых, неиспорченных…

–А сколько красивых и испорченных! – перебивал Ленька.– Верно, Батюшка?

–А вот и нет! – возражал Коля. – Зачем ты человека в разврат тянешь?

–Чтоб ему хорошо было.

–Ничего хорошего в разврате нет!

–Ты-то откуда знаешь? – хмыкал Ленька.– Ты ж не пробовал.

–И не буду! Не слушай их, Паша. Это тебе испытание от Бога, для твоей же пользы, чтобы ты смирился.

Но Норов не хотел ни гулять, ни смиряться. Он был болен обидой; она жгла его, как плащ Геракла, пропитанный ядом гидры. Лиза часто писала ему искренние нежные тоскующие письма; она ничуть не винила его за то, что он не приехал ее провожать, она придумала этому какое-то оправдание и сама же в него поверила. Ему хотелось ответить ей: «Приезжай, я не могу без тебя жить!», но вместо этого он писал ей с обдуманной сдержанностью, не сразу, и в каждом письме как бы вскользь ронял небрежное упоминание о веселых вечеринках с Ленькой и Сережей. Этими намеками он нарочно будил в ней ревность. Он не мог простить ей отъезда; ему хотелось, чтоб она тоже страдала, как страдает он, нет, больше, чем он!

На самом деле, у нее не было поводов для ревности. По глупой необъяснимой прихоти изменять Лизе он мог лишь когда она была здесь, рядом, без нее все становилось ненужным. На мальчишниках у Леньки он молча пил, или вдруг принимался спорить с пьяным Колей о Боге и сущности веры. Этими дискуссиями они нагоняли невыразимую тоску на приглашенных девушек, так что Ленька просил их перебраться на кухню.

Среди девушек действительно попадались красивые, но Норову это было почти безразлично. Если же какая-нибудь из них все-таки подсаживалась к нему, то он, вместо того, чтобы начать обычный легкий флирт, заканчивающийся постелью, пускался в неуместные рассуждения о том, что женщины не умеют любить по-настоящему.

Пил он теперь гораздо чаще и больше – пьяному легче было себя жалеть.

* * *

Норов и Анна расположились в гостиной.

–Принести тебе кофе? – спросила Анна.

–Я бы выпил немного вина.

–Кстати, телефон Ляли по-прежнему не отвечает. Я звонила ей раза четыре.

–Забудь о них.

Она ушла на кухню, вернулась с бокалом и бутылкой, подвинула стол на колесиках и села на диван рядом с Норовым. Он плеснул себе немного вина, сделал глоток и включил телевизор. Транслировали выступление премьер-министра Франции. Премьер-министр, высокий, худой, нервный черноглазый лысеющий мужчина с сединой в бороде, очень волновался. По его словам, за время выходных французы не проявили должной осторожности, не соблюдали санитарных предписаний, что привело к резкой вспышке заболеваний, в связи с чем режим изоляции значительно ужесточался.

Закрывались все предприятия, кроме обеспечивающих жизненные нужды населения. Почти полностью прекращалось авиа- и железнодорожное сообщение. Выходить из дома разрешалось лишь в случае крайней необходимости: в аптеку или в магазин за продуктами, да и то, от каждой семьи – по одному человеку, имея на руках документ, в котором значились цель выхода и время. Гулять можно было лишь раз в день, в течение часа и на расстоянии, не превышающем километр от места проживания. За нарушение правил полагался штраф.

–Какое пошлое лицемерие! – усмехнулся Норов.– Ведь все это было решено накануне, а они теперь пытаются задним числом свалить вину на население.

–Меня больше удивляет, что французы избрали себе в президенты законченного труса! – сказала Анна.– Еще в пятницу он соловьем заливался, наобещал с три короба, а провел выборы, настала пора закручивать гайки из-за эпидемии, и он тут же спрятался за спину этого своего попугая. Предоставил ему сообщать о неприятном.

Премьер-министр, несомненно, догадывался, что сходные чувства испытывает по отношению к нему немалое число зрителей и что подобное выступление не добавит ему популярности. На его высоком лбу проступала испарина, он не отрывал глаз от лежавшего перед ним листка с текстом и не решался смотреть в камеру, как это всегда делал президент, во время своих отрепетированных появлений.

–Как думаешь, у них в студии нет телесуфлера или ему просто стыдно? – спросила Анна.– Обманули людей, затащили на голосование, спровоцировали волну заболеваний, и их во всем и обвинили! Свинство! Хуже, чем у нас.

–Ну нет, не совсем,– возразил Норов.– Здесь они хотя бы готовы платить людям за то, чтобы они сидели дома. А нашему народу никто ни копейки не даст. В нашем правительстве какой-нибудь бойкий министр еще и наживется: наладит выпуск каких-нибудь бесполезных пилюль и начнет, пользуясь служебным положением, толкать их под видом панацеи.

–Можно еще китайские маски втридорога продавать, перчатки, тоже китайские, дезинфицирующие жидкости да мало ли… Постой! – спохватилась Анна с беспокойством. – Не сразу сообразила. Он говорит, что авиасообщение резко сокращается, я правильно поняла?

–Да, так.

–Но если самолеты не будут летать, как же я вернусь назад?!

Вопрос застал Норова врасплох.

– Какие-то рейсы обязательно сохранят. Не переживай раньше времени, – успокаивающе заметил он.– Никто не станет насильно тебя здесь удерживать.

Он поднялся с дивана и двинулся к кухне.

–Ты куда?

–Порежу себе сыра.

–Я все сделаю,– она вскочила.– Садись, я сейчас принесу.

–Я и сам справлюсь.

Она вышла следом за ним на кухню, взяла за руки и виновато заглянула в глаза.

–Ты обиделся, что я заговорила об отъезде? – тихо спросила она.– Не сердись! Ну, пожалуйста! Это совсем не потому, что я хочу улететь. Ты же знаешь! Я бы с радостью осталась! Просто… ну… ты понимаешь?

–Я ничуть не сержусь, тебе показалось.

Он избегал ее взгляда, и у нее на глазах сразу выступили слезы.

–Ну зачем ты так? Ну пожалуйста!..

–Все в порядке. Завтра же мы займемся твое отправкой домой.

Она расплакалась. Ее длинные руки беспомощно повисли, губы дрожали, подбородок прыгал.

–Ну вот! – всхлипывала она.– Ну как же так?! Ну зачем?! Я прилетела к тебе, а ты меня гонишь!

Ему стало стыдно. Он обнял ее и притянул к себе.

–Прости,– прошептал он ей на ухо.– Я лишь хотел сказать, что ты улетишь, как только захочешь. Прости.

–Я… никуда… не хочу… лететь!..– сквозь всхлипывания невнятно выговорила она, обжигая слезами ее щеку.– Я просто… ты же понимаешь!..

–Да,– ласково сказал он, гладя ее по волосам и спине.– Я все понимаю.

* * *

В английской школе в одном классе с Норовым училась девочка по имени Рада; последние два года перед выпуском они сидели за одним столом. Красивой Рада не была, в лучшем случае, симпатичной, но в ее круглом лице с темными глазами, в ладной, невысокой, рано сформировавшейся фигуре ощущалась женская притягательность. Она носила очки, ей шедшие, очень короткие юбки, училась хорошо и была одной из немногих в классе, кто читал книги. С одноклассниками она общалась мало, держалась особняком и на вопросы, обращенные к ней, порой отвечала невпопад. Манера разговора у нее была какая-то птичья: короткими, отрывистыми фразами, глядя на собеседника сбоку, чуть наклонив голову. Птичьей была и ее короткая подпрыгивающая походка.

Норову нравились необычные люди, и между ним и Радой завязалось подобие дружбы. Он особенно любил в ней ее доброту; она готова была отдать любую вещь, которую у нее просили. В классе ее считали странной, но в целом относились к ней с симпатией.

После школы Рада тоже поступила в университет, на романо-германскую филологию. Ее мать повторно вышла замуж и оставила ей двухкомнатную квартиру, в которой Рада жила одна, ни с кем не встречаясь. Еще в школе у нее был парень, старше ее на несколько лет, но потом он куда-то пропал.

После отъезда Лизы Норов, пьяный, порой забредал к ней: переночевать и с утра перехватить деньжат. Возвращаться нетрезвым домой означало нарываться на скандал с матерью. Сама Рада к спиртному не притрагивалась, но к его пьянству относилась терпимо; собственно, она ко всему относилась терпимо.

Он ночевал в гостиной, на диване, но однажды в конце сентября он проснулся в ее спальне, в одной с ней постели. Накануне он крепко напился у Леньки и не помнил, как он к ней попал. Было раннее утро, часа три, в спальне было темно и тихо; на окнах висели тяжелые плотные шторы, и свет от уличных фонарей не проникал внутрь. Норов еще не вполне протрезвел, но похмелье уже начиналось.

Он включил ночник и покосился на Раду, которая спала на боку, повернувшись к нему спиной. Он попытался вспомнить, было ли что-то между ними ночью? В памяти всплывала какая-то возня, его пьяные упорные попытки, но увенчались ли они успехом – он не был уверен.

Рада порывисто повернулась и тоже открыла глаза; без очков они смотрели подслеповато. Она моргнула, стыдливо натянула одеяло до подбородка, потом пошарила рукой под подушкой в поисках очков. Чувствовалось, что она не знает, как себя вести.

–Ты как? – коротко спросила она в своей птичьей манере.

–Нормально.

Ему тоже было неловко.

–Хочешь пива?

Он обрадовался, что она сразу догадалась о том, что ему нужно.

–Еще бы!

Она выбралась из постели и босиком, чуть подпрыгивая, побежала на кухню. На ней была шелковая розовая рубашка, совсем короткая, и, глядя ей вслед, Норов отметил про себя, что белья под рубашкой не наблюдалось. Ее ноги не были длинными, но тугими, хорошей формы. Рада принесла из холодильника бутылку пива и стакан. Норов сделал несколько глотков из горлышка.

–Хорошо,– кивнул он. – Спасибо. Откуда у тебя пиво, ты же не пьешь?

–Для тебя купила,– отрывисто пояснила Рада.– Увидела в магазине и взяла. Подумала, вдруг тебе захочется.

Бутылочное пиво в те годы было редкостью, когда его завозили в магазины, за ним выстраивались длиннющие очереди.

–Долго стояла?

Она пожала плечами.

–Час, может быть, полтора. Не очень.

–Ничего себе! Даже не представляю, за чем я бы мог столько выстоять!

–За пивом? – предположила она и смущенно хихикнула.

–Я бы, наверное, лучше взял огуречный лосьон.

–Гадость,– поморщилась она.

–Гадость,– подтвердил он. – Зато без очереди.

Он посмотрел на нее и вдруг прибавил без всякой связи:

–Выходи за меня замуж.

–Ты серьезно?

–Да.

–Хорошо. Можно. Почему бы и нет?

* * *

Когда Норов сообщил друзьям о своем намерении жениться на однокласснице, которую никто из них в глаза не видел, они ему не поверили. Ленька догадался первым.

–Ты Лизу наказать хочешь что ли? Совсем свихнулся? Да ты же себя накажешь, дурень! Как ты будешь с нелюбимой женщиной жить? Ты еще член дверью прищеми, чтоб Лизе досадить! Брось, Пашка, не дури, тормознись пока не поздно!

Сережа присоединился к Леньке, но Норов не слушал уговоров. Он пригласил их всех в субботу вечером к Раде – знакомиться.

Рада очень хотела понравиться ее друзьям, всю пятницу она прибиралась и готовила, даже накрасилась к встрече больше обычного. Ленька не пришел, были только Сережа и Коля. Сережа пробовал все, что предлагала Рада, ел немного, но вежливо хвалил ее стряпню и старательно поддерживал с ней беседу о книгах. Норов с Колей больше налегали на спиртное. Пьяный Коля в конце вечера заплакал.

–Что с вами? – испугалась Рада.– Вам плохо?

–Плохо! – ответил Коля, размазывая по лицу слезы.– Мне Лизу жалко!

Рада переменилась в лице. О своих отношениях с Лизой Норов по пьянке часто рассказывал ей, вплоть до той самой ночи, как оказался в ее постели. Обида нарывала в нем, тема была для него больной; теперь она была больной и для нее. Сережа бросил на Колю укоризненный взгляд, Норов только отмахнулся: неважно, переживет.

Уходя, Сережа не скрывал своего облегчения.

–Зато есть, где жить,– заметил он Норову, видимо, не зная, что еще сказать. – Буду к вам в гости заходить.

Колю Норов уговорил остаться, чтобы было с кем выпить с утра. Пил он теперь каждый день, деньги брал у Рады, которая, в свою очередь, просила их у матери.

* * *

Мать Рады, невысокая, грузная, круглолицая, с той же птичьей манерой, что и у дочери, несколько раз заезжала к ним, одна, без мужа, выпивала чашку чая и торопливо исчезала. Норова она знала со школы и смотрела на него с напряжением, будто не понимала, что он тут делает. Он и сам не очень понимал.

Приезжали знакомиться с ним и родственники Рады из деревни: бабушка и целая туча дядей и тетей с племянниками и племянницами. Бабушка, толстая, властная краснолицая старуха, рано овдовевшая, держала всю семью в ежовых рукавицах. У нее было большое хозяйство: коровы, свиньи, куры, овцы, огород, члены семьи им занималась. На смотрины они привезли целый воз продуктов: мясо, творог, картошку, соленья и, конечно, самогон. Норов набрался так, что с трудом держался на ногах.

Бабушке Норов совсем не понравился. Она прямо заявила Раде, что он – горький пьяница, и проку от него не будет. Рада ответила, что она его любит. Бабушка насупилась и после некоторого размышления мрачно заключила:

–Ладно уж, выходи, раз живешь с ним, куда тебе теперь деваться? Стыд-то все одно надо прикрыть, а то как потом? Главное, в квартире его не прописывай, – после не выгонишь!

У себя дома Норов не появлялся, – не хотел объясняться с матерью, и даже приглашение на свадьбу передал ей через сестру. Накануне свадьбы в дверь раздался звонок, Рада открыла: на пороге стояла мать Норова, насупленная и враждебная. Сухо поздоровавшись, она, не снимая длинного светлого плаща и туфель на высоких каблуках, мимо Рады простучала каблуками в гостиную, где Норов сидел у телевизора с бутылкой дешевого вина. Он был уже под шофе, но еще не пьян.

При виде матери он поднялся, несколько растерявшись. Мать посмотрела на него с отвращением.

–Вчера я три часа разговаривала по телефону с Лизой,– отчеканила она, не обращая на Раду ни малейшего внимания.– Сначала с ней, потом с ее родителями. Лиза не верила в твою измену. Она хотела прилететь, чтобы ты сам все ей объяснил, я ее отговорила. Сказала ей, что мой сын – подонок, и что ей лучше о нем забыть.

Норов вспыхнул, но промолчал.

Она презрительно оглядела его с ног до головы.

–Хорош, нечего сказать!– заключила он.– Влепила бы я тебе пощечину, да мараться не хочу. Тьфу!

Она развернулась и простучала каблуками к выходу.

* * *

Вечером на бледных щеках Анны появился румянец, глаза тревожно заблестели. Норов потрогал губами ее лоб, он показался ему очень горячим, – температура вновь поднялась. Она неохотно выпила чаю с медом, который он ей сделал, но ложиться отказалась наотрез.

–Можно я поеду с тобой? – попросила она. – Я не буду тебе мешать, честное слово! А Клотильде скажу, что не могу оставаться без тебя. Она поймет! Я просто посижу в машине, подожду, так мне будет спокойнее.

–Не выдумывай.

–Я не найду себе места до твоего возвращения!

–Ложись в постель, ты нездорова.

–Что мне там делать без тебя?

Она вдруг расстроилась.

–Это совсем неправильно! – повторяла она.– Ты будешь там, а я – здесь!

–Я же недолго, дурочка.

Он поцеловал ее в горячий висок и прибавил:

–Завтра непременно заедем в аптеку и купим каких-нибудь лекарств. Правда, я в них ничего не понимаю, но аптекарши, надеюсь, подскажут.

–До завтра пройдет! – заверила она.

–Ты уже говорила это вчера.

–Разве?

–И в пятницу.

–Но с утра же мне было лучше! Значит, я говорила правду.

* * *

Свадьба состоялась в конце октября в небольшом кафе, неподалеку от дома, в котором жила Рада. Мать Норова на ней не появилась. Ленька тоже не пришел, – не хотел ссориться с саратовскими евреями, для которых Норов теперь превратился в подлеца.

Из родственников и друзей Норова была лишь сестра с будущим мужем да Сережа с Колей. Со стороны Рады было человек двадцать пять родни, большинство приехало с бабушкой из деревни: все румяные, полнокровные, приземистые и круглолицые. Бурного веселья, обычного для свадеб и поддерживаемого плоскими шутками тамады, не было и в помине; все проходило, скорее, похоронно: натянуто, серьезно, неловко. Даже «горько» кричали не часто.

Норов вновь напился и, оставив Раду с ее родственниками, отправился провожать пьяного Батюшку, пообещав скоро вернуться. Возвратился он под утро, пьянее, чем уходил, и нашел ее одну, в гостиной, заплаканной.

–Зачем ты меня обижаешь? – спросила она тихо.

–Прости,– сказал он.– Я как-то выпал из времени и пространства. Спать хочу. У нас есть что-нибудь выпить?

–Ты не любишь меня?

Он не ответил, отыскал бутылку вина, налил стакан и выпил.

–Зачем же ты тогда на мне женился? – беспомощно спросила она.

Он посмотрел на нее тяжелым, мутным взглядом, увидел слезы в глазах и отвернулся.

–Зачем? – настаивала она.– Ведь ты сам предложил!

–Зря предложил,– криво усмехнулся он.

Через три недели, в течение которых он ни дня не был трезвым, он ушел от нее. Она его не удерживала, должно быть, тоже устала от него.

* * *

Клотильда опоздала на полчаса, что было вполне по-французски, Норов бы удивился, если бы она приехала вовремя. Он ждал ее в темноте, на пустой стоянке с приглушенными фарами. Когда она подъехала, он вышел из машины, она тоже выскочила к нему.

–Поль, извини, я, кажется, немного задержалась! Понимаешь…

–Все в порядке, – прервал он.– Поехали, не будем терять времени.

Автомобиль Норова они оставили на стоянке, отправившись на БМВ Клотильды. Клотильда нервничала; включив дальний свет, она напряженно вглядывалась в темноту и молчала.

–Дома все в порядке?– спросил Норов, желая ее отвлечь.– Даниэль не спрашивал, куда ты отправляешься?

–Я сказала ему, что звонила мама и просила меня приехать.

–Он не захочет проверить?

–Мама найдет, что сказать, я ее предупредила. На нее можно положиться.

Вдали показались огоньки фар, навстречу им кто-то ехал.

–Поль, я непрерывно думаю о том, кто убил Жерома! – эмоционально выговорила Клотильда.

–Дальний свет, извини,– перебил Норов.

–Что?

–Выключи дальний свет, ты слепишь встречного водителя.

–Ой! – спохватилась она.– Merde! А, ладно, он уже проехал! Pardon! Так вот, я, кажется, поняла, кто это!

–Кто?

–Тот русский. Владимир!

–Почему он?

–Это он звонил Жерому! Он его вызвал!

–Ты сказала, что не слышала, кто звонил.

–Не слышала, но пришла к такому выводу логическим путем. Подумай сам: к кому еще Жером мог уехать в субботу вечером, прямо со свидания, оставив меня одну? Ты же видел Жерома; он всегда делал только то, что хотел! Но Владимир был для него очень важным клиентом, Жером тратил на него все свое время: ходил с ним в рестораны, показывал окрестности. Он ни для кого так не старался. Жером очень хотел продать ему Паниссо.

–То, что у них была встреча, еще не доказывает, что Брыкин его убил.

–Брикин? – повторила она, спотыкаясь на первом слоге и делая ударение на второй.

–Это его фамилия.

–А, понятно. Доказывает!

–Каким образом?

–Больше некому!

–Да, это сильный аргумент. Непоколебимая французская логика.

–Поль, это не французское убийство! Французы так не убивают!

–Французы во Франции составляют национальное меньшинство. Есть еще арабы. Я слышал, у Жерома были с ними разногласия…

–Зачем ты повторяешь глупости, которые твердит Даниэль! Ты же умный человек! Арабы с ним судились, они надеялись получить с него деньги, зачем им его убивать? Это Владимир! Так зверски мог убить только русский!

–Ничего, что я тоже русский?

–Прости, я совсем забыла! Я не хочу сказать ничего оскорбительного для тебя, но…

–Можешь считать, что я польщен.

–Либо он убил его сам, либо подослал убийц! Вызвал Жерома, тот поехал один… и они его… – голос ее дрогнул, на глазах вновь показались слезы.– Господи, бедный Жером! Ну почему я не поехала с ним?!..

–Возможно, в этом случае ты бы не ехала сейчас со мной.

–Нет! Я бы спасла его!

Норов помолчал.

–Я знал о том, что они должны были встретиться,– проговорил он наконец.

От неожиданности она, оторвавшись от дороги, бросила на него взгляд; машина вильнула.

–Осторожнее! – пробормотал Норов, выправляя руль.

–Знал?! Знал, и ничего мне не сказал?!

–Смотри на дорогу, спасибо. Брыкин мне звонил перед встречей, просил приехать, чтобы помочь ему с переводом в разговоре с Жеромом.

–Ты там был?!

–На дорогу, Кло, пожалуйста, или дай я сяду за руль. Когда едешь в темноте со скоростью под сто, лучше смотреть на дорогу. Я приехал слишком поздно, когда Жером был уже мертв. Брыкина на месте не оказалось.

–Все ясно! Это он! Я же говорила тебе, что это он! Он убил его и сбежал! Надо сообщить в полицию! Какие тебе еще нужны доказательства? Он звонил тебе потом? Что он говорил? Как он объяснил свое отсутствие?

–Он не звонил.

–Нет? Нет?! Вообще не звонил?! А сам ты ему звонил?

–Пытался несколько раз. Он не ответил.

–Вот видишь!! Видишь! Это он! Мы обязаны сообщить в полицию!

–Постой, ты еще не все знаешь. Есть одно важное обстоятельство: Брыкин обнаружил, что Жером его обманул, продал ему Паниссо гораздо дороже настоящей цены. И шансов вернуть деньги у него было немного, в отличие от арабов.

–Серьезно? Что ж, это похоже на Жерома! А за сколько он продал ему Паниссо? Я просто не в курсе.

–За два с половиной миллиона. Из них пятьсот тысяч Жером получил наличными…

Как ни расстроена была Клотильда, она не сумела сдержать изумления.

–О-ля-ля! – вырвалось у нее.– Подумать только! Он не говорил мне… Только загадочно намекал, что сделка – очень выгодная. Теперь мне понятно, почему он так его обхаживал… Он был страшно доволен собой… бедный мальчик! Но теперь все окончательно встает на свои места! Они поссорились из-за денег, Жером отказался их возвращать, и Владимир зверски убил его! Негодяй!

–Возможно, но…

–Ты еще сомневаешься?! Почему?

–Понимаешь, Брыкин – депутат нашего парламента, важный человек, можно сказать, политик.. То есть, он, конечно, вор, обманщик и прохвост, но он не гангстер. Он не орудует битой, это за него, если нужно, делают другие. Заказать убийство он мог, но убивать самому?… Да еще в чужой стране! Не думаю…

–Значит, он заказал! Нашел русскую мафию и заказал!

–Какую русскую мафию?

–Откуда я знаю! Всем известно, что во Франции есть русская мафия.

–Спасибо, что сказала, теперь и я буду знать. Так или иначе, но Брыкин не был с нею связан.

–Откуда ты знаешь?

–Потому что он просил меня найти нужных людей в криминальном мире.

–Тебя?! Почему тебя? У тебя есть такие знакомые?

Она так испугалась, что оборвала себя на полуфразе.

–Поль, я могу тебе доверять? – побледнев, спросила она после паузы уже другим тоном.– Я имею в виду… ну, ты понимаешь?…

Норов усмехнулся.

–Поехали назад.

–Почему?!

–Мы с тобой собираемся проникнуть в чужой дом и уничтожить улики. Это, между прочим, – уголовное преступление. Зачем тебе идти на такое с членом русской мафии, человеком, которому ты не доверяешь? Найди кого-нибудь надежнее: Даниэля, маму, папу, Жана-Франсуа, да хоть мадам Ру… Они все – французы, не русские, проверенные люди, на них можно положиться.

–Прости, Поль! – воскликнула Клотильда с искренним раскаянием.– Я иногда сначала говорю, потом думаю, со мной бывает! Свинство с моей стороны! Ты согласился мне помочь, а я!… Просто ты начал защищать этого Владимира…

–Я не защищаю его, всего лишь стараюсь учесть и другие возможности.

–Но какие? Если не он, то кто?

–Ты говорила, что вчера за вами кто-то следил. Мог это быть Даниэль?

–Даниэль убил Жерома?! Да ты что, Поль! Это невозможно! Он трус!

Норов про себя усмехнулся той категоричности, с которой она высказывалась о муже.

–Но он ревнив, – заметил он, пряча улыбку.

–Поль, он не тот человек, чтобы совершить убийство! Уж я–то знаю! Ты представить не можешь, как он боится крови! В прошлом году Мелисса упала с велосипеда, сильно разбила коленку, от вида крови ему стало плохо! Он едва не упал в обморок!

–Ты уверена, что он не мог следить за вами?

–Не мог!

–Почему?

–Если бы он знал про нас с Жеромом, то обязательно выложил бы это! Устроил бы скандал, разрыдался, побежал бы жаловаться папе! Он ни за что не удержался бы! Говорю тебе, у него немужской характер!

В ее в сумке на заднем сиденье зазвонил телефон.

–Достать? – спросил Норов.

–Не надо,– поморщилась она.– Это наверняка он, кто же еще? Не хочу сейчас с ним разговаривать. Перезвоню сама, когда мы все закончим.

* * *

Среди молодых евреев, уехавших в Израиль из Саратова, было немало друзей Леньки, он переписывался с ними и созванивался. С их слов Ленька несколько раз пытался рассказать Норову, что творилось с Лизой при известии о его женитьбе, Норов не мог слушать. Он и без того чувствовал себя преступником, совершившим страшное, непоправимое зло, причем, без цели и смысла.

Уйдя от Рады, он не вернулся домой, а поселился в общежитии, в комнате Коли, где имелась свободная койка. Пил он теперь беспробудно, с утра и до вечера. В университете он не появлялся. Повышенной стипендии, которую он все еще получал, сдав по инерции на «отлично» летнюю сессию, ему хватало в лучшем случае на неделю, он начал пропивать книги.

В отсутствие матери он прокрадывался домой, брал книги из своей комнаты и относил их к магазину «Букинист», где всегда торчали скупавшие их спекулянты. Книги в ту пору стоили дорого; беда, однако, заключалась в том, что ценных экземпляров среди собственных книг Норова было совсем немного. Вскоре он принялся таскать их из большой материнской библиотеки. Но, чтобы мать не хватилась, он старался делать это не слишком часто и занимал деньги у знакомых.

Пил он что придется: дешевый отвратительный портвейн, с густым красным осадком, от которого его часто рвало; кислое столовое вино, медицинский спирт, который, как и самогон, продавали из-под полы и который он разбавлял водой. Пару раз доходило и до лосьона, о котором он еще недавно отзывался с таким презрением. Ленька и Сережа его теперь избегали.

Весь ноябрь он пил с Колей к большому неудовольствию двух колиных соседей. Видимо, кто-то из них стукнул коменданту, и та запретила пускать Норова в общежитие. Он залезал через окно, которое Батюшка открывал ему в туалете на первом этаже.

Довольно быстро выяснилась разница в их с Колей отношении к пьянству. Для Коли оно было несчастьем, болезнью, падением; для Норова – лекарством, дающим забвением, пусть и временное. Коля не хотел пить, но не мог удержаться; Норов хотел пить и, хотя страшно болел с похмелья, бросать не собирался.

Коля не раз предлагал ему съездить в какую-то Подстепановку, дальнюю деревню, к святому источнику, помолиться там «Неупиваемой Чаше» – чудотворной иконе Божьей Матери, потом вместе отстоять литургию, исповедаться и причаститься. Коля верил, что это поможет, но Норова подобная затея совсем не привлекала, к тому же она требовала слишком много усилий. В конце концов, Коля поехал один.

Вернувшись на следующий день, он застал Норова пьяным, с бутылкой портвейна, которую тот с несвойственным алкоголикам великодушием оставил для друга. Но Коля пить отказался.

–Батюшка, у которого я исповедался, велел, чтобы я с тобой расстался, – сообщил он, избегая смотреть в глаза Норову. – Сказал: «Ты его не спасешь, а себя погубишь».

Норов, выслушал, кивнул и, поднявшись с кровати, на которой лежал одетый, молча принялся собирать свои нехитрые пожитки.

–Бутылку тебе оставить? – деловито спросил он.

–Не надо,– ответил Коля.– Я больше не буду пить!

–А я буду,– сказал Норов.

И ушел.

* * *

Дорога, петляя, начала подниматься в гору, Клотильда сбросила скорость. По обеим сторонам шел высокий лес; уже совсем стемнело, но звезды светили ярко, и небо было чистым, черно-синим.

–Вот там, справа живет сосед, который присматривает за шале, – сказала Клотильда, когда они проезжали покрытую щебнем дорожку, ответвлявшуюся от узкого шоссе.– Такой пожилой месье, его дом дальше, видишь огоньки? Я с ним однажды случайно столкнулась. Он зашел, когда мы с Жеромом были в шале, я так перепугалась! Но Жером – молодец, не растерялся. Сказал ему, что я собираюсь купить этот дом и приехала его посмотреть. Тот поверил, сразу ретировался, не стал мешать. Жером вообще был очень находчивый,– она вздохнула.– Ну все, можно сказать, приехали! После этого поворота недалеко, минут пять.

Представление о времени у Клотильды было довольно приблизительным; ехать пришлось вдвое дольше.

Двухэтажное шале стояло на ровном небольшом плато, в глубине леса, среди вековых хвойных деревьев. За ним узкое шоссе заканчивалось и начинался заповедник. Клотильда свернула к дому.

–Притормози! – вдруг быстро скомандовал Норов.– Выключи фары!

–Что случилось? – испуганно спросила Клотильда, резко нажимая тормоза.

Обоих качнуло вперед.

–Выключи фары,– повторил Норов.

Она повиновалась. Они стояли метрах в тридцати от дома.

–Там кто-то есть, видишь?

Из дальнего окна на землю падал приглушенный свет, другие окна оставались темными. Клотильда испугалась еще больше.

–Кто это может быть?

–Мог зайти старик, который присматривает за домом?

–Н-не знаю… Наверное… Но свет горит в бюро. Что ему там делать?

–Пойдем, выясним,– сказал Норов, открывая дверь.

–Поль, постой! Я боюсь!

–Чего?

–А вдруг это – убийца? Вдруг он и нас убьет?!

–Зачем?

–Откуда я знаю!

–Ладно, оставайся в машине, жди меня.

–Погоди! – воскликнула Клотильда, хватая его за куртку.– А если с тобой что-то случится?

–Скажешь Анне, что я в степи замерз.

–Что-что сказать? – По ее испуганному лицу было видно, что она ничего не понимает.– Что ты сделал? Замерз?

–Это из русской песни. Неважно. Не беспокойся, Кло, все, что со мной могло случиться, уже случилось.

Перед тем, как закрыть за собой дверцу, он обернулся и губами послал ей воздушный поцелуй:

–Trois fois, a la russe.

* * *

Жизнь пьяницы до отвращения однообразна: запойный человек живет от стакана – к стакану, и все, что происходит в промежутке, воспринимается им как досадная муть.

Спроси в ту пору у Норова, где он ночевал на прошлой неделе, вряд ли бы он вспомнил; это могла быть чужая дача, на которую он тайком пробрался, подъезд в многоэтажке, чья-то комната с продавленной скрипучей раскладушкой. Ему было безразлично; он то пил, то болел с похмелья, то искал деньги на вино.

Новый год он встречал в коммуналке, в тесной каморке, метра четыре в длину и два – в ширину, с двумя случайными собутыльниками: старой, высохшей крикливой алкоголичкой и ее шамкающим, небритым, грязным другом, у которого беспрерывно текло из носа. Похоже, он был бомжом, подобранным алкоголичкой где-то на улице; она помыкала им, как рабом. Ее сын сидел за кражу; она и сама оттянула срок; на ее больших обветренных руках с опухшими в суставах ревматическими пальцами были синие некрасивые наколки. Норов познакомился с ними у магазина, несколько часов назад. У него было немного денег, у них имелось куда пойти, кое-какая закуска и полбанки выдохшегося пива.

Мебели в комнате практически не было, зато имелся старый черно-белый телевизор. Все трое сидели за низким небольшим грязным столом, алкоголичка – на колченогом табурете, а Норов с бомжом – на ящиках, покрытых газетой; пили дрянной самогон, закусывали дешевыми рыбными консервами и вареной картошкой с черствым хлебом и смотрели развлекательную новогоднюю передачу по первому каналу. Нарядные звезды эстрады чокались шампанским, пели песни и радовались жизни.

Алкоголичка громко отпускала непристойные шутки и сама же первая отрывисто над ними хохотала. Она много курила, часто и надсадно кашляла. Бомж ей поддакивал и хихикал. Норова это мало касалось, тем более что на улице стоял мороз за двадцать, а идти ему было совершенно некуда.

В начале первого он уже вырубился на тощем грязном вонючем матрасе у стены, постелив под голову куртку. Утром алкоголичка его спросила:

–С кем ты там всю дорогу разговариваешь?

–Ни с кем. Тебе послышалось.

–Ни с кем! – передразнила она.– Лежит, бля, и бормочет: «Лиза, Лиза!». Какая, на х.., Лиза?

Пьяный он действительно разговаривал с Лизой вслух, эта привычка появилась у него недавно и сделалась потребностью.

–Лиза, – тихо звал он.– Я не прошу тебя о прощении, оно все равно невозможно. Но вдруг тебе станет легче от того, что мне больно? Мне больно, Лиза, больно так, что трудно дышать, и это не проходит. Я знаю, тебе плохо, и мне еще хуже, оттого, что тебе плохо. Я не хочу, чтобы ты страдала! Я хотел этого, да… я был негодяем… Я и сейчас негодяй, ведь я не могу исправить сделанного. Я не знаю, что сделать, чтобы ты не страдала. Уйти? Тебе станет легче, если я уйду навсегда, Лиза? Я уйду, Лиза. Я и сам хочу уйти. Я еще потерплю немного и уйду…

* * *

У входа в шале, ближе к кустам прятался небольшой светлый «пежо» с номерами другого региона. В машине никого не было, и Норов, бросив на него беглый взгляд, осторожно двинулся вдоль стены к освещенному окну. Вокруг дома была уложена деревянная платформа, но Норов, чтобы не шуметь, на наступал на нее.

Месье, приглядывавший за домом, видимо не затруднял себя частой стрижкой травы, она успела подрасти и была влажной от вечерней росы. Кроссовки Норова сразу промокли, как и джинсы внизу.

–Поль! – услышал он за спиной напряженный приглушенный оклик.– Постой!

Он обернулся. Клотильда спешила к нему по дорожке.

–Я с тобой! – взволнованным шепотом сообщила она.

–Зачем?

–Я не могу оставить тебя одного! – горячо выпалила она.

Ее глаза в темноте блестели.

–Храбрая девочка! – с улыбкой кивнул Норов.

–Так раньше говорил мне папа. Ой, я совсем промочила ноги!

Она с сожалением взглянула на свои туфли и взобралась на деревянную платформу.

–Только тише!– предостерег Норов.

–Я – тихо! – пообещала Клотильда.

Но едва они тронулись дальше, как ее каблуки предательски стукнули по доскам. Норов за руку живо стащил ее с платформы вниз, в траву. Они сделали еще шаг вперед, и тут у нее зазвонил телефон. Клотильда от неожиданности вздрогнула, охнула и схватилась за сердце.

–Черт! – по-русски выругался Норов.

–Я сейчас его выключу!… Zut! Да куда же он подевался ?!..

Она судорожно рылась в сумке. Телефон продолжал звонить. Свет в доме погас.

–Сейчас, сейчас! – бормотала Клотильда, выуживая то компактную пудру, то портсигар.– Вот дерьмо!

–У тебя случайно там нет шумовой гранаты?

–Нет! Зачем?

–Ну, по крайней мере, не взорвется.

Наконец, Клотильде повезло; она выхватила телефон, нажала кнопку, и звонок прекратился.

–Все! – торжествующим шепотом объявила она Норову.– Я его совсем отключила!

–Здорово!– похвалил он.

С минуту они неподвижно стояли в темноте

–Извини, Поль, я не нарочно! – виновато прошептала она.

–Интересно, французы хоть что-нибудь умеют делать тихо?

–Я больше не буду! Может быть, нас не услышали?

–Конечно, нет. Гранату-то мы не взрывали.

До них доносились отрывистые крики птиц, где-то рядом стрекотали сверчки, изредка раздавались короткие ночные шорохи. Наконец свет вновь зажегся, вероятно, тот, кто был в доме, успокоился. Они еще чуть подождали и, крадучись, тронулись дальше.

И вдруг с противоположной стороны, с крыльца, донеслись быстрые удалявшиеся шаги. Человек убегал.

–Уходит! – крикнул Норов, бросаясь к крыльцу.

Едва различимая в темноте фигура, кажется, в спортивном костюме с капюшоном метнулась к «пежо»; дверь открылась и тут же захлопнулась, раздался шум включенного двигателя, одновременно зажглись фары. Теперь силуэт водителя стал четче, но капюшон на голове мешал рассмотреть лицо. Норов прыгнул вперед, успел даже хлопнуть рукой по заднему бамперу, но автомобиль рванулся с места, набирая скорость, пролетел короткую дорожку, отделявшую дом от шоссе, едва не задев машину Норова, выскочил, еще прибавил газу и скрылся.

–Зараза! Он нас обманул! – с досадой бросил Норов подоспевшей Клотильде.– Каналья! Специально снова зажег свет в доме, чтобы нас отвлечь, а сам выскочил с другой стороны!

–Ты его видел? Видел? – возбужденно спрашивала Клотильда. – Я не разглядела! Это он? Это был Владимир?

–Нет… не он…

–Точно? Ты уверен? – Клотильда в темноте попыталась заглянуть ему в лицо.

Норов не ответил.

–Но кто же тогда?

–Не знаю, – сказал Норов.

Но это была неправда. Он узнал непрошеного гостя, во всяком случае, ему показалось, что узнал. Значит, убийцей все-таки был… Или все-таки, нет?… Кит, я ни черта не понимаю!..

* * *

Зимнюю сессию Норов не стал сдавать; просто не появился ни на зачетах, ни на экзаменах. В самом конце января, когда на занесенных снегом улицах города трещали морозы под тридцать и ветер обжигал лицо, Норов в продовольственном магазине днем познакомился с опустившимся скверно одетым невысоким парнем. Ему было лет тридцать, звали его Витек и он искал собутыльника.

Сгоношившись, они вытряхнули из карманов всю наличность, включая мелочь, и нашкрябали на бутылку горькой имбирной настойки. Норов предлагал распить ее прямо тут же у магазина, из горлышка, однако Витек настаивал, что сделать это надо не на собачьем холоде, а «по-людски» в тепле, тем более что жил Витек неподалеку, в коммуналке, на четвертом этаже.

Они отправились к нему домой, но когда добрались, выяснилось, что Витек, уходя, ключ не захватил, понадеявшись на соседей, а те, как назло, куда-то свалили, заперев дверь. Большая форточка на кухне была, однако, приоткрыта; видно, там проветривали и забыли закрыть. Норов решил через нее пробраться в квартиру и открыть дверь изнутри. Затея была глупая, Витек опасливо предостерег, что можно долбануться так, что мало не покажется. Норов знал это и без него; он снял куртку, отдал ее Витьку, и, оставшись в джемпере и лыжной шапке, полез.

Чтобы попасть из окна подъезда к окну кухни, нужно было пройти по узкому выступу на стене между подоконниками. Стараясь не смотреть вниз, цепляясь одной рукой за стенной выступ и вытягивая другую к кухонному проему, Норов, прижимаясь к стене, сделал шаг, дотянулся до шершавого угла в проеме, нащупал его пальцами, зацепился насколько мог и отпустил руку, которой держался. Ему нужно было миновать не больше полуметра; он двинулся, и поскользнулся на обледенелом выступе. Он сорвался вниз, грохнулся на лед тротуара, ударился головой и потерял сознание.

Когда он пришел в себя от острой боли, пронизывающей все тело, дышать было почти невозможно, перед глазами расползался бело-кровавый туман, голова разламывалась и гудела. Он упал набок, подставив руку, и левое предплечье вылетело из сустава, кость, прорвав кожу и джемпер, торчала наружу. Брюки были разорваны, в прорехе штанины виднелась окровавленная нога. Вокруг него уже собралась толпа, вызвали скорую помощь.

Витек сидел на корточках возле Норова.

–Ты как, братан? – с испугом спрашивал он.– Жив, нет?

–Нормально, братан!– насмешливо ответил за Норова кто-то из толпы.– Гроб готовь!

Приехала машина «скорой». Молоденькая докторша, отогнав Витька, склонилась над Норовым.

–Слышишь меня? Говорить можешь? Ноги чувствуешь?

–Да прям! – отозвалась пожилая бывалая медсестра, разглядывая Норова.– Какие ему ноги, с четвертого этажа сверзился! Ниче, чай, не чувствует! Позвоночник, поди, сломан, ребра тоже.

Она обернулась к Витьку и скомандовала:

–Ты, что ль, с ним был? Иди со мной за носилками, че стоишь!

Витек и еще один мужик из толпы под ее руководством погрузили Норова на носилки и донесли до машины. В дежурной больнице его не хотели принимать, свободных мест не было. Некоторое время пожилая медсестра препиралась с молодой неприветливой коллегой в приемном покое о том, как поступать с Норовым дальше. Та настаивала, чтобы его везли в другую больницу, а пожилая медсестра не хотела:

–Че его с места на место таскать? – сердито говорила она. – Только время терять!

Молоденькая докторша несколько раз пыталась вступить в их дискуссию, но ее мнение никого не интересовало. Общий язык медсестры так и не нашли, и пожилая, рассердившись и потеряв терпение, сообщила, что ей вообще-то все это на хер не нужно, им с докторшей пора по другим вызовам ехать, а они тут с Норовым пускай сами разбираются. Хоть в морг его тащат, хоть на помойку выкидывают, им с докторшей нас…ь, они свое дело сделали.

После чего они действительно отбыли, переложив с помощью водителя Норова на каталку и предоставив попечению персонала больницы. Дело было в субботу, ближе к вечеру, заниматься Норовым было решительно некому. Медсестра в приемном покое, спустя некоторое время, все-таки вызвала врача, тот, бегло осмотрев Норова, поймал двух больных и велел им спустить каталку с Норовым на лифте в плохо освещенный подвал. Там его и оставили.

В подвале было тихо, лишь изредка, дробно стуча лапами, пробегали крысы да слышалось журчание воды в широких почерневших трубах, тянувшихся вдоль стен. На каталке рядом с Норовым неподвижно и молча лежал человек, накрытый с головой мятой и несвежей больничной простыней. Похоже, он был уже мертв. У стены, прямо возле трубы на полу валялся большой черный пластиковый мешок, в котором угадывались контуры человеческого тела, скорее всего, это был еще один труп, который предстояло перенести в морг и который почему-то бросили здесь.

В этом подвале, в полутьме, в компании двух мертвецов, Норов провел часа полтора, порой вытряхиваясь на несколько минут и вновь приходя в себя от боли, накатывавшей волнами. Он пребывал в том состоянии между жизнью и небытием, когда каждое мгновенье мучительно тянется и кажется вечностью, и вместе с тем весь этот бесконечный промежуток потом полностью выпадает из памяти, будто его не было вовсе.

Время шло, тело распухало от пульсирующей боли, а никто в подвале не появлялся. Норов с трудом поднялся на ноги, держась за стену, добрел до лифта, наугад вышел на третьем этаже и попал в мужское урологическое отделение. Он, пошатываясь, потащился по длинному коридору вдоль палат.

Отделение было переполнено. Полуодетые мужчины, в основном, пожилые, с катетерами и трубками лежали и сидели в палатах с открытыми дверями и в коридоре; повсюду видны были банки с мочой, вонь стояла невообразимая. Никто не обращал на Норова внимания. Медленно продвигаясь, он добрался до процедурной, открыл дверь и увидел молодого доктора, который сидел у стола для анализов напротив смазливой медсестры. Они пили чай из граненых стаканов и ели бутерброды с бледной колбасой, из которой доктор скальпелем вырезал жир и складывал на лист бумаги, чтобы после выбросить.

Доктор рассказывал медсестре что-то смешное, но когда Норов вошел, окровавленный, грязный, придерживая одной рукой другую, перебитую, из рукава которой жутковато торчала кость, доктор замолчал, и оба уставились на Норова в недоумении.

–Молодой человек, вы что здесь делаете? – строго вопросила Норова медсестра.

–Прошу прощения за беспокойство,– прохрипел Норов, с трудом ворочая языком в пересохшем рту.– Скажите, пожалуйста, мать вашу, как мне обратить на себя ваше долбанное внимание?

И он, почти теряя сознание, рухнул на кушетку рядом с оторопелым доктором, наваливаясь на него и пачкая кровью его белый халат.

* * *

Клотильда перегнала свой БМВ ближе к дому, достала из багажника большую сумку и поспешила на второй этаж, в спальню. Норов тем временем занялся в доме осмотром салона, объединенного с кухней. Ничего примечательного тут не было: два широких удобных кожаных дивана зеленого цвета, разделенных низким деревянным столом, такое же кресло сбоку; торшер, большой телевизор на тумбочке, антикварный комод со множеством мелких ящиков; книжные полки с книгами на английском; пара устрашающих индейских масок с вытянутыми толстыми губами, несколько статуэток. На стенах висели репродукции картин в рамах и фотографии; на полу стояла раскрашенная гипсовая статуя борзой собаки в натуральную величину.

Кухня была с хорошей плитой и вместительным холодильником, довольно дорогой,– как часто у англичан. Впрочем, весь дом отличался добротностью и удобством. В нем ощущалась солидность, без французских изысков, маскирующих изъяны и недоделки. Ничего интересного Норов не обнаружил и перешел в маленькое бюро, расположенное сразу за салоном.

Оно было тесным, канцелярски-бесцветным, скорее, рабочее место, чем кабинет. У стены стоял дешевый офисный письменный стол, перед ним – узкое матерчатое кресло на колесиках, на стенах – несколько подвесных полок с папками. Картину довершал допотопный компьютер с запылившимся монитором. Подобных гробов Норов не видал лет уже десять. Должно быть, владельцам шале было жаль его выбрасывать, а найти ему полезное применение было нелегко. Норов сел в кресло и включил компьютер.

Вряд ли Камарк пользовался этим хламом. У него, помнится, был «айфон», несомненно, имелся и «айпэд». Грузился гроб целую вечность, наконец экран установился. К интернету он не был подключен, но кое-какие файлы на нем оставались. Некоторые были названы по месяцам на английском, с указанием года, другие обозначались лишь цифрами и заглавными буквами, – видимо, счета и прочие хозяйственные документы. Все они относились к прошлому времени, в текущем году записи не велись.

Норов опасался, что необходимо будет ввести пароль, который он не знал и вряд ли сумел бы подобрать, но никаких секретов тут не существовало; все открывалось сразу, достаточно было навести курсор и нажать клавишу. Норов наугад заглянул в несколько файлов, – ничего интересного. Неужели кто-то проник сюда ради знакомства с чужими счетами за воду и электричество? Да нет! Искали что-то другое.

Осмотр полупустых полок с несколькими папками занял у Норова не больше пяти минут. Что же тут понадобилось ночному гостю?

* * *

У Норова был перелом левой руки, двух ребер, легкое сотрясение мозга, множественные ушибы и ссадины, но позвоночник остался цел, – ему повезло. Врачи никак не могли поверить, что он свалился с четвертого этажа,– обычно падения с такой высоты заканчиваются куда более тяжелыми травмами, а то и смертью.

Руку Норову закатали в гипс, наложили шов на ноге, надели на грудь тесный бандаж, и положили в отделении хирургии в коридоре, возле стены, на каталке.

Боль в разбитом теле не покидала ни на минуту, особенно мучительной она становилась ночью. Единственным средством, выдаваемым в больнице, была таблетка анальгина, но и ее нужно было выпрашивать у медсестер. Норов не спал ночами; он лежал на спине, стиснув зубы, чтобы не стонать. Глаза он старался не закрывать, иначе наступала темнота, в которой вспыхивали красные точки, и ему казалось, что огромные черные кубы с острыми углами стремительно валятся на него со всех сторон. Он терпел, сколько мог, а когда становилось совсем невмоготу, сползал с каталки, хромая, делал несколько неверных шагов назад и вперед. Так он провел все выходные и понедельник.

Во вторник к нему примчалась сестра,– она узнала о том, что он попал в больницу от кого-то из знакомых врачей. К тому времени она уже закончила институт и проходила ординатуру. Катя была невысокой, большеглазой очень симпатичной девушкой, с длинными темными волосами. В отличие от Норова, она была склонна к полноте; ямочки на щеках придавали ее милому, почти красивому лицу нечто детское, трогательное. Увидев его на каталке, в гипсе с черными полукружьями синяков вокруг глаз, она расплакалась.

–Господи, Паша, что же ты с собой делаешь?! – восклицала она.– Ты же мог разбиться насмерть!

–Бесполезно! – мрачно ответил Норов.– Слишком много у меня долгов.

Сестра сама осмотрела его, потом отправилась к лечащему врачу и долго с ним совещалась.

–Что тебе принести? – спросила она уходя.

–Одежду, – сказал Норов.– Моя вся грязная и изорванная. И портвейн. Но можно и спирт, тебе, наверное, спирт легче достать.

–Надеюсь, это шутка,– холодно парировала Катя.

–Ты сейчас похожа на маму,– недовольно буркнул Норов.

–А ты – на папу!

–Можно подумать, ты его видела!

–Нет, но ничего хорошего я о нем от мамы не слышала.

На следующий день рано утром она явилась со своим молодым человеком, тоже врачом, который тащил собранный ею для Норова чемодан с чистым бельем, книгами, продуктами и прочими вещами, необходимыми в больнице. Катя и ее парень сумели договориться, чтобы Норова перевели в палату на шесть человек,– по больничным меркам это было совсем неплохо. Кроме того, по их просьбе, ему стали колоть обезболивающее, и он смог наконец заснуть.

Трое суток, проведенные в боли и бессоннице, однако, вышибли похмелье, которое обычно протекало у него так тяжело, что он, еще пьяный, ждал его приближения, прислушиваясь к симптомам. Впервые за последние месяцы он мог трезво о чем-то размышлять.

Еще полгода назад, Кит, у тебя была Лиза, университет, дом и будущее. Тебя хвалили преподаватели, впереди маячила аспирантура. И вот ты, уже бездомный спивающийся бродяга, переломанный и разбитый, никому не нужный, валяешься на больничной койке. Поразительно, как мало времени тебе понадобилось, чтобы дойти до самого дна! Да, я способный. У тебя нет чувства меры, ты не умеешь останавливаться. Я уже слышал это от мамы, скажи мне что-нибудь новое. Это ты мне скажи: что ты намерен делать дальше? Безразлично, лишь бы не вспоминать, воспоминания невыносимы! Значит, опять пить? Только не это! Я уже просто не могу так дальше! Уж лучше сдохнуть! Ну так сдохни, Кит. Господи, Лиза!..

* * *

Пока Норов возился в бюро, сверху время от времени доносился короткий быстрый стук каблуков, затем все стихало. Это Клотильда металась по спальне, собирая вещи. Норов поднялся к ней.

–Тук-тук,– сказал он, входя.– Тебе помочь?

Спальня была небольшой, но продуманной и удобной, со встроенным гардеробом и примыкавшей к ней ванной комнатой, – и тут чувствовалась английская домовитость. Над солидной широкой кроватью к потолку крепился вентилятор с большими лопастями, – никаких кондиционеров в английском доме.

Постельного белья на кровати не было, – она была накрыта пледом, и подушки лежали без наволочек. Нижние ящики комода были выдвинуты и зияли пустотой. Клотильда сидела на корточках возле постели, что-то перекладывая из чемодана на полу в привезенную с собой большую сумку. Узкая юбка высоко задралась, открывая стройные ноги в черных колготках.

–Красиво,– сказал Норов.

Она подняла голову, поймала его взгляд, чуть смущенно улыбнулась и одернула юбку.

–Заканчиваю,– деловито сообщила она.– Я хранила свои вещи в этом чемодане, под кроватью, чтобы их не обнаружил месье, который присматривает за домом, вернее, его жена, она тут изредка убирает. Во всяком случае, считается, что она это делает, хотя следов ее усилий я как-то не наблюдала; сама тут прибиралась после каждого нашего визита. Под кровать она вообще не заглядывает, пыль тут просто вековая. Я складывала все, что нам нужно, в чемодан, а потом опять доставала. Кое-какую мелочь я держала в ящиках, она не обращала на нее внимания.

–Находчиво,– похвалил Норов.

–О, я бываю порой очень сообразительной!

Она уложила в сумку еще два банных полотенца и попыталась закрыть молнию, но у нее не получилось. Она принялась нетерпеливо дергать замок, Норов присел рядом, подвинул сумку к себе, вынул полотенца, чтобы равномернее распределить вещи, но увидев черные чулки и полупрозрачное женское белье, не решился. Он положил полотенца назад и надавил сверху. Ему удалось закрыть молнию, он встал и поднял сумку с пола; она была тяжелой.

–Донесешь? – спросила Клотильда, все еще оставаясь на корточках и глядя на него снизу.

–Попробую, если ты позволишь мне пройти.

–Ой, извини.

Она поднялась и посторонилась с дороги.

–Там простыни, наволочки, кое-какая косметика и всякая ерунда,– извиняющимся тоном пояснила Клотильда.– Постельное белье я привозила свое. Тут, конечно, оно есть, но я не могу на чужом.– Она чуть покраснела.

–Можем идти? – спросил Норов.

–Да. Пожалуй, теперь можно.

Снизу послышались шаги, резкий собачий лай и затем грубый мужской голос громко произнес:

–Эй, кто тут?

* * *

К концу недели в больницу пришел Коля. Норов уже вставал; гипс и бандаж еще не снимали, нога побаливала, но синяки почти сошли. Они спустились на лифте в холл, где пациенты встречались с родственниками, нашли пару свободных стульев и расположились в углу. На Норове поверх спортивного костюма, привезенного сестрой, был больничный халат отвратительного горчичного цвета, слишком ему длинный и жесткий.

После первых же вопросов о здоровье, Коля похвалился:

–А я в завязке!

–Давно?

–Больше двух месяцев. С конца ноября, с тех самых пор, как на источник ездил. Помогло, видишь? Говорил тебе: поехали!

–Два месяца – это вечность,– одобрил Норов.– Можно опять начинать. Бороду отращиваешь?

Назвать бородой редкую растительность на лице Коли было сильным преувеличением, но в сочетании с длинными сальными волосами она делала его еще больше похожим на начинающего попика или дьякона.

–Стараюсь,– смущенно ответил Коля.– Да как-то она не больно растет. Я уж ее даже размельченным луком пытался смазывать, говорят, помогает. Кому-то, может, и впрямь помогает, а мне – ну ни в какую.

–Зато запах, должно быть, от тебя потом приятный, – предположил Норов.

Коля только хмыкнул в ответ. С ним была хозяйственная авоська, он с хитрым видом приоткрыл ее и показал Норову литровую банку с прозрачной желтоватой жидкостью под полиэтиленовой крышкой.

–Что это?

–Самогон! – с гордостью ответил Коля.– Из деревни привез, специально в банку из под яблочного сока перелил и этикетку оставил, чтоб здешние медсестры не догадались. А то не дай бог поймают, скандал поднимут. Тетка моя гонит, которая в деревне живет, высший сорт, лучше водки! И крепче, – градусов шестьдесят. Притом – никакого запаха, понюхай!

–Спасибо, – ответил Норов, не притрагиваясь к банке.

–Да ты понюхай! – настаивал Коля.

–Не хочу. Тоже пробую завязать. Неделю не пью.

–Неделя – не срок, – снисходительно заметил Коля на правах бывалого трезвенника.– Но с чего-то начинать надо.

Коля поведал Норову университетские новости и поинтересовался, собирается ли тот продолжать учебу. Норов собирался.

–Как выпишусь, попробую договориться в деканате о продлении сессии,– пообещал он. – Может, разрешат?

–Могут, – кивнул Коля.– Замдекана всегда тебя хвалил. Он вообще хороший мужик.

–Леньку видел?

–Видел, а толку! Звал к тебе, он отказался, Серега тоже не пошел. Говорит, дела, на следующей неделе забегу. Одно название, что друзья. Ну, Серега, может, и правда забежит, он все же не совсем конченный. А Ленька…– Коля махнул рукой.– Знаешь, что сказал? Ты, говорит, его пристрели, чтоб не мучился. Вот гад! А я тебе всегда говорил: еврею ты своим не будешь!

Ленькино бессердечие Норова задело, но виду он не подал.

–Он просто тебя дразнит, – заметил он.

–Ну конечно! –фыркнул Коля.

Он посерьезнел и потеребил жидкую бородку.

–Паш, а может, я напишу ей, расскажу, как ты переживаешь, попрошу, чтоб она тебя простила? – предложил он.

Норов криво усмехнулся.

–Это не склеишь. Все равно, что руку отрубить.

–Ну, руку же можно пришить,– возразил Коля.

–Не через полгода.

Коля помолчал и осторожно прибавил, косясь на Норова.

–Знаешь, что еще я слышал? Что она там замуж собирается.

Норова окатило волной жара, во рту сразу пересохло. Он выпрямился на стуле. Лицо его побледнело, и сразу вновь проступили синяки.

–Лиза? – спросил он чужим голосом.– Лиза собирается замуж?

Коля кивнул.

–Кто сказал? Ленька?

–Девочка одна с нашего курса, Соня Рубина, у них с Лизой – общая подруга. Я ее про Лизу спрашиваю время от времени, и вот на днях она сообщила… А после еще Ленька подтвердил. Паш, ты только не думай, что она кого-нибудь полюбила! Это она тебе назло…

–Душно тут, – перебил Норов.– Пойдем на воздух.

И не дожидаясь Коли, он поднялся и, слегка прихрамывая, вышел из холла. На улице ярко светило зимнее солнце, на больничном дворе лежали большие неровные сугробы, вдали, возле мусорных баков, прыгали черные огромные вороны; снег искрился и деревья стояли в белых шапках. После спертых больничных запахов свежий морозный воздух приятно обжигал дыхание и кожу.

Норов, не глядя на Колю, ковылял впереди по расчищенной дорожке, припадая на одну ногу. Полы слишком длинного халата тащились по снегу. Он был с непокрытой головой, без перчаток, в тапочках.

–Паш, стой! – позвал его Коля.– Куда ты так припустил? Простынешь!

Норов остановился и обернулся; в его потемневших глазах было такое отчаяние и враждебность, что Коля осекся.

–Дай! – грубо сказал он, забирая из рук Коли авоську.

Он вытащил банку, снял крышку и начал пить самогон прямо из банки, как воду.

–Паш, ты что?! – испугался Коля.– Он же крепкий! Горло сожжешь!

Норов оторвался от банки, тяжело дыша.

–Ничего не значит, – с трудом выговорил он.– Я тоже женат. Квиты.

* * *

Выйдя на лестницу, Норов и Клотильда увидели внизу в салоне толстого пожилого француза с красным лицом и обвисшими седыми усами, в куртке и черной шапке, которую во Франции зовут матросской. Он держал на поводке огромного сенбернара коричнево-белого окраса. Рядом с французом стояла полная низенькая женщина, тоже в куртке, в длинной юбке; она опасливо смотрела снизу вверх на Норова и Клотильду маленькими черными глазками. При виде Норова и Клотильды сенбернар с грозным лаем рванулся в их сторону, к лестнице. Клотильда вцепилась в руку Норова.

–Он все равно сюда не заберется,– успокоил Норов Клотильду.– А если заберется, то не спустится.

–Нам не будет легче оттого, что он не спустится! – живо возразила Клотильда.

–Тише, тише,– ворчал мужчина, натягивая поводок и с трудом удерживая мощного пса.

Он переводил подозрительный взгляд с Норова на Клотильду. Его жена пугливо молчала. Норов, ободряюще погладил пальцы Клотильды на своем рукаве, и, держа тяжелую сумку, неторопливо спустился в салон, всем своим видом показывая, что не видит в происходящем ничего особенного. Клотильда осталась наверху.

–Добрый вечер,– ставя сумку на пол, сказал он по-французски.

Мужчина мрачно кивнул, женщина не ответила.

–Что вы тут делаете? – спросил мужчина.

–А вы? – вопросом на вопрос ответил Норов.

–Я присматриваю за этим домом, – сообщил мужчина. У него был сиплый голос с простонародным местным выговором.

–А я приехал вместе с мадам,– сказал Норов, кивком указывая на Клотильду. – Помогаю ей.

–Мы с вами уже виделись,– поспешно заговорила Клотильда с лестницы.– Я была здесь с месье Камарком, помните? Примерно, месяца три назад.

Мужчина хмуро осмотрел ее, будто желая удостовериться, действительно ли это была она.

–Ну, допустим, – неохотно проговорил он.– Вы, кажется, хотели купить дом, так?

–Я думала об этом, да… Месье Камарк мне его показал, но я решила посмотреть еще…

–Сами? Без месье Камарка? – недоверчиво переспросил он.– Так поздно?

–Он тоже намеревался приехать, но что-то, наверное, сорвалось… Он мне сказал, где ключ, на случай, если я приеду раньше….

Клотильда попыталась улыбнуться, чтобы расположить мужчину к себе, но поколебать его враждебность ей не удалось.

–Когда он вам сказал?

–Вчера… Да, кажется, вчера. Мы с ним договаривались вчера… Сегодня он не звонил…

–Месье Камарка убили! – объявил мужчина.– Об этом только что сообщили в вечерних новостях. Вы что, не смотрели?

–Убили? – ахнула Клотильда.– Какой ужас! Я… ничего не знала об этом!

Норов поразился про себя тому, как искренне у нее это вырвалось. В ней пропадала незаурядная актриса.

–Я не смотрела телевизор… Мы, наверное, уже были в дороге…

–Так вот почему он не приехал,– понимающе заметил Норов, будто только что догадался.

Он оглянулся на Клотильду; она уже вошла в роль взбалмошной покупательницы, хотя все еще нервничала.

–А вы кто? – спросил француз, переводя неприветливый взгляд на Норова.

–Я же сказал, друг мадам,– ответил Норов.

–Вы иностранец?

–Швед, – сказал Норов.

–По телевизору сказали, что месье Камарк собирался сегодня утром лететь в Париж! – вдруг проговорила женщина резким высоким голосом.– Как же он обещал показывать вам дом?

–Э-э… не знаю, – растерянно отозвалась Клотильда.– Возможно, он решил улететь внезапно, уже после того, как мы договорились…

–И он не сказал вам об этом? – испытующе щуря на нее глаза, осведомился мужчина.

Его подозрительно передалась собаке, она вновь рванулась с поводка и несколько раз отрывисто гавкнула.

–Тише, тише, – осаживая ее, повторил француз.

–Может быть, он просто не успел,– пролепетала Клотильда, виновато пожимая плечами.– Иначе я бы не приехала…

Усатый француз и его жена переглянулись. Объяснения Клотильды их не убеждали. Собака снова залаяла.

* * *

Мать пришла в воскресенье, на следующий день после Коли. Она осмотрела палату, критически поморщилась при виде влажных желтых разводов на протекавшем грязном потолке, громко и отчетливо поздоровалась с соседями Норова, затем взяла единственный стул, перенесла его к койке Норова и села. Некоторое время она разглядывала сына, не произнося ни слова. Норов тоже молчал, запрокинув голову, изучая рисунок разводов.

–Может быть, ты все-таки соблаговолишь посмотреть на мать? – недовольно осведомилась она.

Он перевел взгляд на нее.

–Здравствуй, мама,– сказал он.– Спасибо, что пришла.

–Ты уже знаешь про Лизу? – спросила она ледяным тоном.– Про то, что она выходит замуж?

–Меня это не касается.

Ночью, пьяный, он плакал на лестнице и хотел выброситься из окна, вернее, он бы выбросился, если бы хоть секунду верил, что разобьется насмерть. Он почему-то был совершенно убежден, что лишь опять покалечится.

–Она мне звонила на днях,– безжалостно продолжала мать.– Сказала, что встретила достойного молодого человека. Я ее поздравила.

–Я же сказал: меня это не касается! – он повысил голос.

–Вижу,– кивнула мать.– Не кричи на мать. Недолго, однако, она по тебе страдала!

Норов почувствовал, как в уголках глаз собирается предательская влага и закусил губу. Так бить по больному могла только его родная мать.

–Я ей, между прочим, тоже сказала об этом,– прибавила мать.– А она мне ответила, что не желает вспоминать прошлое.

–Тут мы похожи,– Норов попытался усмехнуться, но губы лишь жалобно дернулись.

Мать помолчала.

–Долго ты еще намерен убивать себя? – спросила она.

Впервые он был ей благодарен за ее чужой, раздражающий тон. Веди она себя теплее, он бы еще, не дай бог, разрыдался.

–Вероятно, до тех пор, пока не получится, – отозвался он, возвращаясь к созерцанию грязного потолка.

Мать сердито фыркнула и поднялась.

–В таком случае, желаю успеха! – она зашагала к двери.

–Мам! – окликнул он ее.

Она обернулась, маленькая, стройная, негодующая.

–Ты забыла плюнуть!

Она вспыхнула и окинула его гневным взглядом.

–Тьфу,– бросила она и вышла.

* * *

Собака гавкала отрывисто и зло.

–Не могли бы вы вывести вашего пса наружу? – сдержанно обратился Норов к мужчине.– У меня от его лая уже болит голова.

Его иностранный акцент еще больше настораживал толстых французов. Мужчина немного отступил назад, оттаскивая рвущегося с поводка тяжелого сенбернара, но остался у входа, перегораживая его.

Норов с сумкой сделал шаг вперед и оглянулся на Клотильду, приглашая ее следовать за ним.

–А в сумке что? – осведомился француз.

–Вещи, – ответил Норов.

–Какие вещи?

–Разные.

–Это мои вещи!– поспешила объяснить сверху Клотильда.– В прошлый раз я тут кое-что случайно забыла…

–Э, нет! – резко заспорила женщина. – Вы не могли забыть эту сумку! Когда я здесь была в последний раз, ее тут не было!

–Я не говорила, что тут была сумка,– сбивчиво принялась оправдываться Клотильда.– Я сказала, что забыла свои вещи!

–Вы забыли вещи без сумки? – не унималась женщина.– Как это?

–Все очень просто, – вмешался Норов.– Мадам забыла сумку со своими вещами. Месье Камарк сунул сумку под кровать, где мы ее и нашли. Вы никогда под кровать не заглядываете, поэтому ее там не видели.

–С чего вы решили, что я туда не заглядываю? – вскинулась женщина.– Я тут везде убираю!

–Значит, не везде. Там пыли – по колено.

–Неправда! – взвизгнула она.– Я уже два года здесь работаю, у владельцев ко мне никаких нареканий нет!..

–Откуда мы знаем, что это – ваши вещи? – прервал ее муж.– Может, вы грабители?

Норов поставил сумку на пол, молча наклонился к ней, расстегнул молнию, отодвинул полотенца и достал ворох нижнего женского белья.

–Твое? – сердито спросил он мужчину, протягивая ему белье.

Тот невольно отшатнулся и помотал головой. Собака вновь гавкнула.

–Ваше? – перевел Норов взгляд на его жену.

–Я такое не ношу! – презрительно бросила она.

–Жаль. Вам бы пошло.

Он запихал вещи назад в сумку, с трудом застегнул ее и распрямился.

–Еще вопросы есть? Теперь вы позволите нам уехать?

Усатый француз колебался. Не зная, как поступить, он посмотрел на жену.

–Мне кажется, надо позвонить в полицию, – тоже нерешительно проговорила она.– Пусть они разбираются.

Даже не глядя на Клотильду, Норов чувствовал ее испуг. Он и сам внутри был напряжен.

–Звоните,– с деланным равнодушием пожал он плечами.– Только мы не собираемся дожидаться, нам пора.

Подхватив сумку, он шагнул к выходу. Собака угрожающе зарычала, натягивая поводок. Норов подумал, что, если она бросится на него, то ему с ней не совладать. Он переложил сумку в левую руку, правой взял с тумбочки бронзовый подсвечник с тяжелой подставкой и взвесил его в ладони.

–Убери псину,– сказал он французу тихо и серьезно.– Мне не хочется ее калечить. Собака не виновата в том, что ты к нам привязался.

По его виду было ясно, что он не шутит, француз это понял.

–Ну ладно,– недовольно буркнул он, пятясь к выходу и увлекая за собой собаку.– Но имейте в виду, я записал номер вашей машины.

–Я тебя тоже запомнил,– сказал Норов.

–Это что, угроза?! – вскинулась женщина.

–Я лишь хотел сказать, что если в следующий раз встретимся, можем поздороваться, – сухо ответил Норов.

–Я не собираюсь с вами встречаться! – парировала она.

–Жаль,– сказал Норов.– Вы мне очень понравились. Я надеялся, вдруг вы передумаете насчет белья?

–Ненормальный! – прошипела она, ретируясь следом за мужем.

* * *

В больнице Норов провел две недели. Он сбежал бы раньше, но терпел ради справки. Дело в том, что Катя по собственной инициативе сходила к заместителю декана его факультета, помогавшему Норову при поступлении и вообще к нему расположенному. Она рассказала ему о том, что произошло, и попросила помощи.

Тот в целом был в курсе истории Норова, – стукачей в университете хватало, да и сплетни до него доходили. Он посоветовал взять справку из больницы, на ее основании написать заявление об академическом отпуске по состоянию здоровья, а зимнюю сессию сдать весной. Тогда через год можно будет восстановиться на том же курсе, разумеется, при условии, что Норов бросит пить.

Кате удалось уговорить врачей не указывать в справке, что при падении Норов был нетрезв и, благодаря поддержке заместителя декана, Норову оформили академ. В больнице он познакомился с парнем из пединститута, которому вырезали аппендицит, и, выписавшись, временно поселился в его общежитии, в комнате с пятью соседями, дав умеренную взятку комендантше. Едва сняв гипс, он принялся обходить ЖЭКи, пытаясь устроиться дворником. Дворникам полагалось служебное жилье, что было для Норова жизненной необходимостью.

Поначалу ему отказывали. Прожженным начальницам коммунальных служб, с их зычными голосами и мужицкими ухватками, странный студент не внушал доверия. Они предпочитали простых толстых деревенских теток, на все готовых, лишь бы зацепиться в городе. Наконец, в седьмой или восьмой по счету конторе ему повезло. У какой-то дворничихи заболела мать в деревне, за ней требовался уход, – дворничихе нужно было вернуться домой на несколько месяцев, но терять место ей не хотелось. Она слыла работящей, и ей пошли навстречу; Норова взяли без оформления документов, под честное слово обеих сторон.

Маленькая полуподвальная квартирка дворничихи с крошечной кухней находилась в спальном районе. Ванна отсутствовала, – только душ, совмещенный с туалетом. Но Норова это вполне устраивало. Свои вещи дворничиха забрала, освободив ему единственный встроенный шкаф.

Участок, который она убирала, был большим. Норов, не привыкший орудовать ломом и лопатой, первое время не успевал за смену расчистить его от снега, хотя вкалывал он добросовестно и, уходя, с трудом мог разогнуть спину. Приходилось начинать затемно и заканчивать в сумерках. Зато тут его никто не знал, не пытался воспитывать; пить можно было, ни на кого не оглядываясь, и он совсем провалился. Денег на выпивку, правда, катастрофически не хватало, занять уже было не у кого; приходилось растягивать от зарплаты до зарплаты, экономить на еде и пить всякую дрянь, – в основном, самогон и настойку боярышника, продаваемую в аптеках и стоившую недорого.

* * *

В середине весны, утром он возился на участке, сгребая лопатой грязный снег с тротуара и швыряя его на шоссе вдоль обочины. Дул пронзительный мартовский ветер, ночью подмерзало, но днем теплело, дороги уже были в жидкой грязи.

Накануне Норов с кем-то пил и подрался, их было двое, он им врезал, но и ему досталось: бровь была разбита и щека опухла. В качестве трофея ему досталась бутылка портвейна и плавленый сырок. Физическая работа разгоняла остатки вчерашнего опьянения; начиналось похмелье, его потряхивало. Дома у него оставалась початая бутылка, отнятая вчера у противника, но он не хотел за ней возвращаться.

У обочины затормозили «жигули».

–Пашка, ты, что ль? – услышал он за спиной мужской голос.

Норов ненавидел, когда его узнавали. Тихо выругавшись, он обернулся. Перед ним стоял Вась-Вась, его тренер по боксу, щеголеватый, подтянутый, выбритый, в легкой куртке, с непокрытой головой. Из молодечества Вась-Вась никогда не носил шапки, даже в самые лютые морозы.

–А я еду мимо, гляжу: ты – не ты? Что это у тебя с лицом?

–Упал,– ответил Норов.

–А лопата зачем? Че ты тут вообще делаешь?

–Работаю.

–Дворником?! – не поверил тренер.– Ты же вроде в университете учишься?

–У меня академ.

Вась-Вась прищурился, по-боксерски исподлобья внимательно осмотрел его и втянул носом воздух.

–Перегарищем-то как от тебя разит! Ты че, вмазал, что ли?

–Вчера. Слегка.

Тренер еще принюхался.

–Да нет, брат, тут не слегка! Тут такие дрожжи – на семерых хватит и закусывать не надо!

Он нахмурился, поскреб подбородок и еще раз оглядел Норова. Выглядел тот затрапезно.

–Значит, так, едешь со мной! – решил он.

–Куда?

–Куда надо.

–Мне надо работу закончить…

–После закончишь! – тон тренера стал категоричным, как во время тренировок.

Ни малейшего желания куда-то ехать у Норова не было; он вообще был совсем не рад встрече. Но юношеская привычка подчиняться тренеру взяла верх, он не стал препираться. Вдвоем они вернулись к машине. За рулем сидел парень, с круглым неумным лицом, редкими волосами и рыскающими хитрыми глазами. На вид ему было лет тридцать пять; на нем был черный джемпер, обтягивавший большой живот, и черная кожаная куртка. Норов его встречал когда-то давно; он был из боксеров.

–Планы изменились, Толян! – объявил ему Вась-Вась.– Разворачиваемся, и – ко мне.

–А с тренировкой че? – поинтересовался тот, трогаясь.

–Че-че? Ниче! – сердито отозвался Вась-Вась. – Подождет тренировка!

Вообще-то у тренера была своя машина, но на зиму он ставил ее в гараж, а на работу его подвозил кто-нибудь из бывших воспитанников, – общественный транспорт он презирал и никогда им не пользовался.

–Главно-дело, я тут и не езжу никогда,– ворчал по дороге как бы про себя Вась-Вась, косясь на Норова в зеркало. – А тут – на тебе! Как чуял.

–Чуйка, стало быть, есть,– уважительно хмыкнул Толян.

* * *

–Как я испугалась! Боже, как я испугалась! – все еще переживала в машине Клотильда, закатывая глаза. Ее высокая грудь вздымалась в такт ее восклицаниям.– До сих пор в себя прийти не могу! А какая жуткая собака! Такая злая! Она чуть не бросилась на нас! Я думала, все! Конец! Мы попались!

–Собственно, мы и попались,– хмуро отозвался Норов.– Смотри, пожалуйста, на дорогу, Кло. Раз уж нас не съела собака, то глупо будет разбиться.

–В каком смысле попались? – вновь всполошилась Клотильда, едва было начавшая успокаиваться. – Ты думаешь, он расскажет о нас полиции?…

–Обязательно расскажет, – кивнул Норов.– Сам, может быть, не побежит, но если спросят…

–Полиция нас найдет?! – ужаснулась она.

–Полиция найдет нас в любом случае, раньше или позже. В доме полно наших отпечатков пальцев, особенно твоих. Флики начнут опрашивать соседей, выйдут на эту парочку, и они им все выложат.

–И что же мне говорить фликам?

–То же, что и этому месье, что ты подумывала о покупке дома. Твоих вещей там теперь нет. Никто про вас с Жеромом не знает, а если кто-то из полицейских и догадается, то доказательств не существует.

Но Клотильда уже вновь разнервничалась.

–А если они начнут копать и все выяснят? Про Жерома и меня?

–Так или иначе, в ваших отношениях нет ничего преступного, это ваше личное дело, они никого не касаются.

–А вдруг это попадет в газеты? Представляешь, какой скандал поднимется?! Подумать страшно! Меня тут все знают, про папу я вообще не говорю!… Он меня просто убьет!.. А Даниэль?… Я не хочу, чтобы он узнал!

–Ты полагаешь, он не догадывается?

–Одно дело – догадываться, другое – знать наверняка. Даниэль страшно тщеславен. Он ни за что не согласится выставлять себя напоказ в роли рогоносца! Он подаст на развод, потребует раздела имущества… О, Боже! Поль, этого нельзя допустить!..

–С Даниэлем ты что-нибудь придумаешь. Неужели мне нужно учить француженку, как выкручиваться из сложных ситуаций!

Клотильда с укором покачала головой.

–Зря ты так, Поль,– проговорила она.– В жизни я очень правдивый человек, не люблю врать. Просто все так запуталось… С Жеромом все получилось непредсказуемо… это была любовь с первого взгляда! Но мы оба были несвободны. Скажу честно: я готова была уйти от Даниэля, а он от жены – нет. Он был очень привязан к детям, к тому же боялся, что жена при разводе отсудит у него все.

Она замолчала и грустно прибавила:

–А, может быть, он просто любил меня меньше, чем я его.

Норову стало ее жаль.

–Не меньше,– заверил он.

–Ты думаешь? – с надеждой спросила Клотильда.

–Уверен. Во-первых, ты красивая, во-вторых, я же видел, как он на тебя смотрел.

–Правда? – она просветлела.– Спасибо, Поль. Мне это очень, очень важно!

–Хочу задать тебе один вопрос… можно?

–Да, разумеется,– она немного насторожилась.

–Зачем ты вчера заезжала к Жану-Франсуа и Лиз?…

–Ты и об этом знаешь?! Откуда?

–Случайно.

–Кто тебе сказал? Лиз? Ну конечно она, спорить могу! Уже наябедничала! Впрочем, чего еще ждать от домработницы!

–Так зачем?

–Ну… просто я была взвинчена из-за того, что Жером уехал, бросив меня! Я отправилась домой, позвонила Мелиссе, чтобы ее успокоить, сказать, что скоро буду… А потом вдруг вспомнила, что Лиз плакалась ей на нехватку денег. Я уверена, она делала это нарочно, чтобы через Мелиссу меня разжалобить! Как можно вмешивать в такие дела ребенка! Она пыталась использовать мою дочь! Словом, я разозлилась и решила заскочить к Жану- Франсуа и все ему высказать.

–Ты не помнишь, в котором часу ты к ним приехала?

–Подожди, дай соображу. Наверное, уже после девяти, может быть, в половине десятого. Или позже?… – Она нахмурилась. – Нет, точно не скажу…

–Они оба были дома? И Лиз, и Жан-Франсуа?

–Ну да, оба… А почему ты спрашиваешь?

–На всякий случай.

–О чем ты, Поль? Скажи прямо!

–Если Жерома убил не Даниэль, и не Брыкин, то кто-то еще, верно?

–Ты думаешь на Жана-Франсуа?! – она даже фыркнула.– Поль, да ты что?! Он же музыкант! Ты посмотри на его руки! Да он мухи не обидит. И что он мог вообще иметь против Жерома? Они едва были знакомы. Постой! – вдруг возбужденно воскликнула Клотильда.– Я знаю, кто это!

–Кто?

–Лиз!

–Господи, Кло, опомнись! Причем тут Лиз?

Но Клотильда уже не слушала.

–Говорю тебе, это она! Она тебе нравится, но ты ее не знаешь! Надеюсь, полиция ее тряхнет как следует. Вот будет сюрприз Жану-Франсуа! Бедный Жан-Франсуа! – непоследовательно вздохнула она.– Не везет ему с женщинами! Сначала я, потом Лиз! А ведь он любил меня! – она печально покачала головой. – По-настоящему любил! Сочинил в мою честь целую ораторию, представляешь? И я его тоже любила. Жаль, что это прошло. Мне кажется, если Лиз посадят, он совсем потеряется, она его очень опекает.

Норов вовсе не был уверен, что ее сочувствие искренне. Свою неприязнь к Лиз Клотильда не скрывала.

–Не думаю, что ее посадят,– пряча невольную улыбку заметил Норов.

–Если она убила, ее непременно посадят! Дадут лет десять, а то и больше!

–Я хотел сказать: не думаю, что это она убила. Зачем ей было это делать?

–За деньги! Лиз все делает за деньги.

–Но Жером был должен совсем не ей, а арабам. Или ты подозреваешь Лиз в том, что она является тайным боссом арабской мафии?

–Ну да, это верно,– неохотно признала Клотильда, остывая.– Жаль.

–К тому же она была дома, – напомнил Норов.

–Действительно… Получается, что не она, – в голосе Клотильды прозвучало разочарование.

* * *

Вась-Вась жил в трехкомнатной квартире в спальном районе. Мебель тут была прибалтийская, по тем временам – почти что импортная, – видимо, ее помогал достать кто-нибудь из бывших учеников, выбившийся в люди. В гостиной возвышалась стеклянная горка с посудой, на столе и под телевизором лежали кружевные салфетки. На комоде в ряд стояли слоники: от большого к маленькому. Чистота повсюду была образцовой, и хотя дух в квартире царил мещанский, тут было по-своему уютно.

Тренер завел Норова в небольшую комнату, с кроватью, шкафом и небольшой книжной полкой.

–Это Витькина комната, младшего моего,– сказал он.– Старший-то давно своей семьей живет, а младшего осенью в армию забрили. Ты здесь располагайся, а мы с Толяном на тренировку рванули. – Вернусь часа через четыре. Если жена вдруг раньше меня с работы придет, скажи, я ей после все объясню. Понял?

–Понял.

–Есть-пить захочешь, в холодильнике найдешь,– продолжал тренер и вдруг, вспомнив, заколебался. – У меня там бутылка водки стоит, убрать?…

–Я не буду,– сказал Норов.

Тренер испытующе взглянул на него исподлобья и кивнул.

–Ладно. Ключ от двери я тебе здесь оставлю, на тумбочке. Если вдруг надумаешь свалить, под коврик покладешь.

–Я не свалю.

–Слышь, – вдруг оживился Толян.– А это случаем не ты тогда на городе в финале рыжего ушатал? Длинного такого?

–Дошло, блин! – фыркнул Вась-Вась. – Он, кто ж еще?! Это ж Пашка Норов! Ты че, не узнал его что ли?

–Не-а! – признался Толян.– Он как-то это… переменился, вроде… Видел я тот бой,– одобрительно заметил он Норову.– Мы тя как раз недавно с пацанами вспоминали, гадали, куда ты делся. И главно, слышь, он тя два раунда давил, прям, наглухо! Бил, бля, как собаку, мы думали, ну все, бля, щас замесит! А ты его в третьем бам-бам-бам!

И он с легкостью, неожиданной в его грузном теле, повторил тройку, исполненную Норовым.

–Оттаскивай, нах!

–Не бам-бам-бам,– недовольно возразил тренер,– а бам-бам, уклон и отсюдова – бам! – Он показал, как нужно.– Учишь-учишь, а толку – ноль! И слышь, ты это брось при мне матом выражаться! Я те сколько раз говорил!

–Да я ж не ругаюсь, Сергеич,– принялся оправдываться Толян.– Так, чисто образно.

* * *

После отбытия тренера и Толяна Норов подошел к единственной в комнате книжкой полке и тщательно ее исследовал. Книг было совсем мало, в основном, учебники. Он взял школьную хрестоматию по зарубежной литературе, открыл «Гамлета» в переводе Пастернака, завалился на кровать поверх покрывала. Эту драму он лет с четырнадцати знал почти наизусть на русском и английском, но мог перечитывать бесконечно.

А ведь она предала его, Кит, Офелия. Она была любящей дочерью, послушной своему отцу, такой и осталась. Она не пошла за Гамлетом, ведь он, по ее мнению, был безумцем. Наверное, она не любила его по-настоящему, иначе не проявила бы подобную рассудительность. Подумать только, именно она в конце концов сошла с ума! Бедная девочка! Но не из-за него, Кит, не из-за него… Хватит! Не желаю больше об этом! Кончено! Это в прошлом!

Похмелье забирало его все сильнее, он знал, что дальше будет хуже, а потом еще хуже, но лезть в холодильник за водкой он, тем не менее, не собирался. Он твердо решил перетерпеть, завязать. Он уже давно устал пить: преодолевая тошноту, давиться разной гадостью; вырубаться где попало, жить от похмелья к похмелью; устал от тупых разговоров случайных собутыльников о том, где достать вмазать; от бесконечных пьяных ссор и драк; устал ощущать себя отбросом. Он хотел вынырнуть из липкой грязной тины.

То, что тренер вдруг отыскал его через столько лет, не было случайностью. Норов забыл о Боге, но Бог не забыл про него. Бог послал ему ангела, вернее, двух ангелов, в виде ворчливого Вась-Вася и туповатого Толяна. Бог вновь спасал его.

Норов отошел в угол, встал на колени и долго с благодарностью молился. Он трижды повторил все молитвы, которые помнил наизусть.

–Я не подведу,– обещал он.– I fell to rise. Я пал, чтоб встать.

Тренер вернулся через несколько часов, как обещал, вместе с Толяном. Он велел Норову собраться и повез его на спортивную базу, где была знаменитая баня, которую Норов помнил еще с тех времен, когда занимался боксом. В тот вечер туда съехалось несколько бывших боксеров, любителей попариться, больших мастеров веника. Норова по приказу тренера трижды до изнеможения хлестали на полке, потом Вась-Вась заставлял его нырять в ледяной бассейн. К тренеру он возвращался совсем обессиленный и, когда они с Вась-Васем поднимались по лестнице, Норова пошатывало.

* * *

Но похмелье все равно протекало мучительно. Двое суток Норов не спал и не ел; кожа на ладонях и ступнях ног шелушилась. Жена тренера, терпеливая, улыбчивая, простая женщина, называвшая его Пашуня, трогательно ухаживала за ним. Она выдала ему чистое белье, готовила горячий бульон, к которому он не мог притронуться, поила рассолом, меняла простыни и наволочки,– Норов так потел, что к утру они становились насквозь мокрыми. Норов смущался, не зная, как выразить ей и Вась-Васю свою благодарность.

На третий день ему полегчало, и он утром вышел на кухню, где тренер пил чай,– жена уже уехала на работу. Тренер оглядел его критически.

–Ожил, кажись? Ну, садись, чайку со мной выпей. Съешь че-нибудь, а то ты всю дорогу не емши. Вон картоха жареная.

Норов посмотрел на сковородку на плите и поморщился.

–Спасибо. Может быть, после.

–Ешь, ешь. – Тренер положил ему на тарелку жареную картошку и соленья. Давай, через силу. Маленько надо.

–Я, пожалуй, пойду,– сказал Норов.– Мне на работу нужно. Там, наверное, меня обыскались.

Тренер еще раз его осмотрел, оценивающе, исподлобья.

–Ну, ладно,– кивнул он.– Если че – приходи, дорогу теперь знаешь.

В дверях Норов порывисто обнял его.

–Спасибо!

–За что?

–За все.

Тренер был выше его, крупнее; он погладил его по голове в лыжной шапке, потом немного отстранился.

–Брось ты свои интеллигентские штучки,– проворчал он.– Спасибо, извините-простите, виноват, что мешковат!..

–…Это бокс, а не балет!– подхватил Норов его обычную присказку. – Бей, а то мигом накидают!

Вась-Вась удовлетворенно хмыкнул

–Ну, примерно. Гляди-ка, че-то еще в голове осталось, не весь ум пропил!

* * *

Накануне пятидесятилетия Норов собрался в Святую землю. В ту пору он был еще очень набожен: выстаивал церковные службы, соблюдал посты, еженедельно причащался и много жертвовал церкви, хотя его финансовое положение уже настоятельно требовало бережливости. Но как сильна ни была бы его вера, его пытливый ум жаждал во всем добраться до сути; помимо отцов церкви и религиозных философов он читал на английском всех ведущих специалистов по евангелистике, – две трети из них были американцами, чьи работы не переводились на русский.

В ютьюбе, тоже на английском, он слушал диспуты представителей различных конфессий и научных школ, в том числе, и критической. Он обратил внимание на серию передач, организованных Христианским Объединением сторонников Израиля – CUFI, – Christians United For Israel. В них принимали участие известные ученые и теологи. Норов подписался на новостную рассылку, ближе познакомился с программой организации и через некоторое время вступил в нее. Членами объединения по преимуществу были убежденные американские евангелисты, среди которых встречались и серьезные ученые, и чрезвычайно богатые люди. Они много жертвовали на сохранение религиозных памятников в Израиле, на археологические исследования, связанные с историей христианства, на научную деятельность и благотворительность.

Норов тоже время от времени перечислял небольшие суммы. Он был единственным русским в Объединении, да еще православным, и отношение к нему там было особенным. Он состоял в переписке с несколькими специалистами по первому веку; его регулярно приглашали в общие паломнические поездки, которые обычно устраивались на Рождество и Пасху. Однако дух коллективизма был ему чужд, ему хотелось побывать в Израиле одному. К тому же с Израилем были связаны его самые личные и болезненные переживания; в Израиле жила Лиза. За тридцать с лишним лет, прошедших со времени той драмы, он не забывал про нее ни на один день.

Норов долго готовился, искал гида, обдумывал маршрут и, наконец, испросив благословение у батюшки в Казанском соборе, отправился.

* * *

Первым испытаниям его высокие ожидания подверглись уже в полете. Кажется, он был единственным не евреем в самолете и единственным пассажиром бизнес-класса, но сразу по окончании взлета, бизнес-салон наполнился нетерпеливыми попутчиками из эконома, выстроившимися в очередь в туалет. На призывы борт-проводников вернуться на места и воспользоваться полагающимся им туалетом в хвосте самолета они принялись наперебой жаловаться на то, что там уже и так полно народа. Какая-то немолодая полная женщина громко объясняла, что у нее проблемы с мочеиспусканием, и что она не может ждать.

Норов, которому к этому времени принесли заранее заказанную постную еду, попросил бортпроводников не беспокоиться ради него, прекратить препирательства и разрешить господам вести себя так, как они привыкли.

В аэропорту высокая худая еврейская девочка лет восемнадцати в форме и со значком «секьюрити» долго досматривала его чемоданы, потом подробно допросила о цели поездки. От нее крепко пахло потом, и Норов неприметно отворачивался.

–У вас есть наличные деньги? – осведомилась она под конец.

–Тысяч пять-шесть долларов,– ответил Норов. Он утомился от перелета, беспокойных попутчиков и ее вопросов.– Точнее не скажу, не пересчитывал.

–Я спрашиваю про деньги, про шекели, а не про бумажки! – презрительно произнесла она.

Норов посмотрел в ее высокомерное горбоносое лицо.

–Извините, – усмехнулся он.– Не понял. Нет, наличных денег у меня нет, только бумажки.

Он не помнил, сколько тонн «бумажек» регулярно перечислялось из бюджета США на нужды Израиля, и сколько еще тонн добровольно жертвовали евреи, да и не только евреи, со всего мира. В этих бумажных потоках был и его, Норова, скромный вклад. Возможно, его «бумажки» помогали этой девочке бесплатно учиться в университете.

–Мне кажется, мои соотечественники – не самый неблагодарный народ, как вы считаете? – спросил он ее.

Она не разобрала иронии.

–О нет! – с невыразимым превосходством отозвалась она.– Израиль – во всем первый!

Иерусалим показался ему в целом довольно провинциальным; сервис почти повсюду был скверным, официанты вели себя так, будто оказывали огромную услугу. Норов прилетел в пятницу, остановился в одном из лучших отелей Иерусалима и с удивлением обнаружил, что отель полон кибуцников из какой-то сельской местности; их привезли на выходные, по одной из социальных программ, которых в Израиле множество. На завтраке они, галдя, облепили буфет, хватали закуски руками, нюхали, пробовали, а то, что не нравились, клали обратно.

Закончив есть, они собрали со столов и из буфета все, что оставалось, и с полными руками двинулись к выходу, но тут были остановлены неумолимой охраной, потребовавшей вернуть продукты на место. Кибуцники были возмущены до глубины души, но, ворча, подчинились.

Впрочем, все это скорее казалось забавным, чем по-настоящему раздражало. Религиозные переживания начисто перекрывали все остальное.

* * *

Его гидом был Яков Кацнельсон, известный археолог, которого рекомендовал Норову Ленька Мураховский. Двадцать лет назад Яков уехал из Петербурга на историческую родину, руководил исследовательской группой, ведшей работы под Назаретом, преподавал в Иерусалимском университете и изредка по рекомендации проводил экскурсии для ВИП персон.

–Ты только смотри, много денег не давай, не порти мне человека,– наставлял Норова Ленька.– Мне еще с ним работать. А то я тебя знаю, привык швырять бабками направо и налево!

Ленька давно уже был олигархом, занимавшим первые строчки в русском «Форбсе», но при встречах неизменно пилил Норова за расточительность.

Кацнельсон был ровесником Норова. Среднего роста, плотный, с большой головой, умными карими глазами, пышной черной вьющейся шевелюрой, тронутой сединой, и такой же бородой с седой прядью, он был чрезвычайно похож на Карла Маркса. Несмотря на докторскую степень, держался он просто и себя просил называть Яшей, без всяких церемоний. Он мог рассказать о каждом камне в Иерусалиме и его окрестностях, был знаком с настоятелями всех церквей и монастырей, служителями всех мечетей: он свободно входил повсюду, и его уважительно приветствовали монахи, священники, муллы и раввины.

–Вас тут все знают,– заметил ему Норов, после того как Яша во время экскурсии в Старом городе, извинившись, отошел, чтобы обняться с важным старым греком в архиерейском облачении.

–«Я знаю Россию, и Россия знает меня!»,– скромно улыбнулся Яша.

–Вы помните «Фому Опискина»?! – удивился Норов.– Ну и ну!

–Я даже помню, что это пародия на Гоголя.

–С ума сойти! Не представляю, кто в России может так запросто процитировать малоизвестного Достоевского.

–Справедливость требует признать, что и здесь, в Израиле нашего брата, старого русского интеллигента, почти не осталось. Евреи нас заели.

–Яша, ну какого хрена вы все уехали из России! – вырвалось у Норова.– Я так по вас скучаю!

–Нас позвал Бог,– улыбнулся Яша. – Мы встали и пошли. Мы всегда так делаем. Но, заметьте, в отличие от наших далеких предков, бежавших из Египта, мы не сперли ваши ценности.

–Вы имеете в виду ювелирные украшения, взятые древними евреями будто бы взаймы для жертвоприношений и не возвращенными?

–Зачем? У вас – другие ценности. Я говорю про Кремль, Исаакий и ваши духовные скрепы. Все это мы оставили вам.

–Спасибо!

–Не за что. У нас все равно отобрали бы это на таможне.

* * *

Они провели вместе почти неделю, сошлись и подружились. Яша на своей старенькой машине с ручной коробкой провез Норова по местам, где жил и учил Иисус; они поднимались на гору, и Яша показывал валуны над озером, на которые, возможно, садился Спаситель во время проповедей. Норов смотрел на суровый пейзаж, хранивший свою великую тайну, и сердце его обрывалось. Кое-где они останавливались на ночь, затем продолжали путешествие.

Вводя Норова в монастырь или храм, представив его настоятелю, Яша, как правило, деликатно выходил, давая ему время помолиться. И Норов молился горячо и долго. Он благодарил Создателя за красоту мира, за щедрость к себе; за способность испытывать благодарность; за то, что Бог сподобил его, Норова, видеть и восхищаться Его величием и мудростью. Его впечатления от поездки были волнующими и глубокими, а то, что он пережил в Храме Гроба Господня, он не смог бы описать словами.

Рестораны для обедов Яша выбирал демократичные; публика в них порой приводила Норова в смущение.

–Яша, почему бы нам не выбрать что-нибудь поприличнее? – спрашивал Норов, отворачиваясь, чтобы не видеть, как крошки еды застревают в бородах мужчин, сидящих поблизости и жующих с открытым ртом.

–Чем вам здесь не нравится? – добродушно удивлялся Яша.– Здесь везде хорошо кормят. Попробуйте вот это, очень вкусно. Я ведь забочусь о вашем кошельке. Не настолько же вы отравлены новорусским снобизмом, чтобы переплачивать за антураж!

–Дело не в антураже, а в правилах приличия, – возражал Норов.– Не понимаю, почему их тут повсюду игнорируют?

–О, это – относительно. В вас, например, за версту видно богатого иностранца. В Израиле, где основная часть населения живет весьма скромно, это не очень прилично. Но вы же не считаете нужным менять свои привычки?

–Я примиряю с ними окружающих чаевыми. За которые, к слову, меня почему-то нигде не благодарят.

–Просто здесь к этому не привыкли. Вы, должно быть, единственный, кто оставляет на чай.

–Тем более! Разве это не повод, чтобы сказать мне «спасибо»?

–Это повод присмотреться к вам с подозрительностью. А вдруг вы что-то задумали и желаете просто отвлечь внимание?

–Ну да, конечно! Тем не менее, их у меня повсюду берут!

–Ожидать благодарности от окружающих – пустое занятие, тем более от евреев. Избранный народ, что вы хотите? Или не ждите, или не давайте.

–Я не могу не отдавать! Это в моей природе!

–Тогда на что вы жалуетесь?

0днажды, когда они сидели в уличном кафе, толстый неряшливый пенсионер с палкой, проходя мимо них, увидел за соседним столом знакомых и вступил с ними в оживленный разговор. Увлекшись, он попятился и уселся прямо на стол Норова и Яши, задев толстым задом в старых джинсах одну из тарелок с закусками. Норов выразительно посмотрел на Яшу, тот с улыбкой тронул старого еврея за рукав. Пенсионер оглянулся на него, затем покосился на стол, на котором покоился его зад, неохотно поднялся и отошел с недовольным видом, не извинившись.

–Господи, Яша, как вы тут живете?! – не выдержал Норов.

–Да это же пустяки! – усмехнулся Яша.– Помните интеллигентскую частушку нашей молодости:

У того полно забот,

Кто сегодняшним живет,

А кто живет эпохою,-

Тому заботы – по х…

Норов хмыкнул.

–Любопытно, друзья моей молодости, уехавшие сюда, сохранили свою элегантность, которая мне в них так нравилась? – вслух произнес Норов.– Или они уже тоже садятся кому-нибудь на стол?

–А вы встретьтесь с ними, да проверьте,– легко предложил Яша.

Норов вдруг подумал о Лизе, и шутливость сразу слетела с него.

–Нет! – покачал он головой.– Нет, этого лучше не делать.

* * *

–Наконец-то! Я уже готова была бежать на твои поиски. Давай я тебе помогу! Устал?

Анна радостно крутилась возле Норова, помогая ему стянуть куртку.

–Как долго тебя не было, я вся извелась! Выходила несколько раз, посмотреть, нет ли твоей машины, – там такой ветрина, я боялась, что тебя унесет от меня! Хочешь чаю?

–Лучше кофе.

–На ночь?!

–Хорошо, пусть будет чай.

Он прошел на кухню и уселся на высокий стул.

–Ну, как у вас все прошло? – спросила она, заваривая чай.

–Не без приключений.

–Что-то случилось? Плохое?

–Скорее, забавное, не волнуйся. Дай только сначала проверю, что у нас с температурой?

–Все в порядке! – заверила она, ставя чайник на стол и садясь рядом.

Он коснулся губами ее лба и щек.

–Похоже, действительно, получше, – кивнул он. – Хорошо.

–Да ты зря вообще из-за этого переживаешь! Я нашла, наконец, свои таблетки от простуды. Знала, что брала их с собой, но забыла, куда засунула.

–Но в аптеку завтра все равно поедем!

–Поедем куда захочешь. Что ты хочешь к чаю? Совсем ничего? Ну, рассказывай же!

Он вкратце поведал ей о приключениях этого вечера, полагая, что ее это позабавит, но она встревожилась.

–А вдруг те французы с собакой заявят в полицию? И у тебя будут неприятности из-за Клотильды?

–Не будет никаких неприятностей, успокойся.

–Тем более, она, оказывается, такая врушка! Я бы ни за что не нашлась в подобной ситуации… А все же, кого вы там спугнули? У тебя на этот счет никаких догадок?

–Догадок нет. Но я знаю, кто это был.

–Знаешь?! Но ты же сказал, что не разглядел!

–Я сказал так Клотильде.

–Ты узнал его?! Скрыл от нее? Кто же это был? Даниэль?!

Она даже встала со стула. Он улыбнулся ее нетерпению.

–Нет, не Даниэль.

–А кто? Ну, скажи, пожалуйста, не томи!

–Ляля. Это была Ляля.

–Ляля?! Вот это – да! Ничего себе! Что же она там делала?

Норов заглянул в ее круглые от изумления глаза, притянул ее к себе.

–Какая ты у меня все-таки маленькая наивная девочка,– проговорил он, целуя ее лицо.

–Девочка? Да я уже тетенька!

–Ты у меня – маленькая, наивная тетенька.

–Послушай, я еще хочу спросить про Лялю…

–Потом, – прошептал он ей на ухо, ведя руками от талии к высоким бедрам.– Про Лялю – потом…

Но потом им было не до Ляли.

* * *

К концу поездки Норов чувствовал себя так, будто прожил целую жизнь, полную ярких незабываемых событий. Ему хотелось вернуться домой, побродить одному, все понять и осмыслить. По совету Яши, он напоследок причащался в церкви Марии Магдалины, в Гефсимании. Греки служили там по древнему обряду, очень долго, до четырех утра. О персональной исповеди Яша договорился для него заранее со старцем, греком-монахом, известным своим аскетизмом.

Старец был невысок, худ, со значительным лицом в глубоких морщинах под черным клобуком, огромными, как на картинах Эль Греко глазами, седой бородой и костлявыми жилистыми руками. Он почти не говорил по-русски, но немного понимал английский. Исповедуясь на коленях, на каменном полу, Норов рассказал ему историю своих отношений с Лизой.

–Ты раньше исповедовался в этом? – спросил старец.

–Да,– ответил Норов.

–Получил отпущение?

–Да.

–Зачем же ты вновь вспоминаешь? Нельзя этого делать, грех!

–Я не могу себе простить. Меня не отпускает.

–Грех, – повторил старец.– Грех гордыни и уныния. Эта женщина живет здесь, в Израиле?

–Да.

–Ты знаешь адрес?

–Знаю.

–Езжай к ней и попроси прощения.

–Разве такое можно простить?

–Неважно, сумеет ли она. Важно твое раскаяние перед Богом. Его милосердие безгранично, дай Ему его проявить. Ты не впускаешь Его. Много лет живешь с этой тяжестью, освободи душу.

* * *

–Ты опять уходишь? – жалобно сквозь сон проговорила Анна, обнимая его длинными руками.– А как же я?

–Уже половина третьего,– шепотом отозвался Норов, целуя ее в теплую щеку.– Мне пора вставать.

–Да ты приехал около полуночи! Ты вообще не спал.

–Шведы не спят с красивыми женщинами, чтобы не привыкнуть,– прошептал ей на ухо Норов.

–А с кем же они спят? С некрасивыми мужчинами?

–Они спят одни, с утра уходят. Но потом всегда возвращаются к своим красивым женщинам.

–Правда?

–Шведы не могут жить без красивых женщин.

–А много их у шведов, этих красивых женщин?

–Красивых женщин вообще очень мало. А ты – одна… Прости за тривиальность.

–Знаешь, иногда мне очень нравятся тривиальности…

* * *

Лиза жила в часе езды от Тель-Авива. Норов взял напрокат машину и отправился туда один, без Яши. Он волновался так, что мерзли руки на руле.

Городок оказался совсем маленьким, ничем не примечательным; обитало в нем около двадцати тысяч человек. Собственно, городом его назвать было нельзя, скорее, место для проживания, которых множество в любой стране: несколько кварталов многоквартирных домов, наводящих тоску своим унылым однообразием, торговый центр, именуемый на американский лад «молом», крошечный парк со скамейками, мелкие магазинчики, парикмахерские, кафе. Ни впечатляющего пейзажа, ни пространства для прогулок. Норов не выдержал бы в такой дыре и недели.

Лиза жила здесь со вторым мужем, это он знал от общих знакомых. Пианисткой она не стала, работала фотографом; чем занимался ее муж, Норов не имел понятия, он был старше Лизы лет на двенадцать, и, возможно, уже вышел на пенсию. Своих детей у них не было, они удочерили девочку, сейчас она, наверное, уже стала взрослой.

Полдня Норов нарезал круги по одним и тем же улицам и все не мог успокоиться. Он бродил по торговому центру, зачем-то купил канцелярские принадлежности и три пары носков и выбросил все это в урну на выходе; пил кофе в неуютном кафе, вглядывался в некрасивые лица толстых, незнакомых немолодых женщин, боясь узнать в одной из них Лизу. Социальными сетями она, как и он сам, не пользовалась, ее фотографий он не видел; в его памяти она осталась той, ослепительно-красивой восемнадцатилетней девочкой.

Он был одет иначе, чем местные, да и выглядел по-другому; на него оглядывались, вероятно, пытаясь понять, каким ветром его сюда занесло. Перед входом в торговый центр охрана проверяла сумки, но его пропустили без досмотра.

–Из России? – спросил его по-русски пожилой еврей-охранник.

–Да.

–Наш!– удовлетворенно заметил охранник молодому напарнику.– Своих сразу видно. Проходите.

Норов семь раз подходил к дому Лизы, но так и не вошел, не позвонил. Что могла ему сказать пятидесятилетняя женщина? Что он ожидал от нее услышать? «Я прощаю тебя»? «Я не прощаю тебя»? Да и какая ему, в конце концов, была разница?!

Он не простил себе, не сумел. И уже не простит, не сумеет.

Зачем он вообще сюда приехал? Монах, наверное, дал ему хороший совет, монахи часто дают хорошие советы. Просто этот был не для него.

## Часть третья. Сахар

### Глава первая

Он все-таки совсем не выспался. Сделав себе кофе и открыв компьютер в кабинете, чтобы просмотреть новости, он долго таращился на заголовки, с трудом понимая их смысл. Пришлось выпить две чашки, прежде чем слова начали складываться в предложения.

Французская пресса была целиком занята эпидемией и объявленным президентом режимом изоляции, – других тем сегодня не существовало. Тон статей был нервным, взвинченным: все твердили о нехватке масок, перчаток и антисептика; специалисты считали, что меры запоздали, и что карантин нужно было вводить гораздо раньше. Оппозиция злорадно напоминала, что завод по производству масок был закрыт правительством меньше года назад, и теперь придется срочно закупать их за границей, при этом неизвестно, найдется ли там нужное количество и сколько времени на это уйдет. Франция, по их мнению, оказалась на краю гибели, и виноват в этом был лично президент.

Англоязычные издания были не сдержаннее. Американский президент, известный своей экстравагантностью, упорно именовал новое заболевание «китайским гриппом» и давал понять, что считает вирус химическим оружием Китая в торговой войне против США. Однако, не желая вводить ограничений, грозивших нанести серьезный ущерб экономике, он призывал не поддаваться панике и продолжать обычную жизнь. Ведущие демократические издания страны поносили его за это последними словами, уверяли, что он толкает страну в пропасть, требовали импичмента и принятия экстренных мер.

Британский премьер твердо обещал не вводить карантин, и тоже был осыпаем упреками своих либеральных противников, кричавших, что он губит нацию.

Зато официальная российская пресса была полна восторгов по поводу бесстрашия, проявленного российским президентом, который накануне лично, в одном только скафандре посетил инфекционную больницу. В остальном они писали про футбол, цены на бензин, гречку, о том, что какая-то отечественная телезвезда, чье имя ничего не говорило Норову, разошлась со своим спутником жизни. Из всего этого выходило, что эпидемии в России не существовало, что она бродила где-то далеко, в Европе, трусливое население которой потребовало введение карантина и теперь сидело по своим норам, боясь высунуть нос на улицу.

Впрочем, «источники близкие к администрации президента» намекали, что правительство, заботясь о народе, рассматривает возможность закрытия границ с Евросоюзом. Так или иначе, но карантина в России не предвиделось.

В оппозиционных интернет-изданиях картина выглядела иначе. Здесь рассказывалось, что больницы переполнены, в инфекционных отделениях коек уже давно не хватает; больных кладут в другие отделения без каких-либо мер предосторожности, в результате чего заражаются все подряд и больницы превращаются в очаги инфекции. Доктора, не имея ни лекарств, ни средств защиты, ни ясного представления о характере заболевания, пребывают в прострации.

По сайтам кочевало видео, снятое одним из журналистов. Он медленно ехал в машине «скорой помощи» по шоссе вдоль бесконечной вереницы «неотложек», выстроившихся перед приемным покоем. Съемки были ночными, падал снег, его грязные кучи у обочин освещались зловещим желтым светом фонарей и зажженных фар. Водитель устало рассказывал журналисту, что сотрудникам «скорой», доставивших пациентов в тяжелом состоянии, с высокой температурой, приходится ждать по 8-9 часов, и нет никакой уверенности, что больных вообще примут, а не велят возвращать домой.

Норов решил этим утром позвонить сестре и выяснить у нее, что на самом деле творится на родине.

* * *

Часом позже, поднимаясь с фонариком в гору в густой темноте под россыпью мелких далеких звезд, Норов слушал Баха. Он всегда любил Баха, но в последний год заново переживал острое увлечение «Хорошо темперированным клавиром», даже взялся перечитывать известную работу Швейцера.

«ХТК» был записан у него в исполнении Гленна Гульда. Жан-Франсуа сердился на него за это, уверяя, что Гульд играет слишком романтично, а слушать нужно Горовица, у которого удар гораздо отчетливее, каким он и был в эпоху Баха, предпочитавшего, к слову, клавесин фортепьяно. Норову Горовиц показался жестковатым – будто гвозди заколачивал, – и он спросил, что думает по этому поводу Катя. Оказалось, Катя и вовсе слушала «ХТК» в исполнении Рихтера.

–Может быть, он и не лучший в мире пианист,– сказала она.– Зато играет строго, ясно, без украшательств.

–Как медицинское заключение? – улыбнулся Норов.

Катя была немного задета.

–Просто я, в отличие от тебя, не пытаюсь переделать мир, а принимаю его таким, как есть,– возразила она.

–Тогда зачем тебе вообще Бах? – спросил Норов.

Он подумал и оставил Гульда.

* * *

Под звуки прелюдий и фуг, то стремительных, летящих, то возвышенных и торжественных, то бесконечно грустных, он вспоминал свой вчерашний разговор с дьяконом. Разве смог бы Бах, будь он атеистом, создать эту вещь, насквозь проникнутую евангельскими темами? А Рафаэль – без веры писать своих мадонн; Данте – «Божественную комедию»? Кто вообще из гигантов европейской культуры был атеистом? Среди них есть богоборцы, c’est vrai (это так), хотя, не так уж их и много, но ведь это – совсем другое. Просветители и романтики видели себя прометеями, несущими человечеству свет разума и свободы; в этом был дух геройства и самоотверженности, но не отупелого равнодушия.

Уже полтора столетия в мире нет по-настоящему великих художников, писателей, музыкантов. Великие люди вообще исчезли, их места заняли ничтожества, карлики, кумиры стада. Человечество выродилось, потому что изверилось, или изверилось, потому что выродилось…

Гений есть выразитель общих чаяний, скрытых или явных, ведь так, Кит? Возможно, в культуре важна не столько личная вера ее создателей, сколько ее устремленность: она жертвенна или она потребительская?

Две тысячи лет назад европейцы оторвали христианство от его иудейских корней и, наполнив новым содержанием, пустили высоко в небо, как птицу. И с ним на крыльях веры воспарил творческий дух Европы. Возникла великая культура, искусство, наука, – создалась западная цивилизация.

Но человеческий дух устал от напряжения и не удержался в горних. Земное притяжение в конце концов победило, он рухнул, как Икар, как Люцифер, нет, Кит, не так! Он рухнул, как страстный и жалкий герой Достоевского, – «вниз головой и вверх пятами». Бах! То есть, как раз не Бах! Бряк, бумс! «Ой, бля»! Not with the bang but a whimper. (Не с грохотом, но писком.)

И творческого духа не стало. На месте его падения образовалась огромная яма, которую стадо вместо искусства и культуры заполнило мусором и отходами своей жизнедеятельности. А пастухи стыдливо прикрыли это политкорректностью. Все бы ничего, но уж больно воняет.

* * *

В детстве Катя на правах старшей сестры заботилась о брате, он слушался ее; они были близки. Когда Норов вошел в трудный непокорный возраст, дружба между ними разладилась.

Катя была отличницей, любимицей учителей, в школе ее постоянно ставили в пример своевольному Норову, что его раздражало. Она умела находить общий язык с окружающими; дружила с двумя одноклассницами, обе были дочерьми начальников. Юный бескомпромиссный Норов считал обеих ее подруг дурами и воображалами, а Катю – приспособленкой и подлизой.

Катя была хорошенькой миловидной пухленькой девочкой, он дразнил ее «пончиком» и подстраивал всякие каверзы: вырывал страницы из ее тетрадей, подрисовывал усы на фотографиях в альбоме, ставил двойки в дневнике. Сестра порой не выдерживала и жаловалась матери, Норову доставалось, но он не унимался.

В последнем школьном году Катя влюбилась в парня из параллельного класса, о чем Норов узнал, подслушав ее разговор с подругой. Парень был сыном секретаря райкома, высоким, красивым самоуверенным мажором – Норов таких не выносил. На Катю тот внимания не обращал и встречался с другой девочкой, из богатой семьи, ему под стать. Катя томилась и страдала, и Норов презирал ее за это.

В английской школе девочкам полагалось носить бордовые платья с черными передниками, длиною чуть выше колен, а любая косметика строго воспрещалась. Но девочки подшивали юбки покороче и потихоньку красились. Так поступала и Катя; свои темные прямые волосы до плеч она завивала.

Как-то весной во время длинной перемены Норов, играя на школьном дворе с одноклассниками, заметил, как подкрашенная сестра в компании подруг кокетничает с предметом своих воздыханий. О чем шел разговор, Норов не слышал, но видел, что Катя что-то оживленно рассказывала в надежде рассмешить парня. Изо всех сил желая ему понравиться, она не сводила с него своих темных, искрящихся и одновременно будто просящих глаз. Он слушал ее со снисходительной улыбкой; его подруга демонстративно смотрела в сторону, показывая, что ей скучно.

Норов почувствовал, как в нем закипает ненависть. Катя не имела права так себя ронять перед этим сынком. Ему было стыдно за нее.

Оставив приятелей, он пару минут наблюдал за нею, заводясь все сильнее, и вдруг, в каком-то диком порыве, подбежал к сестре, и внезапно, с разворота врубил ей пинка. Не ожидавшая нападения, она потеряла равновесие, качнулась вперед и едва не упала; подруга успела ее подхватить. На катином платье сзади остался след от ботинка; кто-то из младшеклассников громко засмеялся.

Мажор взглянул на Норова с недоумением, соображая, дать ему по шее или не связываться.

–Чокнулся?! – бросил он, крутанув пальцем у виска.

–Дурак! – с негодованием крикнула Норову подруга Кати.

Катя обернулась, увидела, что ее ударил брат, прерывисто всхлипнула и бросилась в школу, плача и закрывая лицо на ходу. Подруги побежали за ней. Норов остался на месте. Приступ злобы прошел так же мгновенно, как и налетел.

Ошеломленный своим поступком, красный, потерянный Норов стоял под любопытными и осуждающими взглядами школьников. Он сам не понимал, что с ним произошло.

* * *

Раскаяние было мучительным, обжигающим. Оставаться в школе до конца уроков он не мог и сбежал, даже не взяв из класса портфель. Остаток дня он где-то бродил, не решаясь вернуться домой, потом все-таки набрался духа. Открыв дверь своим ключом, он услышал звуки пианино, спотыкающиеся и повторяющиеся, – Катя разучивала заданную в музыкальной школе пьесу.

Норов прокрался в ее комнату и остановился; она не обернулась, продолжая репетицию. Некоторое время он смотрел в ее спину, не зная, что сказать, как начать, затем негромко позвал:

–Кать…

Она повернулась. Он увидел ее лицо, но не миловидное и веселое, к которому он привык, а заплаканное и страдальческое, с покрасневшими от слез глазами. От отчаяния и горя, которые были написаны сейчас на этом лице, у Норова сжалось сердце.

–Катя, прости меня! – взмолился он.

Она не ответила, глядя на него большими, темными, больными глазами.

–Я не знаю, как это получилось… – бормотал он, сам едва не плача. – Я не хотел…

Он не закончил. Слезы покатились по его щекам. Катя по-прежнему молчала.

–Не простишь? – спросил он, замирая от того, что ему теперь придется жить с такой тяжестью.

–Уйди, – тихо выговорила она наконец.– Я прощу… только потом… позже… Мне нужно время.

* * *

Катя простила через три дня, она не умела долго обижаться, но Норов еще несколько месяцев ходил за ней, как побитая собака. Стоило ей замешкаться в поисках какой-нибудь вещи или наклониться над тяжестью, как он кидался ей помогать. Даже мать заметила перемену в их отношениях.

–Вот так и нужно к сестре относиться,– одобрительно заметила она.– Да и вообще к женщинам. Ты обязан их защищать.

–Он защищает, мам,– сказала Катя.– Просто иногда у него не получается.

В последующие годы Катя не раз выручала его из беды: она устраивала аборт Лизе, она ссужала его деньгами. Когда он сорвался в запой и едва не вылетел из университета, она не пыталась воспитывать его; а, едва услышав, что он разбился, примчалась в больницу. После университета, она помогла ему открутиться от армии, договорившись со знакомым нефрологом о том, чтобы Норову поставили ложный диагноз. Узнав об этом, возмущенная мать не разговаривала с ними обоими целый год.

Со временем Норов начал прилично зарабатывать; их роли поменялись, теперь уже он помогал сестре. Катя вместе с мужем переехала в Нижний Новгород, Норов купил им там большую квартиру и машину, которую через несколько лет поменял на новую. Катя заведовала кардиологией в областной больнице, а муж возглавлял хирургическое отделение в железнодорожной.

У них было двое детей, мальчик и девочка. Дочь Кати продолжила семейную традицию: после школы поступила в медицинский и стала врачом, – Норов ей помогал деньгами. Сын рано обнаружил незаурядные способности к математике; Норов оплатил его учебу в математической гимназии, потом талантливый парнишка поступил в Стэнфорд. Норов продолжал материально поддерживать племянника до окончания учебы в университете. Тот блестяще защитил магистерскую диссертацию, потом докторскую; сейчас сам уже был молодым профессором и возглавлял исследовательскую группу.

И муж Кати, и ее дети, и внуки, даже она сама воспринимали Норова как старшего родственника; с ним советовались, его слушались, старались заслужить его одобрение.

В последние годы он виделся с сестрой редко; пять лет назад Катя с мужем и семьей племянницы приезжала к нему в Петербург; потом еще раз – во Францию, уже без дочери и внуков, только с мужем. Она и Норов постоянно договаривались встретиться, но все как-то не получалось. Сейчас ей уже перевалило за шестьдесят; и муж, и она, оба были пенсионерами, но руководство просило их остаться на работе, и они не уходили.

* * *

Когда Норов работал в мэрии, бывший мажор записался к нему на прием. Ему было за сорок, он обрюзг, растолстел; карьеры не сделал, был женат вторым браком и, судя по цвету мятого лица и часто увлажнявшимся глазам, выпивал.

Он просил, чтобы Норов устроил его каким-нибудь начальником, можно небольшим, все равно куда. Главное, чтоб был свой кабинетик, машинка, пускай даже наша, отечественная – он не капризный – ну и секретарша. Если дадут еще и зарплату, будет совсем хорошо, шутка, конечно. Держался он угодливо и старался растопить сердце Норова школьными воспоминаниями.

На работу Норов его не взял,– проку от него ожидать не приходилось. Все время разговора Норов испытывал чувства стыда; ему хотелось поскорее его закончить и отделаться от просителя. Позже он рассказал об этом визите по телефону Кате.

–Жаль его,– искренне вздохнула Катя.– Ведь какой интересный был парень! Надежды подавал… Сколько девчонок по нему с ума сходило!…

Злую подростковую выходку брата Катя давно забыла, а Норов – нет. Ему и позже случалось переживать это внезапное помрачение, когда неведомая темная сила вдруг охватывает человека и разом подчиняет себе. Всего лишь мгновенье отделяет еще невиновного от уже преступника, и вернуть это мгновенье нельзя, как бы потом не хотелось.

* * *

–Трудно у нас, Паша! – голос Кати по телефону звучал устало и немного растерянно.– Больницы забиты, свободных коек нет, людей кладут где попало, – в коридорах, на стульях, на полу! Средств защиты даже нам не выдают. У меня врачи еще кое-как держатся, а медсестры перепуганы. Некоторые в срочном порядке увольняются, бегут куда глаза глядят, лишь бы не здесь, лишь бы в живых остаться! Больные с высокой температурой ждут скорую помощь по два-три дня, нам их принять некуда! Некоторые не дожидаются.

–Много летальных случаев?

–Полно. Но всем пишут в заключениях «пневмония». Официально у нас эпидемии не существует, смертность самая низкая в мире. Президент объявил, что губернаторы сами решают: вводить в своих регионах карантин или нет.

–Что они могут решить? Их всю жизнь учили только поддакивать.

–Диагноз «коронавирус» ставить нельзя. Да мы его, честно говоря, и не можем с точностью определить: тестировать-то нечем. Только по симптоматике выявляем, но это уже – поздняя стадия. Помнишь, я тебе рассказывала, что главврачом к нам назначили молодого армянина? Деловой такой, энергичный, сразу начал платные отделения заводить, евроремонты в них делать… А тут у нас терапевтическое отделение целиком заразилось: и врачи, и медсестры. Так до чего он додумался? Взял да и закрыл все отделение на карантин!

–Как это?

–А так! Вызвал вооруженную охрану, запер людей на работе и не пускает их домой.

–А начальство – что? Минздрав?

–Ты какое начальство имеешь в виду: московское или наше, местное? Москве до нас сроду дела не было, а наши начальники все попрятались, трубки не берут. И вот бедные коллеги так и живут теперь взаперти, будто арестанты! Ну что это за произвол такой?! Ведь у них семьи!… Мы их подкармливаем, конечно, через окно посылки передаем! Зато для одного местного олигарха наш доблестный Давид Ашотович зарезервировал отдельную палату с ИВЛ.

–Что такое ИВЛ?

–Аппарат искусственной вентиляции легких. Его применяют на последнем этапе, когда пациент уже не может дышать сам. В стране таких аппаратов очень мало; свои выпускать не умеем, за границей не покупали…

–Почему не покупали?

–А зачем? Для начальства найдем где-нибудь, а народ – перебьется. Всю жизнь так жили, и вдруг – на тебе, эпидемия! Наши миллионеры, говорят, кинулись срочно скупать эти аппараты по всему миру, для себя, конечно, не для людей…

–Было бы странно, если бы кто-то из них поступил иначе.

–Ну да. Хотя в домашних условиях их применять практически невозможно. Те, кто поумнее, пошли другим путем: договариваются с главврачами. И вот один из таких умников занес нашему Давиду Ашотовичу чемодан с деньгами, – девчонки шепчутся, что целый миллион долларов отвалил, не знаю уж, правда – нет? Но отдельную палату с туалетом и душем для него оставили. То есть, простые люди у нас на полу валяются, как собаки, мы им лишний раз антибиотик вколоть не можем – нет лекарств, а палата с евроремонтом пустует! Как тебе? Уж на что я скандалить не люблю, стараюсь не влезать в такие истории, а и то ходила к нему разбираться. Как же так, Давид Ашотович, мы же клятву Гиппократа давали? А он мне: «Екатерина Александровна, идите работайте, это – не ваше дело!». Мне шестьдесят один, ему тридцать два, у меня сын – его старше, а он со мной в таком тоне разговаривает!..

–Если буду как-нибудь у вас, загляну к нему на минутку.

–Драку устроишь? Я тебя умоляю!… Он – начальник, ему решать. Да по всей стране так! Всех не переколотишь.

–Народ паникует?

–Ничего подобного! По телевизору ему с утра до вечера промывают мозги: никакой эпидемии не существует, не верьте провокаторам, это все происки американского госдепа. Священники призывают ходить в церковь, молиться за ближних, на волю Божью полагаться. Господь всегда спасал Россию, и сейчас не забудет,– все в таком роде. В ток-шоу всякие шутки по этому поводу, хохмы. Ну еще всякие народные средства рекламируют: кору дуба, луковый отвар, представляешь? Мол, проверенные веками способы – лучшая защита от вируса. В аптеках навязывают таблетки, которые наш министр здравоохранения выпускает.

–Стадо верит?

–Верит, – Катя вздохнула.– Они привыкли верить тому, что им внушают. Мер предосторожности никто не принимает; масок не носят; как были повсюду очереди, так и стоят. По большому счету ничего не переменилось, да и когда у нас что-то изменится? Только людей умирает гораздо больше обычного. Жалко их, Паша. Ужасно жалко!

–Жалко,– мрачно согласился Норов.– Сами виноваты в том, что так живем, а все равно их жалко…

* * *

На кухне стоял приготовленный и нетронутый завтрак, недопитый кофе в чашке, но Анны не было. Он поднялся по лестнице, постучал в ее спальню.

–Да, да, входи!

Одетая, с расстроенным видом, она полулежала на постели, поверх одеяла, подложив под спину подушку. На коленях у нее стоял ноутбук; она что-то искала, то быстро двигая мышкой, то выстукивая дробь по клавишам. При виде него, она отложила ноутбук.

–Извини, не встретила тебя,– она попыталась улыбнуться. – Представляешь, Россия закрыла границы! Теперь самолеты туда не летают. Я не смогу вернуться!

Он почувствовал болезненный укол в сердце, но не подал виду.

–Мы найдем решение, я же обещал.

Приблизившись к ней, он поцеловал ее в щеку, потом в лоб. Щека была горячей, как и лоб.

–Тебе вредно волноваться, сразу поднимается температура.

–Да? – рассеянно переспросила она.– Я не заметила.

–Выпей таблетку и идем вниз. Завтра начнем звонить в посольство.

–Почему не сегодня?

–Сегодня они, скорее всего, еще ничего не знают.

–Надо все-таки попробовать!.. Пойми, у меня там сын!

–Я помню,– кивнул он.– Попробуй, конечно. Но чаю со мной ты ведь выпить можешь? Тем более что сейчас для звонков слишком рано.

–Прости,– она поднялась.

Казалось, она вот-вот расплачется. Он даже пожалел, что позвал ее вниз.

Завтрак вышел скомканным. Он несколько раз пытался ее отвлечь разговором, но она нервничала, отвечала коротко и невпопад. Он включил телевизор, но тут же вновь выключил: повсюду был карантин, врачи, призывы сидеть дома, срывающиеся голоса, статистика заразившихся и умерших, испуг. В Европе начиналась паника, границы между странами срочно закрывались; все ринулись спасаться кто как может.

Он поднялся к себе и переоделся для тренировки.

* * *

Диплом Норов защитил на «отлично», до «красных корок» ему не хватило чуть-чуть, помешала пара лишних четверок; в деканате ему предлагали пересдать и остаться в аспирантуре, но он не захотел. В стране уже настали горбачевские времена, все чаще и смелее раздавались призывы к свободным выборам; водопадом обрушился шквал запрещенной литературы, даже с партийных трибун звучали речи, за которые еще вчера легко было схлопотать срок. Россия ожила, закипела, повсюду вспыхивали митинги, появлялись новые вожди; люди ждали перемен, требовали их.

Жажда деятельности охватила и Норова, он рвался на простор, жаждал жизни, борьбы, – какая уж тут диссертация! Он устроился в городскую газету, служившую рупором демократических реформ, и с головой нырнул в бурлившую повседневность.

Ленька Мураховский закончил университет тремя годами раньше и, не отвлекаясь на политику, организовал собственный кооператив. Арендовав у отца базу, он по дешевке закупал у него дефицитные товары и без зазрения совести толкал их населению в пять раз дороже. Попутно он грузовиками пригонял поддельные китайские шмотки, привозил компьютеры сомнительной сборки и пытался влезть в торговлю нефтью.

Он раскатывал по городу на черной «волге» с водителем, что совсем недавно могли позволить себе только очень большие начальники. Водитель почтительно именовал его Леонидом Яковлевичем, впрочем, теперь его так называли почти все. Ленька настойчиво звал Норова к себе, обещал сумасшедшие заработки, но «крутить купи-продайку», как тогда выражались, Норова совсем не тянуло.

Батюшка, долго обивавший пороги в саратовской епархии, наконец получил направление в семинарию, поступил сразу на третий курс и временно исчез с горизонта. Сережа распределился в засекреченную лабораторию, в которую давно мечтал попасть, но тут его ждало страшное разочарование. В условиях бюджетного дефицита правительство объявило новый, миролюбивый курс на разоружение, военные расходы резко сокращались, денег на оборонку теперь выделялось гораздо меньше, чем прежде. Сережина лаборатория быстро хирела; ни повышенных зарплат, ни премий, ни дополнительных пайков, ни даже частых командировок в Москву. Подобные ограничения делали в глазах Сережи жизнь ученого-физика куда менее привлекательной.

–Да забей ты на свою физику, Серега! – уговаривал его Ленька.– Пойдем лучше ко мне коммерческим директором, мне надежных людей позарез не хватает! Через четыре месяца уже на собственной тачке будешь ездить, а через год хату себе нормальную возьмешь. – У самого Леньки теперь была огромная собственная квартира в центре города с евроремонтом.– Я Пашке уже сто раз предлагал, но он же – на всю голову отмороженный! Ему в политику играть приспичило! Такое время настало – бабки надо зарабатывать! День за год идет, упустишь, не наверстаешь! А вы какой-то херней занимаетесь! Пашка статейки тискает, на хер они кому нужны! Ты в какой-то конуре штаны протираешь!… Вроде неглупые ребята, а такой дурью маетесь!…

–Не всем же карманы набивать,– усмехался Норов.– Кто-то должен и о будущем страны подумать.

–Знаешь, что я тебе про будущее этой страны скажу? – запальчиво возражал Ленька.– Через десять лет, да нет, раньше, через пять! – ею рулить будут те, кто успеет себе карманы набить! А вы с Серегой останетесь на обочине! Будете нам белыми платочками махать!..

Сережа вздыхал, колебался, качал головой и сокрушенно разводил руками. Предложение Леньки казалось ему соблазнительным, но предать физику он пока не был готов, да и родители его бы не поняли.

* * *

Норов надел беспроводные наушники, включил музыку погромче, вышел на террасу, установил на телефоне боксерский таймер, положил его на видное место на подоконнике и начал. Два раунда – разминка, три без перерыва – скакалка, два раунда – пресс (он предпочитал делать его в начале, чтобы уж сразу отмучиться), восемь раундов – мешок; и дальше -железо до упора. Спорт возвращал ему расположение духа даже быстрее, чем музыка. Ему нравился переход от энергии рваных ритмов и ударных серий к меланхолической вдумчивой монотонности повторений. В боксе важно не суетиться, а в работе с тяжестями – не заснуть.

…Полегче, Кит, мешок же не виноват, что она улетает, не колоти его так яростно. Перерыв, отдышись. Скажи честно, ревнуешь ее? К кому? К Гаврюшкину?! Да не смеши! Ревнуешь, Кит, ревнуешь. Никогда! Ничуть! Уж скорее… Нет, стыдно признаться!… Почему стыдно, Кит? Потому что ревную ее к сыну, а это нехорошо; ведь он – просто маленький мальчик. Маленький Гаврюшкин, да, Кит? Черт! Причем тут это? Он ее маленький сын, и я должен любить его вместе с ней! Не получается, Кит? Пока – нет. Все началось слишком стремительно, чувства еще остры, еще не улеглись. Гонг! Все. Пошел!…

– …Как ты намерен отправлять ее домой? – спрашивал он себя в следующем перерыве. – Не знаю еще, толком не думал. Если не получится с посольством, постараюсь разыскать Леньку. У него наверняка есть тут вилла. Если не у него, то у кого-то из его знакомых, кто летает сюда джетами. Может быть, кто-то из них и сейчас здесь… В общем, что-нибудь придумаем… В конце концов, все это – вопрос цифр.

– …И все же как ее угораздило? – думал он в следующем перерыве. – За кого-кого, но за Гаврюшкина?! Охренеть! Значит, все-таки, ревнуешь, Кит? Да нет же, дело тут совсем не в ревности! Черт, опять, это дурацкое русское «да нет»!… «Да» или «нет»? Нет! Нет! Какая может быть ревность к Гаврюшкину? Все равно, что ревновать к таракану! К очень большому таракану, огромному. Больше, чем мокрица из «Превращения» Кафки. Он, поди, еще и растолстел… Вот гадость!

Между прочим, никогда не любил Кафки, не перечитывал его со студенческих времен, с чего он вообще вспомнился? Задроченный Иозеф К. из «Процесса» внушал не симпатию, а ощущение стыда за него. Ой, кто там пришел? Мамочка, как страшно! Вы не причините мне зла? Еще как, бля, причиним! Снимай, сука, штаны! Ах, что вы собираетесь со мной делать? Сейчас узнаешь!

Нет, уж лучше бесстыдный фигляр Набоков с его «Приглашением на казнь». Недоделанный Цинциннат Ц., хоть и позволил безропотно протащить себя через всю канализацию авторских фантазий, в финале все же взял да и выкинул русский фокус: послал всех подальше! Летите-ка вы все вдаль, сквозь столетия, как пелось в глупой советской песне, к е–й и пере…й матери! Со своим трусливым карантином, затраханным Кафкой, тараканом Гаврюшкиным, с вашими жалкими болтунами-президентами, с вашей ханжеской политической корректностью, которую я презираю, как и все в вас! И в рот вам всем по три сугроба! А я, усталый раб, сбежавший от вас, шутов, трусов пошляков и лицемеров, в свою чудесную дальнюю обитель трудов и чистых нег, здесь и останусь! Один. Мне никто не нужен! Никто, Кит? Даже она? Даже она! Пуля в лоб – и я совсем свободен. Навсегда! Adieu, adieu! Remember me! (Прощай, прощай, и помни обо мне!) И вот вам, кстати, от меня двоечка на память!

* * *

Готовя для газеты материал о недавно возникшем в Саратове молодежном театре, быстро набиравшем популярность своими смелыми авангардными постановками, Норов познакомился с ассистенткой режиссера, которую звали Светлана, но она предпочитала называть себя Лана, так звучало поэтичнее.

Она была невысока ростом, с маленькой грудью, тонкой талией и полными бедрами; с темными волосами, подстриженными в каре, со светлыми глазами, легко менявшими свое выражение, то грустными, то озорными, и с белой нежной кожей. Выглядела она девочкой, но на самом деле была двумя годами старше Норова. В ее характере, веселом, беспечном, даже, пожалуй, взбалмошном, было много детского. Детским был и ее голосок, и ее звонкий смех, и едва заметная косолапость, сохранявшаяся даже когда она надевала туфли на высоких каблуках.

Читала она много и без разбора, знала наизусть кучу стихов, в основном – сентиментальных; задушевно исполняла русские и цыганские романсы, особенно удавались ей те, в которых звучали мольбы обманутой и покинутой девушки. Когда она, глядя на Норова своими светлыми доверчивыми глазами, пела трогательным детским голоском: «Не покидай меня, любимый!», он готов был подхватить ее на руки, закрыть ее грудью от всех житейских невзгод и уже не отпускать от себя никогда.

Видимо, подобное желание возникало не у одного Норова, ибо в свои двадцать семь лет Лана уже успела дважды побывать замужем и обзавестись пятилетним сыном, который воспитывался у бабушки, дабы не мешать ей творчески реализоваться.

Лана обожала театр, впрочем, она немного разбиралась и в музыке, и живописи. Чем-то она напоминала Норову Эллу, но в ней было меньше рассудительности; она была по-русски безоглядней, беззаветней. Она страстно мечтала ставить спектакли, чего ей пока еще не позволяли, на ее счету был лишь один детский утренник, но она и к нему относилась с энтузиазмом и водила на него Норова трижды.

Лана была завсегдатаем всех творческих тусовок: она не пропускала ни одной выставки картин или фотографий, даже тех, которые проходили в мастерских и арендованных за гроши подвалах; она посещала любительские постановки, полузакрытые показы фильмов, поэтические вечера, театральные капустники, – все это была ее жизнь, ее стихия. Она была артистической натурой до кончиков ногтей, или, как она сама выражалась, от ушей до хвоста.

Она могла прийти на свидание с розой и подарить ее Норову, могла начать декламировать стихи в общественном транспорте, не обращая внимания на окружающих; могла во время ссоры упасть перед ним на колени прямо на улице и отчаянно зарыдать; могла, напротив, обидевшись, выскочить на дорогу, рискуя быть сбитой пролетавшим мимо транспортом, поймать первую попавшуюся машину и уехать неизвестно куда, бросив Норова одного.

Норов еще никогда не встречал столь необычной женщины. Он был очарован и покорен.

* * *

Она часто рассказывала о себе разные истории, слишком красочные, чтобы быть правдой. Например, как однажды они всей труппой поехали за город на пикник и вдруг, откуда ни возьмись, налетели огромные пчелы и покусали всех, да так, что режиссера увезли на скорой помощи, и на следующий день пришлось отменить спектакль, ибо никакой грим не мог скрыть распухшие лица актеров.

Или как она в возрасте шестнадцати лет поссорилась с родителями и решила утопиться. Ночью она отправилась на Волгу, но, уже когда залезла в холодную воду, вдруг передумала и стала выгребать к берегу. Однако в темноте и расстройстве она потеряла ориентацию и поплыла в неизвестном направлении. Плыла она ужасно долго, часа два, и выбралась на берег совершенно измученная. Это был какой-то крошечный песчаный островок, на котором она куковала всю ночь, стуча зубами от холода в одном купальнике, пока утром ее не нашли рыбаки. Они отвезли ее домой, а один из них оказался художником и сделал ей предложение. Плавать при этом Лана едва умела.

Норов и верил ей и не верил, но сама Лана в них верила, в эти приключения и, округляя светлые глаза, клялась своим детским голоском, что все это – чистая правда от слова до слова.

Лана водила Норова по съемным квартирам своих богемных друзей, где царил беспорядок, а по стенам висела непонятные картины и фотографии. Они до утра сидели в компании странных людей, пили с ними пиво и дешевое вино, курили марихуану и вели глубокомысленные бессвязные споры об искусстве, религии и политике. Все здесь были творческими натурами, все презирали толпу, все исповедали свободу и гений. И Норову нравилась эта атмосфера, эта нищенская обстановка, это равнодушие к быту и деньгам, эта артистическая беззаботность.

Иногда они с Ланой оставались ночевать в гостях. Им стелили на полу или, в лучшем случае, на старом продавленном диване; и они в темноте занимались любовью, громко дыша друг другу на ухо, стараясь не разбудить хозяев и других гостей, тоже оставшихся на ночь. Однажды, особенно бурной ночью, после четвертой близости, лежа на мокрой простыне, изможденная и нетрезвая Лана прошептала ему:

–Если ты меня бросишь, я умру в ту же минуту!..

–Я никогда тебя не брошу,– тоже шепотом пообещал он.

–Поклянись!

–Клянусь.

–Всем-всем!

–Всем-всем.

Она прижалась к нему всем телом, маленькой грудью, полными бедрами и мягким животом.

–Я больше не могу с тобой расстаться! Я хочу, чтоб мы всегда были вместе, как сейчас.

Она потянулась к нему губами, и он почувствовал, как в нем опять пробуждается желание.

–Да,– ответил он, гладя ее.– Вместе.

У Ланы была комната в театральном общежитии, в которой она прежде жила со своим вторым мужем, а после него – еще с одним парнем, актером ТЮЗа. Она предлагала поселиться там, но Норов отказался наотрез, для его мужского самолюбия это представлялось совершенно невозможным.

Сам он снимал квартиру на окраине, но там не хотела жить Лана,– дорога до работы отнимала бы у нее слишком много времени. У обоих денег было в обрез, вернее, в обрез их было у Норова, а у Ланы они вообще не водились, так что на хорошее жилье претендовать не приходилось. В конце концов они нашли однокомнатную «хрущевку» со свежим ремонтом, поближе к центру, но за умеренную плату.

* * *

Часов в десять он закончил тренировку, принял душ и вернулся на кухню. Анна с заново накрашенными глазами уже хлопотала у плиты, комната полнилась запахами.

–Я приготовила тебе рыбу,– сказала она. – Ты ведь голодный после своего спорта? Запах не очень мешает? Я включила вытяжку, могу открыть двери.

–Совсем не мешает, – преувеличенно бодро отозвался он, взбираясь на высокий стул.– Наоборот, нравится.

Кухонных запахов он не любил, она знала об этом, потому и беспокоилась. Но дело было не в них, а в той неуютной душевной раздвоенности, которую он старался скрыть от нее. Она вела себя как близкая любящая женщина, которая все знала о нем, все в нем понимала и чувствовала, – как жена. Он и ощущал ее, как свою жену, любимую и желанную, в которой он тоже все чувствовал и угадывал. Но ведь она не была его женой, она была женой другого, и к этому другому ему предстояло ее отправить в ближайшие дни!… Он машинально взял было пульт телевизора, но, вспомнив про истерику по поводу пандемии, тут же отложил. Сейчас эти стенания стали бы для Анны солью на раны.

Она поставила перед ним тарелку с рыбой и разрезанный лимон. Он взялся за вилку и нож.

–А ты?

–Что-то не хочу, может быть, позже. У нас закончились продукты, надо бы что-то купить.

–Могу съездить в супермаркет.

–Можно я с тобой?

–Ну конечно, буду только рад. Выберешь то, что нужно, а то вдруг не угожу… Черт, сегодня же понедельник! Народу наедет – туча! Здесь в выходные магазины закрыты.

–В принципе, мы можем перебиться до завтра…

–Да, ладно, ничего страшного; ну, чуток постоим у кассы, подумаешь!

–Просто я помню, что ты никогда не стоишь в очередях. И толпу не выносишь. А тут еще этот карантин!

–Думаешь, карантин как-то скажется? – с беспокойством спросил Норов.

–Не знаю, но у нас после выступления президента смели бы с полок все товары, включая соль и спички.

–Ну, французы все-таки – не мы,– проговорил он не очень уверенно.– У них есть представление о собственном достоинстве и правилах приличия. Много тебе нужно времени, чтобы собраться?

–Нет, минут десять от силы. Как все шведки, – только сапоги надену.

–Шведки носят сапоги?

–Ну не туфли же на шпильках!

–А белье?

–Зачем шведкам белье?

–Действительно, – улыбнулся Норов.– Глупость сказал!

* * *

Лана, боясь растолстеть, вела безнадежную войну со своей страстью к сладкому, ежедневно терпела поражения и со вздохом себя прощала.

К деньгам она относилась беспечно и тратила их сразу же, как только они у нее заводились, в основном, на пустяки: понравившиеся ей в антикварном магазине безделицы, продуктовые деликатесы, редко – на наряды. Больше всего на свете она любила делать подарки, особенно сыну и Норову. Норову она покупала все подряд: брелоки, рубашки, которые по ее мнению, должны были подчеркнуть его мужественность, записные книжки, ручки.

Все это было очень мило и весело, но расходы по совместной жизни Норов нес в одиночку; его зарплаты при их образе жизни, конечно же, не хватало, но Лану это мало волновало.

–Завтра платить за квартиру, а у нас – только половина суммы, – озабоченно говорил Норов.

–Ну так давай не заплатим! – беззаботно откликалась Лана.

–Хозяйка поднимет скандал.

–Скряга! Мы и так платим ей за эту конуру втридорога. Наврем ей что-нибудь!

–Что именно?

–Да что угодно! Например, что мы срочно улетаем в Москву на неделю. Тебя отправили в командировку, а я еду с тобой.

–Она придет за деньгами через неделю.

–Пусть приходит. Через неделю что угодно может случиться! Вдруг мы разбогатеем!

С тем, что за неделю может случиться многое, Норов не спорил, но вот в то, что они с Ланой за это время разбогатеют, он не верил. И потому на работе, скрепя сердце, он обходил коллег, прося в долг до зарплаты. Лане в театре взаймы давно уже никто не давал. Из долгов они не вылезали.


* * *

Норов познакомил Лану со своими друзьями; они пару раз приходили к Леньке на вечера, однако эти визиты быстро прекратились; ни Ленька, ни его приятели-бизнесмены с их подругами Лане совсем не понравились.

–Как ты можешь терять время с такими дураками?! – недоумевала она на обратной дороге.– Это же просто какие-то спесивые недоумки! Митрофанушки из фонвизинского «Недоросля»: ничего не читают, ничем не интересуются.

–Ну, чем-то они все-таки интересуются,– не соглашался Норов.

–Чем? Деньгами да машинами! А их телки – тряпками. Жабы какие-то: сидят и надуваются друг перед другом, у кого драгоценности драгоценнее.

–Их девушки не похожи на жаб, – с улыбкой возражал Норов.– Скорее, на насекомых: худые и длинноногие.

–Вот-вот! – подхватывала Лана.– Комарихи! И ума у них не больше, чем у комарих! Лишь бы присосаться.

–И все же будь эти ребята такими глупыми, какими тебе кажутся, не были б они такими богатыми.

–Слышала я эту присказку тысячу раз! Раз богатый – значит умный. Может быть, на Западе это и справедливо, да только не у нас! У нас кто успел, тот и съел. А кто успел? Самый подлый, да самый пронырливый. Ты историю лучше меня знаешь, вот скажи: много людей в России разбогатело благодаря уму и таланту?

–Немного, – подумав, признавал Норов.

–А честные среди них были? – допытывалась Лана.– Среди тех, кто разбогатели?

–Были, наверное, – отвечал Норов не особенно уверенно.– Должны быть.

–Но точно ты сказать не можешь?

–Не могу.

–Вот видишь! – торжествовала Лана. – Никакие все эти нувориши не умные и ничуть не талантливые! Просто наглые и хитрые! И морды у них противные! В общем, ты как хочешь, а я к ним больше не пойду. Бе!

И она поднесла два пальца ко рту и состроила гримасу, будто ее тошнило.

* * *

Лаборатория, в которой работал Сережа Дорошенко, располагалась в пригороде, и там же, в ведомственном доме, Сереже выделили служебное жилье,– однокомнатную малосемейку. На выходные он приезжал в Саратов, ночевал у тетки и обязательно заходил в гости к Норову и Лане.

Еще в университете Норов очень привязался к Сереже, полюбил его. Он давно ему простил то, что тот в свое время так и не навестил его в больнице и вообще избегал его все время запоя. Зато когда Норов завязал и восстановился в университете, они проводили вместе много времени, плавали, играли в теннис, уезжали за город и гуляли; Сережа увлекательно рассказывал ему о физике.

Норову трудно давалась философия, и Сережа объяснял ему сложные построения Плотина, аргументы Канта или Спинозы. Норов, в свою очередь, давал ему рекомендации относительно книг по истории, составлял подборки по литературе, читал стихи.

Сережа страдал гастритом, опасался язвы желудка и, в отличие от Норова, довольно равнодушного в еде, к питанию относился серьезно. В ведомственной столовой кормили скверно, и у тетки за выходные Сережа отъедался. По настоянию Норова, Лана тоже готовила что-нибудь к его приходу, но поварихой она была никудышной и кухарить не любила. Обычно она жарила картошку с курицей, которую она брала уже разделанной; или отваривала макароны. Иногда к этому добавлялась сдобная ватрушка или кусок торта, купленные в соседней кулинарии, которые она же и съедала, поскольку Сережа избегал сладкого.

Ел Сережа медленно, вдумчиво и очень аккуратно. Никогда не стучал приборами по тарелке, промокал губы салфеткой прежде чем отпить из бокала, не крошил хлеб, а ломал его над тарелкой. Закончив, он столь же аккуратно клал на тарелку вилку и нож. Норову нравилось смотреть, как он ест, в России вообще мало кто умеет это делать, не вызывая желания отвернуться. Стряпню Ланы Сережа никогда не хвалил – для этого он был слишком правдив, – но благодарил церемонно и вежливо.

Заказов у его лаборатории становилось все меньше, у Сережи образовался излишек свободного времени, и, пользуясь этим, он восполнял пробелы в образовании; набрав в библиотеке учебников и пособий для филологических факультетов, занялся изучением античной литературы. Он вдумчиво и неторопливо, так же, как ел, читал Гомера, Гесиода, Софокла и Эсхила, диалоги Платона и труды Аристотеля. Норов по мере сил консультировал его.

Античная литература была постоянной темой их бесед; другой, не менее частой, являлось бедственное положение Сережиной лаборатории, которая еще недавно насчитывала больше тысячи сотрудников, а сейчас в ней оставалось меньше двух сотен. Сережа с грустью рассказывал о том, как лучшие специалисты вынуждены подрабатывать ремонтом бытовой техники, чтобы свести концы с концами и прокормить семьи. Самые удачливые из них уезжают за границу, менее везучие меняют профессию, уходят в бизнес.

К приватизации и другим реформам Сережа теперь относился плохо, хотя когда-то, как и Норов, их торопил и приветствовал.

–Паша, какие же это реформы, это же просто грабеж! Ты же сам видишь: повылезали из подворотен уголовники, болтуны, негодяи, и растаскивают страну на куски!

По его мнению, науке в России пришел конец. Выхода из тупика, в котором оказалось общество, Сережа не видел. Норов не был с ним согласен, но, сочувствуя другу, старался не спорить. Лана во время подобных разговоров незаметно строила Норову гримасы, показывая, что слушать Сережу ей скучно и противно. Норов, тоже неприметно, грозил ей кулаком; она высовывала язык и подносила два пальца ко рту.

–Что за нытик! – возмущалась она после ухода Сережи.– «Все плохо!», «Всему конец!» А я считаю, все отлично! И все только начинается! Молодой, здоровый парень, с отличным образованием, а только и делает что жалуется! Надоело его слушать!

–Послушай, так нельзя! Способный человек, прекрасный физик, оказался в трудной ситуации, он откровенно делится своими проблемами со мной, своим другом…

–Если бы он был талантливый, то уехал бы в Америку! Или в Москву. Сменил бы работу, короче, нашел бы себе применение!

–Но он не хочет искать себе применения вне науки! Он ее любит и желает ею заниматься.

–Тогда нечего сидеть и хныкать! «Нет денег!» Ну и что? У меня, например, тоже нет денег, а я каждый день радуюсь жизни! Люблю театр и тебя… вернее, нет, сначала тебя, потом театр и еще много чего…

–Не могут же все быть, как ты.

–Некоторые могут. А те, кто не могут, – пошлые, скучные мещане! – убежденно заключала Лана. – И твой Сережа – в том числе.

* * *

Дожидаясь Анну, Норов взглянул на свой французский телефон, обнаружил пропущенный вызов от Жана-Франсуа и записку с просьбой перезвонить при первой возможности. Он вышел на улицу, немного поднялся вдоль дороги и набрал его номер.

–Ты уже слышал про Камарка? – спросил Жан-Франсуа сразу после приветствия.

–Да, конечно.

–Я собирался позвонить тебе еще вчера вечером, как только об этом сказали по телевизору, но потом все же решил отложить. Все-таки – воскресенье…

–Это было великодушно с твоей стороны. Вчера вечером я был занят, у меня вдруг возникло неотложное дело.

–Надеюсь, ничего серьезного?

–Ванюша, ну откуда у меня серьезные дела!

–Что ты об этом думаешь? Я имею в виду, о Камарке?

–Думаю, что парню не очень повезло,– уклончиво заметил он.

Жан-Франсуа хмыкнул.

–Да уж! Поль, я собственно хотел спросить… Твой друг виделся с ним в субботу?

Норов ожидал этого вопроса. Он был уверен, что Жан-Франсуа позвонил именно для того, чтобы узнать подробности относительно предполагавшейся встречи Камарка с Брыкиным. Но ответить Норову было нечего.

–Точно не знаю,– произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно.– Мы с ним с тех пор еще не созванивались.

–А ты не думаешь, что эти два события связаны?

–Встреча и убийство Камарка?

–Вот именно.

–То есть, думаю ли я, что мой знакомый убил Камарка? – без обиняков переспросил Норов.

Жан-Франсуа смутился.

–Ну… в общем… да,– признал он.

Норов помолчал прежде чем ответить.

–Такую возможность я допускаю.

–Вот как?! И ты об этом говоришь так спокойно?!

–Наверное, если бы он убил меня, я бы переживал больше. Но вообще-то я не уверен, что это он.

–Как не он? А кто же?

–Свои соображения на этот счет изложу при встрече.

Он не хотел по телефону рассказывать Жану-Франсуа о своих подозрениях в отношении Даниэля. Он вообще еще не решил, стоит ли о них говорить.

–Но вероятность того, что твой знакомый к этому причастен, все-таки сохраняется? – не отставал Жан-Франсуа.

–Сохраняется.

Жан-Франсуа замялся.

– Что ты намерен в этой связи предпринять?

–Ничего. Закладывать его фликам я точно не стану.

–Это понятно!– поспешно согласился Жан-Франсуа.

Жан-Франсуа, как и его отец, был социалистом. Норов знал, что для французских леваков сотрудничество с полицией столь же недопустимо, как для российских патриотов признание в гомосексуальности.

–Ловить его сам я тоже не буду,– заключил Норов.

–Если это не он, то почему он тебе не перезвонил после встречи? Не позвонил вчера? Сегодня?

–Мы не так близки, как ты думаешь.

–По-твоему, он еще здесь?

–Вероятнее, уже улетел.

Жан-Франсуа подумал.

–Что ж, может быть и правильно,– заметил он.– Если флики узнают, что у них была встреча, он окажется под подозрением… Знаешь, Камарка все-таки жаль,– неожиданно прибавил он.

Из дома вышла Анна в расстегнутом пуховике и приблизилась к Норову. Он обнял ее свободной рукой и притянул к себе.

–Жан-Франсуа,– прошептал он ей на ухо.

Она кивнула. Он запустил руку ей под джемпер; рука была холодной, Анна легонько вздрогнула от его прикосновения и округлила глаза в веселом недоумении. Они стояли у самой дороги, любой проезжавший мог их увидеть. Впрочем, ни одной машины поблизости не было. Он медленно повел руку по ее теплой коже от мягкого живота, который она тут же невольно втянула, к груди. Бюстгальтера на ней не было.

–Не очень,– ответил Норов Жану-Франсуа.

–Какой же ты все-таки циник!

–Потому что не притворяюсь, будто мне его жаль?

Жан-Франсуа хмыкнул.

–У тебя своеобразный юмор. Кстати, Поль, ты случайно не созванивался с Кло?

Норов уже ласкал теплую мягкую грудь Анны и, чуть присев, в перерывах между репликами, целовал ее и легонько сжимал губами сосок. Анна смущенно закрывала глаза. Но Жан-Франсуа задал свой вопрос каким-то особенным тоном, и Норов остановился и выпрямился, насторожившись.

–Сегодня?

–Сегодня или вчера вечером?

–Нет, а что?

Жан-Франсуа замялся.

–Видишь ли… Даже не знаю, как сказать… Кажется, Кло пропала…

Норов отстранился от Анны.

–Что значит, пропала?

–Черт, Поль, я сам толком еще ничего не знаю!… Мне только что звонил Даниэль, он в панике. Говорит, со вчерашнего дня не может ее найти. Похоже, бедняга совсем потерял голову…

–Она что, не пришла ночевать?

Анна, видя, перемену в нем, тоже забеспокоилась.

–Лиз? – тревожным шепотом спросила она.

Норов помотал головой:

–Кло.

–Кло?! – тихонько ахнула Анна.

–Там вышла какая-то запутанная история, – продолжал Жан-Франсуа.-Только я прошу тебя, Поль, пусть это все останется между нами! Вопрос очень деликатный, сам понимаешь…

–Да, конечно.

–В общем, из рассказа Даниэля я понял, что они сначала были всей семьей в Нобль-Вале, в галерее… кстати, вы ведь там с ними встречались, не так ли?

–Да, мы их видели.

–Так вот, когда они вернулись, Кло сообщила, что ей позвонила мать с просьбой заехать к ней. Она не сказала, зачем, и к вечеру обещала вернуться. Она уехала, а через некоторое время Мелисса заскучала. Ей захотелось покормить осликов, которых подарил ей на день рождения дедушка. Они с Даниэлем решили тоже отправиться к родителям Кло и сделать Кло сюрприз. Приезжают, а Кло там нет! Ее мать сказала, что она уехала раньше. Мелисса, конечно, расстроилась. Даниэль позвонил Кло, и тут происходит довольно странная вещь: Кло долго не берет трубку, а потом вдруг почему-то отключает телефон.

Норов сразу вспомнил вчерашний звонок по телефону Клотильды, когда они с ней крались к шале.

–Может быть, ей было неудобно разговаривать? – предположил он.

–Да, скорее всего. Но почему? Короче, Даниэль забеспокоился, родители – тоже. Ее телефон не отвечает. Даниэль хотел ехать ее искать, но было уже поздновато, Мелисса устала, и родители Кло уговорили их обоих остаться ночевать, хотя Даниэль рвался домой. Они послали Кло несколько записок с просьбой откликнуться, дать о себе знать… Никакого ответа… Вот, собственно, и вся история…

–Что, вообще никаких известий?

–Абсолютно. Полная тишина.

Он прервался.

–Извини, Поль, я немного нервничаю,– признался он.

Норов и сам начал волноваться.

–Это серьезно,– подтвердил он.

–Что случилось? – прошептала Анна, пугаясь.

–Потом,– поморщился он.

–Сегодня с утра Даниэль уже съездил домой, – вновь заговорил Жан-Франсуа.– У него была надежда, вдруг, Кло все-таки там, просто у нее сломался телефон? Звучит довольно глупо, но в таких случаях всегда хватаешься за соломинку…

–Дома ее не было?

–Нет… И судя по всему, она не возвращалась…

–Плохо.

–К сожалению, это – еще не все плохие новости… Есть еще одно обстоятельство… Но, Поль, я тебя умоляю!… Все это строго между нами!

–Ванюша, да перестань же! Кому я расскажу?

–В общем, когда ее мамаша увидела, какой оборот принимают события, она перепугалась и призналась, что вчера Кло на самом деле к ним не приезжала! Оказывается, она просто попросила прикрыть ее перед Даниэлем. Ей нужно было куда-то съездить. Но куда, она теще не сказала…

Видимо, от расстройства Жан-Франсуа оговорился и назвал по старой привычке мать Клотильды тещей.

–Даниэль уже заявил в полицию?

–Да, но они отказались принимать заявление,– Жан-Франсуа тяжело вздохнул.

–Почему?

–Сказали, должно пройти какое-то время, сейчас еще слишком рано. С их точки зрения, все это – обычная семейная неурядица. Подумаешь, жена не пришла ночевать! Такое случается сплошь и рядом, не надо переживать, пропавшие супруги, как правило, возвращаются, нужно лишь набраться немного терпения. Скорее всего, ее отсутствию есть самое простое объяснение, а если полиция каждый раз будет вмешиваться в подобные недоразумения, то ей придется заниматься только выяснением семейных отношений. Ну, и все в этом роде! Отец Кло позвонил своим высокопоставленным друзьям, те пообещали что-то предпринять, но попросили обождать хотя бы 24 часа…

–Не надо ждать! – вырвалось у Норова. Он уже почти не сомневался, что с Клотильдой произошло что-то страшное.

–Не знаю, как быть, Поль! – в отчаянии произнес Жан-Франсуа.– Я боюсь за нее, не нахожу себе места! Но с другой стороны, подумай о ее семье, о Даниэле. Нельзя раньше времени поднимать большой шум вокруг этой истории. У нас все-таки деревня, людям нечего делать, как только обсуждать соседей. Отец Кло – человек известный. Пойдут всякие сплетни, пересуды… А вдруг это, все-таки, какое-то недоразумение? Знаешь, я не теряю надежды на благополучный исход. Представь, она сегодня вернется, живая и невредимая, а все вокруг начнут шушукаться! И эта сплетня будет ходить за ней всегда!

–Боюсь, она не вернется.

–Поль, я даже думать не хочу об этом! Она была моей женой! У нас дочь!… Даниэль уже обзванивает близких друзей, тех, на кого можно положиться, чтобы самим начать поиски.

–Ты поедешь?

–Да, обязательно. И Лиз тоже, когда закончит с работой.

–Держи меня в курсе, хорошо?

–Да, Поль. Спасибо за участие.

* * *

Как-то Сережа, чуть смущаясь, сообщил Норову и Лане, что хочет познакомить их с девушкой, с которой он уже некоторое время встречается. Они переглянулись; Сережа свои похождения, как правило, предпочитал держать в секрете и девушек своих не демонстрировал. Значит, на сей раз это была не обычная интрижка, а нечто гораздо серьезнее.

Нетерпеливая Лана тут же принялась расспрашивать Сережу, чем занимается его избранница, как она выглядит, сколько ей лет и так далее, но Сережа, по своему обыкновению, отвечал уклончиво. Из его слов выходило, что девушка еще совсем молода, но уже работает, и что ее профессия связана с антиквариатом. Норов заключил, что она искусствовед.

В следующую субботу Сережа явился к ним с красивой, стройной блондинкой лет двадцати двух. Звали ее Татьяна. На ней была длинная дубленка, стоившая в ту пору больших денег, модные джинсы, яркий мохеровый джемпер и мужская норковая шапка на голове. Такие норковые мужские шапки носили преимущественно торгашки, видимо, считая, что высокая цена этого головного убора повышает их статус. Татьяна вообще производила довольно странное впечатление: вещи на ней были дорогие, но на девочку из богатой семьи она не походила, в ней ощущалась простонародность. Ее серые длинные глаза смотрели настороженно.

Лана к их приходу приготовила настоящий обед из нескольких блюд, ни одно из которых, правду сказать, произведением кулинарного мастерства не являлось. Татьяна явно чувствовала себя скованно: ела мало, а говорила еще меньше, тщательно подбирая слова и стараясь выражаться односложно. С первых же фраз стало понятно, что образованием она не блещет.

Оказалось, что работает Татьяна продавщицей в большом ювелирном магазине. Магазин торговал и новыми изделиями, и принимал в скупку вещи от граждан, выполняя функции ломбарда. Продавали там и антиквариат. Увидев на запястье Ланы купленный по случаю затейливый серебряный браслет с бирюзой, она заинтересовалась им, спросила о его происхождении, принялась рассказывать об украшениях в своем магазине и неприметно разговорилась.

–У нас есть очень хорошие вещи, – говорила она немного картавя.– И поставщики есть, и так люди несут. Сапфиры везут, и рубины есть крупные с Армении. Чистота тоже очень хорошая. Народ сейчас по брюликам с ума сходит, а мне вот рубины нравятся!

Она вытянула тонкую руку; на каждом пальце сидело по солидному кольцу с разноцветными камнями, на безымянном – два.

–Вот, глядите, рубин. – Камень был темно-красным, как застывшая кровь.-Только у меня тут каратник, а есть аж по три! Прям вот такие! – Она показала размер длинными пальцами с красным маникюром.– Не интересует? Могу о скидке договориться…

Лана, не скрывая иронии, с улыбкой ответила, что подумает. Норов не без удивления поглядывал на Сережу. Видя, что Татьяна не в меру разошлась, тот покраснел и перевел разговор на литературу. Татьяна сразу затихла, – книг она не читала. Беседа пошла вяло, с паузами; вели ее, в основном Сережа и Норов.

Норов показал Сереже купленный недавно Ланой альбом с репродукциями древнерусских икон. Сережа с Татьяной принялись его рассматривать, и Татьяна вновь оживилась. Она заговорила о церковной утвари, об иконах и окладах. Было видно, что тема ее увлекает.

–Сейчас икон подделывают много,– говорила она. – Там же целые технологии существуют, как доски морить, чтоб старыми выгядели, как краски наносить; как святых писать,– все в таком роде. Короче, разводят людей на деньги. Иконы лучше не брать у кого попало. Можно, конечно, реальную стоимость определить, но трудно. Надо хорошо разбираться.

Несмотря на легкий дефект в произношении, слова: «караты», «рубины», «крест» и «потир» звучали в ее устах как-то по-особенному, – приятно, почти вкусно.

Проводив Сережу с Татьяной до дверей, Норов изумленно повернулся к Лане:

–Что же он в ней нашел?!

–Караты! Бриллианты!– со смехом воскликнула Лана, картавя и передразнивая произношение Татьяны.– Пиастры!

–Как вообще можно увлечься продавщицей?! – продолжал недоумевать Норов.

–Да потому что он – обычный мещанин, я тебе об этом сорок семь лет твержу! Только ты верить не хочешь!

–Много ты знаешь мещан, которые читают Эсхила и Платона?!

–Вопрос не в том, что читать, а в том, как читать! Ты читаешь книги серьезно… ну, прямо как руководство к действию. А для большинства людей книги – развлечение, досуг. Прочел и забыл! Вот, допустим, актеры играют разные роли, заучивают наизусть монологи, но ведь никто из них не пытается подражать Гамлету или Диане из «Собаки на сене»! У твоего Сережи совершенно обывательские представления о жизни! О чем он мечтает? Зарплата, квартира, жена, семья, обед. Бе! – она поднесла два пальца ко рту.– Пошлый человек, таких кругом миллионы. С ним ужасно скучно! Эсхил для него все равно что какая-нибудь физическая гипотеза: никакой связи с действительностью.

–Напрасно ты так легко клеишь ярлыки! – недовольно возразил Норов.– Ты его не знаешь. Всем нам случается придавать быту излишнее значение, у тебя на прошлой неделе зуб болел, так мы два дня об этом говорили. Сережа – умный, тонкий и очень порядочный человек!

–С чего ты решил, что он – очень порядочный?

–Да потому что я с ним знаком уже лет семь!

–Но ты же не был с ним в серьезных испытаниях!

–А вот и был!

–В каких, например?

–В таких!

–В каких «таких»? Скажи!

–Не твое дело! – сердито бросил Норов и ушел на кухню.

В запальчивости он говорил неправду. В серьезных испытаниях он с Сережей не бывал.

* * *

–Так что с Клотильдой? – нетерпеливо спросила Анна.

–Пропала, – мрачно ответил Норов.– С тех пор как мы с ней вчера расстались, никто ее не видел и не слышал. На связь не выходит, телефон не отвечает.

–Господи! Что же могло с ней случиться?

Он только болезненно поморщился.

–Но ведь ты не считаешь, что…– вглядываясь в его хмурое лицо, тихо начала она и запнулась, не договорив.

–Именно так я и считаю,– угрюмо проговорил он.

* * *

Сережа еще несколько раз приходил в гости с Татьяной, и после каждого их визита Норов пожимал плечами и сокрушенно качал головой, а Лана насмешливо улыбалась и разводила руками с видом: «А что я тебе говорила?». Наконец, наступил день, когда Сережа торжественно попросил Норова быть свидетелем на его свадьбе. Норов почувствовал досаду. Он до последнего надеялся, что Сережа одумается и не совершит подобной глупости. Но отговаривать друга он, конечно, не пытался.

Свадьба была скромной, в служебной столовой на Сережиной работе; с его стороны было несколько коллег, тетка с мужем, Норов с Ланой и Ленька Мураховский. Со стороны Татьяны – пятеро подруг, кто с мужем, кто – без, все, как она, продавщицы, и лишь свидетельница у нее была товаровед. Родителей не было ни ее, ни Сережиных; к Сережиной родне на Украину молодые собирались съездить летом, во время отпуска. Кем были родители Татьяны и почему она их не позвала, Норов не знал, может быть, она их просто стеснялась.

Самым важным из гостей был, конечно, Ленька, прибывший с букетом цветов на своей черной «волге» с большим опозданием. Держался он важно; в городе его фамилия была на слуху, и подруги Татьяны смотрели на него с боязливым восхищением, – он был мужчиной их мечты. Татьяна обращалась с ним не так как с другими гостями, и называла на вы, по имени-отчеству.

Сережа перед свадьбой намекнул Норову, что дарить ему лучше деньги. Норов положил в конверт 500 долларов, – больше половины своей месячной зарплаты; сколько подарили подруги Татьяны, он не знал. Ленька торжественно вручил молодым поляроид китайского производства, из тех, что он привозил партиями на продажу, и электронные наручные часы для Сережи – тоже китайские, совсем дешевые. Татьяна, похоже, ожидала от него большего, но все равно благодарила, хотя и с натянутой улыбкой.

Пили на свадьбе в основном подруги Татьяны. Они поминутно принимались кричать «Горько!», а потом, включив музыку на полную громкость, пустились танцевать, вслух подпевая себе. Они тянули и Леньку, но он только краснел, отнекивался и вырывался. Его смущение забавляло Лану.

Она сидела рядом с Норовым, отпуская насмешливые замечания в адрес продавщиц. Когда Татьяна спросила ее, почему она не танцует, Лана с улыбкой ответила, что не умеет. Татьяна настаивала, тогда Лана вышла и, озорно улыбаясь Норову, исполнила несколько таких эффектных трюков, что все вокруг ахнули и зааплодировали. Лана умела произвести впечатление. На самом деле она много лет училась танцам и двигалась превосходно.

Поселились молодые в Сережиной малосемейке, но вскоре, по примеру Норова с Ланой, перебрались на съемное жилье, поближе к городу. К Норову и Лане они заглядывали редко и к себе их не приглашали,– видимо, Татьяне было с ними скучновато, она предпочитала проводить время с подругами. Сережа сошелся с их мужьями и парнями; вместе они отмечали праздники и дни рождения; ездили за Волгу, жарили шашлыки, пили пиво. Ко дню его рождения Татьяна подарила ему массивную золотую печатку.

–Прямо как у директора магазина! – заметила по этому поводу Лана.

Татьяна, не поняв иронии, польщено засмеялась, Сережа чуть покраснел. Он носил печатку на среднем пальце, поскольку с безымянного она спадала. Норову было за него обидно и неловко перед Ланой.

* * *

Вскоре женился и Ленька, на еврейской девочке из очень богатой семьи, единственной дочери директора крупнейшего торгового центра в Саратове. Невеста была невысокой, полненькой, некрасивой, с угреватой сыпью на лице, девятью годами его младше. Она только что закончила английскую школу и поступила в университет на английскую филологию. Свадьба была чрезвычайно пышной, родственники съехались со всей страны, некоторые прибыли даже из Израиля; общее число гостей доходило до трехсот. Гуляли три дня: сначала в лучшем ресторане Саратова, потом на турбазе Ленькиного отца, затем узким кругом где-то еще, но туда Норова и Лану уже не звали.

В ресторане за почетным столом напротив молодых сидели первые лица города и области, депутаты и чиновники. Из Москвы прилетел заместитель министра торговли – Ленькиного отца знали повсюду. Столы ломились от блюд и напитков. Мужчины были в костюмах, на нарядных женах сверкали драгоценности.

Норов и Сережа сидели в конце зала, вместе с подчиненными Мураховских, слова для поздравления им не предоставили. Норов был задет и молчал, Лана, как обычно, острила по поводу гостей; Сережа с удовольствием ел и пил, а Татьяна и вовсе была в восторге. Она поминутно щелкала поляроидом, повторяя, что завтра покажет снимки «своим девчонкам».

–Неужели он не мог найти кого-нибудь посимпатичнее? – разглядывая толстенькую невесту в длинном парчовом белом платье, проворчал Норов.

–Мог,– отозвался Сережа, отрываясь от еды.– Но у другой денег было бы меньше.

–Он и сам – не Дориан Грей,– пожала плечами Лана.

–Ожерелье у нее богатое! – с чувством произнесла Татьяна.– А сережки –вообще отпад! Одни сережки – как «жигули» стоят.

### Глава вторая

Огромная стоянка перед супермаркетом была забита машинами. Они в беспорядке громоздились повсюду: на газонах, пешеходных зонах, прямо под запрещающими знаками; вдоль шоссе. Норов еще издали увидел, что у входа творится нечто невообразимое: там сгрудились сотни, если не тысячи, людей.

–Тут всегда так?! – изумленно спросила Анна.

–Первый раз подобное вижу! – пробормотал Норов, пораженный не меньше ее.

Он кое-как пристроил свой «рено», перекрыв выезд какому-то грязному джипчику. Свободных тележек под навесом уже не было, их все разобрали. Норов и Анна подошли ближе.

Зрелище было диким. Огромная толпа людей, отпихивая друг друга, ожесточенно штурмовала вход. Другая толпа, поменьше, из тех, кто уже успел совершить покупки, с нагруженными тележками рвалась наружу. Два потока, столкнувшись в холле магазина, сперлись, не давая друг другу прохода. Возникла давка. Со всех сторон напирали. Слышалась брань, истерические восклицания и стоны. Кого-то придавили, кто-то кричал, что ему плохо.

–Ничего себе! – выдохнула потрясенная Анна.

Вокруг толпы беспомощно метался пожилой чернокожий охранник, однорукий инвалид в униформе болотного цвета. Его фуражка сбилась на затылок, глаза на черном лице сверкали белками в ужасе; он был в мыле.

–Встаньте в очередь!– отчаянно взывал он.– Мадам, месье! Пожалуйста! Входите с одной стороны, а выходите с другой! Соблюдайте дистанцию!

Его, конечно же, никто не слышал.

–Да что тут происходит?! – недоумевал Норов.

–Это из-за карантина! – догадалась Анна.– Они торопятся скупить продукты, боятся, что все исчезнет. Как у нас!

–С ума сошли!

–Давай, уйдем,– она потянула его за рукав.

Но он лишь дернул рукой, освобождаясь. То, что он видел, противоречило его представлениям о Франции, оскорбляло его. Он чувствовал, что закипает. Некоторое время он наблюдал за толпой, все сильнее хмурясь.

–Месье, мадам! Встаньте же в очередь! – Голос охранника уже сел и звучал хрипло, черное лицо посерело и отливало желтизной.

Кто-то, спеша мимо, задел его тележкой и не заметил. Он безнадежно махнул единственной рукой вслед обидчику. И тут Норов не выдержал.

–Прекратите скотство! – громко рявкнул он.– Вы же французы!

Никто даже не обернулся. Он бросился в толпу, яростно расталкивая людей в стороны.

–Справа – вход, слева – выход! – кричал Норов.– Ясно?! Прочь с дороги! Бить буду!

Его неожиданный напор смутил толпу. Давка приостановилась, люди с недоумением не без испуга смотрели на Норова. Никто не понимал, откуда он взялся. Чернокожий охранник, озадаченный не меньше прочих, тоже затих.

Но замешательство длилось лишь одно мгновение. Какой-то пожилой толстяк в самодельной маске, с набитой тележкой, воспользовавшись ситуацией, ринулся вперед, тараня тех, кто преграждал ему путь. В его тележке поверх всякой всячины – сеток с картофелем, пачек макарон, консервов, упаковок с огромными бутылками кока-колы и длинных хлебных багетов, – вздымалась целая груда рулонов туалетной бумаги. Туалетная бумага, к слову, была почему-то во всех тележках, причем, в невероятных количествах.

Бросок толстяка послужил сигналом для остальных; толпа полезла следом. Толчея возобновилась. Толстяк летел прямо на Норова. Норов с силой пнул ногой его тележку; та ударила толстяка ручкой в грудь. Толстяк охнул.

–Что ты делаешь?! – взвизгнул он

–Назад! – крикнул ему по-русски Норов.– Назад, сука!

Он схватил с тележки толстяка упаковку туалетной бумаги и швырнул в него. Упаковка попала прямо в лицо, полузакрытое съехавшей маской. Толстяк ойкнул и инстинктивно дернулся назад.

–Эй! – возмущенно воскликнул он из-под маски.– Не трогай! Это – мое!

Норова это окончательно взбесило. Еще одна упаковка из тележки полетела в толстяка. Другая пришлась в грудь его соседа. Норов швырнул в кого-то багет и макароны. Он хватал со всех тележек подряд все что попадалось под руку и яростно швырял в толпу.

–Охерели, черти?! – сердито орал он, мешая русские и французские слова.– На хрен вам эта бумага?! Обделались уже со страха?! Что вы тут устроили?! Стыдитесь! Позор! Герои, мать вашу! Революционеры! Я вам сейчас устрою Бородино! Там выход! Здесь вход!

Французы под его бешеным натиском пятились.

* * *

Первые трещинки в отношениях Норова и Ланы побежали через год их совместной жизни. Кружиться в богемном водовороте Лана могла круглосуточно. Она любила эти веселые ночи в творческих компаниях, с дешевым вином, марихуаной, приглушенной музыкой, чтением стихов и бесконечными увлеченными разговорами о смысле жизни и искусства, в которых некие потаенные смыслы значили больше слов.

Она просыпалась не раньше полудня, на работу отправлялась к двум часам, а то и позже. В отличие от нее, Норов по-прежнему не притрагивался к спиртному, бессонные ночи его утомляли. Он с детства привык вставать рано, не высыпался и уставал. Утром Лана оставалась в постели, а Норов, клюя носом, ехал в газету на планерку. Опаздывать было нельзя, ответственный секретарь этого не любил.

Рабочий день у обоих был ненормированным, однако Лана заканчивала гораздо позже, Норову приходилось ее дожидаться. Даже в свободные от светских мероприятий дни они ложились далеко за полночь. Кроме двух законных браков у Ланы до Норова случались и кратковременные романы; на вечеринках нередко обнаруживался кто-нибудь, знавший ее ближе, чем хотелось бы Норову. Он старался вести себя как ни в чем не бывало, но это ему не всегда удавалось.

Однажды на дне рождения смазливый актер ТЮЗа, перепив, полез к Норову с откровениями относительно их с Ланой давнишнего романа. Это закончилось разбитой физиономией и неприятным объяснением с хозяевами дома.

Как-то весной, теплой ночью, они пешком возвращались к себе по темной улице в фонарях.

–Ты хочешь ребенка? – вдруг спросила Лана Норова.

Вопрос застиг его врасплох. Он задумался.

–Пожалуй, нет, – ответил он наконец.

–Почему?

–Сам не знаю, – признался он.– Наверное, рано. Побаиваюсь.

–А я хочу! Хочу ребенка! От тебя! Прямо ужасно!

Норов промолчал. Он знал, что Лане часто приходили в голову сумасбродные идеи; о большинстве из них она быстро забывала. Он надеялся, что так случится и на этот раз. Но он ошибался. Должно быть, браки Сережи и Леньки, последовавшие один за другим, вновь пробудили в ней надежду на собственное семейное счастье, не угасавшую, несмотря на опыт двух неудачных замужеств. К тому же она приближалась к тридцати, – возрасту, когда даже самым богемным женщинам уже хочется определенности.

Вскоре она вновь заговорила о ребенке. На сей раз Норов возражал ей твердо. Во-первых, денег на ребенка у них не было, Норов знал это совершенно точно, потому что зарабатывал их именно он, тогда как Лана все больше тратила. Они и вдвоем-то еле сводили концы с концами. Во-вторых, он вырос без отца; его мать целыми днями пропадала на работе, настоящей родительской заботы он не знал. Он был убежден, что дети должны расти в полноценных, любящих семьях, о чем и сказал Лане.

–Кто нам мешает пожениться? – живо возразила она. – Мы живем вместе уже почти два года! – Она, по своему обыкновению, преувеличивала. – А что? Найдем квартиру побольше, двухкомнатную или даже «трешку», родим маленького, возьмем к себе Никиту.

Никитой звали ее сына.

–Чем мы будем платить за квартиру побольше?

–Мы попросим у моих родителей, они дадут.

–Но я не хочу одалживаться у твоих родителей!

–Разве ты не хочешь жениться на мне?! – в ее голосе задрожали слезы.

Норов обнял ее.

–Я хочу. Дело не в этом…

–А в чем? – спросила она своим трогательным детским голоском.

Он не знал, как ей объяснить. Женитьба не решала проблемы. В число разнообразных талантов Ланы хозяйственные навыки не входили. Лана очень похоже изображала кошку: показывала, как кошка ходит, садится, обернувшись хвостом, вылизывает лапы. Она и сама со своими зелеными глазами и вкрадчивыми манерами была похожа на кошку. Но кошачьей чистоплотностью она не отличалась.

Полы она мыла только после многократных напоминаний, вещи вечно оставались разбросанными, а посуда, если за нее не принимался Норов, могла сутками лежать в мойке грязной. Пару раз к ним в квартиру заселялись мелкие рыжие тараканы, и Норов с ними воевал, заделывая щели и посыпая углы ядовитыми порошками.

К домашним делам она вообще питала неодолимое отвращение. Со стиркой она еще кое-как справлялась, благодаря купленной Норовым стиральной машине, но гладить отказывалась, уверяя, что от горячего утюга она задыхается. Свои вещи Норов гладил самостоятельно, а иногда, не выдержав вида мятых платьев и юбок Ланы, ворча, принимался и за них. Его, с детства приученного к порядку и соблюдению гигиены, неряшливость и небрежность Ланы раздражали. Он выговаривал ей, но она, не придававшая быту никакого значения, искренне считала его упреки придирками, огорчалась и плакала.

Никита рос сложным мальчиком, избалованным родителями Ланы. Брать его к себе в подобных условиях да еще обзаводиться собственным ребенком Норов считал невозможным.

–Давай все-таки немного подождем! – мягко сказал он.

–Я уже больше не могу ждать! – жалобно всхлипнула Лана.– Я так люблю тебя!

* * *

Толпа, отчасти напуганная Норовым, отчасти урезоненная им, начала медленно разделяться. Почувствовав, что дело идет на лад, Норов оглянулся, ища глазами Анну, и тут кто-то внезапно пихнул его, грубо и сильно. Рослый, пузатый здоровяк в красной бейсболке пробирался сквозь толпу, бесцеремонно расталкивая всех локтями и плечами.

Норов встречал его и раньше, это был местный цыган. Обычно он приезжал в супермаркет в компании двух-трех соотечественников, таких же грузных и неотесанных чурбанов, как он сам, только пониже ростом. От французов цыгане отличались не только смуглой кожей, но и особенным, вульгарным выговором, обилием золотых украшений, и тем, что всегда платили наличными. Их толстые, крикливые немолодые жены наряжались пестро и носили не длинные юбки, как в кино, а короткие, вызывающие. Когда они сидели в кафе, юбки на их дряблых жирных бедрах высоко задирались, открывая то, на что смотреть совсем не хотелось.

С этим цыганом Норов в обычное время иногда здоровался, и тот отвечал. Однако сейчас, в запале, цыган его не узнал, даже не глянул в его сторону. Должно быть, он только что прибыл и торопился прорваться к заветным прилавкам. Его неповоротливая жена, страдавшая одышкой, едва поспевала за ним.

Потеряв равновесие от цыганского толчка, Норов почти упал на старенького низенького еврея с седыми волосами, в видавшей виды куртке. Его худые щеки были покрыты седой щетиной.

–Attention! – сердито крикнул старик, потрясая увесистой деревянной клюшкой.

Норов молча вырвал у него из руки палку и изо всех сил треснул металлическим набалдашником по голове цыгану. Деревянная палка хрустнула, цыган взревел от неожиданности и боли и тяжело развернулся к Норову. Он был выше Норова на голову и весил под полтора центнера.

Норов знал, что такую тушу не пробьешь, но все-таки въехал цыгану прямым и боковым. Он оба раза попал по подбородку, однако голова у цыгана была как у бегемота; она лишь мотнулась туда и сюда, но цыган устоял. Он сплюнул кровь, коротко сипло выругался, сгреб Норова в охапку, крепко тряхнул, схватил за шею и начал душить.

Норову показалось, что его горло сдавили железными клещами, в глазах потемнело, он задохнулся. Он пнул цыгана носком в голень и вслепую боднул затылком. На этот раз он попал удачнее. Цыган пошатнулся и выпустил Норова. Дожидаться, пока он придет себя, Норов не стал. Коротко прыгнув вперед, он резко ударил цыгана головой в лицо, как футболист по мячу. Ему показалось, что у цыгана хрустнула кость носа. Тот крякнул и грузно осел на пол.

Привалившись спиной к стене, запрокинув голову, он сидел, закатив глаза, не шевелясь, огромным бесформенным мешком. Его нос и губы были разбиты, по подбородку обильно текла кровь.

В толпе раздались возгласы. Она раздалась, оставляя вокруг Норова и цыгана свободное пространство.

* * *

Желание родить ребенка своеобразно переплелось в голове Ланы с идеей взять к себе Никиту, – видимо, она вошла в роль любящей жены и матери большого семейства. Она все чаще заговаривала на эту тему с Норовым. Он просил ее подождать, но ждать Лана не хотела: Никите уже исполнилось семь лет, осенью ему предстояло идти в школу, и Лана торопилась все устроить до сентября. Потеряв терпение, Норов напрямую высказал ей, что семейную жизнь с ней и двумя детьми он не представляет.

Лана страшно обиделась, последовали слезы и драматические сцены.

–Как ты можешь так со мной поступать? – жалобно восклицала она.– Ведь я так люблю тебя! Нет ничего, чего я бы не сделала ради тебя! А ты… Тебе наплевать на меня!… Ты просто топчешь меня!… Что я вообще видела в своей жизни, кроме страданий? Я думала, у нас с тобой будет иначе!

Подобные упреки раздражали Норова своей несправедливостью.

–По-твоему, в твоей поломанной жизни виноват именно я?

–А кто еще?

–В том, что ты выбирала не тех мужчин?

–У меня не было никого, кроме тебя!

–Вот это – новость!

–Это – правда! Чистая правда! Потому что я любила только тебя, а все остальные – не в счет! А ты меня выгоняешь!

–Куда я тебя выгоняю?! Что ты выдумываешь?!

–На улицу!

Разумеется, он и не думал ее выгонять, но она так вошла в роль, что однажды, вся в слезах, собрала вещи и действительно ушла. Поначалу он пытался ее удержать, но потом махнул рукой и отпустил. Зная театральность ее натуры, он не верил, что она уходит навсегда. Через пару недель она действительно вернулась и сказала, что не может без него жить. Они помирились, провели романтический вечер со свечами и шампанским. По правде сказать, он легко обошелся бы без того и другого, но Лане хотелось непременно с шампанским и свечами.

У них была нежная близость, а ночью Лана призналась, что изменила ему от обиды с одним из своих бывших любовников. Норова будто ошпарили кипятком, он нагишом выскочил из постели. Подобного поступка он никак не ожидал от нее, ведь она столько твердила ему о своей любви!

–Как же так?! – метался он по комнате, задыхаясь от боли и возмущения он.– Как ты могла?!

–Я не знаю, – всхлипывала Лана.– Так получилось…

Он потребовал, чтобы она рассказала ему всю правду об измене. Лана, потупившись, глотая слезы, начала сбивчивое признание. Он слушал ее в жару ревности, чувствуя, как в висках стучит кровь, и вдруг страстное желание проснулось в нем; он жадно набросился на нее; допрос продолжался прямо в постели. Целуя ее, обнимая и лаская, он спрашивал о том, о чем нельзя спрашивать, и Лана своим детским трогательным голоском шептала ему в ухо бесстыдные подробности того, что с ней делал другой мужчина. Норову казалось, что он сейчас не выдержит, что сердце у него разорвется; он никогда еще не испытывал такого мучительного, такого острого наслаждения. За одной близостью тут же последовала другая и под утро – еще одна.

Эта сладострастная пытка продолжилась на следующий день, и на следующий. Норова охватила какая-то лихорадка, он был не в себе. Вновь и вновь он расспрашивал ее в интимные минуты об измене и о ее близости с другими мужчинами. Под ее прерывающийся шепот он представлял, как ее брали другие; как она отдавалась им. Это было ужасно больно и вместе – нестерпимо сладко. Лана, видя, в какое состояние приводят его ее рассказы, перестала противиться, и каждый раз в постели шептала ему на ухо все новые истории, одна откровеннее и бесстыднее другой.

В этой горячке Норов провел целый месяц. Он появлялся на работе лишь на короткое время и, ссылаясь на нездоровье, спешил домой, к Лане. Он будто снова провалился в запой; не мог думать ни о чем, кроме близости с Ланой, допросов и ее откровений.

Но тут Лана, видя его зависимость от нее, опять заговорила о своих семейных планах: о ребенке и о том, чтобы взять к себе Никиту, причем, словно это было делом решенным. Норов почувствовал себя так, будто его, пьяного, заснувшего на вокзале, грубо растолкали менты. Не говоря ни слова, он принялся собирать свои вещи.

Лана, умевшая мгновенно менять роли, театрально упала на колени, цепляясь за него, умоляя остаться. Она клялась, что никогда никого не любила, кроме него, что готова ради него на все, что он может делать с ней, что угодно, даже бить, только пусть не бросает ее, пусть останется. Он понимал, что она – актриса, но он любил в ней актрису, с ее эмоциональностью, переменчивостью и даже лживостью. И он остался.

Через неделю она вновь как бы ненароком упомянула о ребенке, он разозлился, ответил категорическим отказом, и она в слезах уехала, но потом, тоже в слезах, вернулась. Эта история, с ее уходами и возвращениями, продолжалась еще месяца три, пока в один прекрасный день Лана не объявила ему, что она беременна и обязательно будет рожать, вне зависимости от того, женится он на ней или нет.

Норов пытался отговорить ее, но напрасно. Она повторяла, что ей от него ничего не нужно, ни помощи, ни алиментов, пусть только он даст ребенку свою фамилию. Норов снова отказался. Через три дня ссор и рыданий она все-таки согласилась на аборт, но еще через неделю сообщила, что передумала. Взбешенный Норов ушел, хлопнув дверью.

Пожив некоторое время одна, Лана переехала к родителям, а Норов вернулся в их бывшую квартиру. Его страшно мучила совесть и перед Ланой, и перед будущим ребенком, но он знал, что семейной жизни с ней и двумя детьми не выдержит. Во время ее беременности они встречались и вместе гуляли, особенно часто – в последние месяцы, но держались уже, скорее, как близкие друзья, чем как пылкие любовники. Лана сильно располнела, пальто не сходилось на большом животе, и она застегивала лишь верхние пуговицы. Никакого влечения к ней Норов не испытывал. Она блаженно говорила о том, как мечтает иметь мальчика и как она целиком посвятит себя его воспитанию. Норов внутренне сжимался от этих разговоров.

В положенный срок она, как и хотела, произвела на свет здорового мальчика, которого назвала Павлом. Норов его сразу усыновил и начал отдавать Лане половину своей зарплаты, но на большее он был неспособен.

* * *

Жена цыгана, вынырнув из толпы, с криком набросилась на Норова, но он в последнюю секунду успел отскочить и прикрыться от нее чьей-то набитой тележкой. Цыганка с налету ударилась о ее металлический край, но даже не обратила внимания. Продолжая выкрикивать ругательства, она через тележку пыталась дотянуться до Норова короткими толстыми пальцами с длинными, наманикюренными ногтями.

–Я тебе всю рожу расцарапаю, каналья! – визжала она.

Ее обвислые щеки прыгали, черные глаза были яростными.

–Я понимаю твои чувства, – приговаривал Норов, орудуя тележкой как подвижным щитом и не давая цыганке сократить расстояние.– Но сегодня я никак не могу, извини. Ты же видишь, – я с женой. Давай в другой раз, а?

–Ты мне ответишь за это, подлец! – заходилась цыганка.

–Боже, сколько в тебе секса! – воскликнул Норов, будто невольно восхищаясь.

Кто-то из французов не выдержал и засмеялся, нервным, коротким смехом. Другие тоже заулыбались. Это еще больше разъярило цыганку, она удвоила усилия, но тут ее муж глухо замычал, подавая признаки жизни. Она обернулась, увидела, что он открыл глаза и, оставив Норова, метнулась к нему.

–Уф! – с облегчением выдохнул Норов.

Он вытер мокрый от пота лоб и окинув взглядом толпу

–Вернемся к нашим баранам! – бодро проговорил он.

–Кого вы, собственно, имеете в виду?! – оскорбленно подал голос старенький еврей, у которого Норов отнял палку. – И где моя…?

–Справа – вход, слева выход! – не дав ему закончить, принялся командовать Норов.– Не толкаемся! Уважаем друг друга! Помним, что мы – французы! На нас смотрит Европа! Женщины с детьми до шести лет проходят без очереди!

Теперь с ним никто не спорил. Люди, теснясь, принялись медленно разделяться на два потока, с трудом выкатывая из гущи свои тележки. Несколько человек взялись собирать с пола продукты, разбросанные Норовым и упавшие в толчее.

Чернокожий охранник, ободрившись, пробился к нему.

–Скажи, чтобы те, кто сзади, вышли на улицу, освободили пространство! – сказал он Норову, вместо приветствия.

–Сам скажи,– посоветовал Норов.

–Они меня не слушают,– пожаловался охранник осипшим голосом.– Эгоисты!

–Те, кто находятся на линии двери – выйдите из магазина и освободите пространство! – крикнул Норов.– Спокойно! Все успеют.

–И пусть в очередь встанут!– торопливо продолжал охранник, вероятно, боясь, что Норов исчезнет столь же внезапно, как появился.

–Встаньте в очередь! – повторил Норов.

–И скажи им, чтоб держали дистанцию! – вспомнил охранник.

Норов только хмыкнул. Требование соблюдать дистанцию сейчас звучало глупо.

Кто-то тронул его за рукав. Анна пробилась к нему.

–Я здесь!– сказала Анна.– Ты как?

–Отлично,– сказал Норов.– А ты?

–Господи, как я испугалась, когда он на тебя набросился!

В ее глазах все еще стояли слезы. Охранник взглянул на нее и смущенно кашлянул.

–Bonjour, madame, – проговорил он, поправляя фуражку единственной рукой.– Comment ca va? А мы тут с вашим месье немного наводим порядок.

–Спасибо за объяснение,– ответила Анна, стараясь улыбнуться сквозь слезы.– Я не знала, что во Франции порядок наводят таким образом…

–Мадам, это французы,– извиняющимся тоном произнес он.– Что с нами поделаешь!

–Ты родился здесь? – спросил его Норов.

–Нет, родители привезли меня сюда из Марокко, когда мне было 6 лет. Я – француз.

–Ну, естественно,– кивнул Норов.

Цыган все еще сидел у стены, его жена кудахтала над ним, отирая бумажным платком кровь с лица. Норов подошел и наклонился к цыгану.

–Ты как, брат? – спросил он.

Цыган поднял на Норова все еще замутненные глаза, узнал и неопределенно махнул рукой. Цыганка что-то прошипела и наотмашь хлопнула Норова кулаком, он прикрылся рукой и удар пришелся вскользь. Не опуская руки, он другой пощупал цыгану нос.

–Вроде, цел!– заключил Норов.– Повезло. Но лучше сделать рентген.

–Где я тебе сделаю рентген?! – запальчиво вскинулась цыганка.– Бандит! Voyou! Карантин везде!

–Не ори,– добродушно сказал ей цыган, обнимая ее за толстую спину.

–Сам не ори! – огрызнулась она, привычно и беззлобно.

* * *

Лана поселилась у родителей, взявших на себя заботу о ней и новорожденном внуке. Пашенька рос красивым капризным требовательным мальчиком; Норов приходил к нему каждое воскресенье. К своим визитам он готовился заранее: покупал на рынке фрукты, выбирал игрушки. Но никакой радости эти встречи ему не приносили.

Родители Ланы косились на него недоброжелательно и разговаривали с ним, как с преступником, давая понять, что считают его виноватым и перед их дочерью, и перед их внуком, и перед ними самими. Мальчик пугался его, на руки к нему не шел и при одном его виде принимался хныкать.

Лана принималась ласково уговаривать его:

–Ну что ты, маленький? Это же твой папа!

Но Пашенька цеплялся за нее и утыкался лицом в ее шею, боясь даже взглянуть на Норова. От всего этого Норов деревенел и становился неловким. Он мог думать лишь о том, как поскорее отбыть повинность и уйти.

Он переехал на другую квартиру, подешевле, поскольку с деньгами у него стало совсем трудно. Кстати, на алименты Лана все-таки подала, объяснив, Норову, что поступает так не потому, что подозревает его в утаивании заработка, а просто на этом настаивает ее мама, которой она не может отказать, поскольку та очень помогает ей с ребенком. К разочарованию ее мамы, выяснилось, что Норов отдавал больше, чем требовалось по закону.

Лана держалась с ним вполне дружески, но со временем он стал все реже заставать ее в квартире родителей. Поначалу он думал, что она его нарочно избегает, потому что ей больно его видеть. Но потом догадался, что у нее просто кто-то опять появился. Ему не было больно, разве что немного досадно оттого, что все у него с ней получилось так глупо.

Пашенька рос, но улучшений в их отношениях не происходило. Приходя, Норов по-прежнему не знал, что сказать и что сделать. Он подолгу напряженно сидел на стуле в углу и смотрел, как Пашенька играет с дедом в машинки или как бабушка читает ему книги. Все это наполняло его тягостным чувством.

Он, помнивший все невзгоды своего безотцовского детства, много раз клялся себе, что никогда не допустит, чтобы его ребенок повторил его судьбу. И то, что он не сумел сдержать слово и обеспечить своему сыну полноценную семью, было ужасно. Он казнил себя, изводя бесконечными и бесполезными упреками. Хуже всего, пожалуй, было то, что родительских чувств к мальчику Норов не испытывал, хотя признаться в этом он стыдился даже себе.

* * *

У входа в супермаркет уже установился относительный порядок, но в огромном торговом зале, забитом народом, по-прежнему бушевали дурные страсти. Люди толпились у прилавков, хватали все подряд, толкались и нервно переругивались. К кассам тянулись огромные очереди с полными тележками.

–Дикость, да?– осуждающе заключил чернокожий охранник. – Ладно, пойдемте, я проведу вас туда. Тележку там найдем, я вам помогу.

–Не хочу, спасибо, – сказал Норов.– В другой раз. Пойдем? – он посмотрел на Анну.

Она с готовностью кивнула и взяла его за руку.

–До встречи! – бросил Норов охраннику, и они с Анной направились к выходу.

–Эй! – окликнул его охранник.– Ты что, так и уйдешь? С пустыми руками?!

–Не с пустыми! – не оборачиваясь, крикнул ему в ответ Норов, поднимая над головой руку Анны.

* * *

Сережина семейная жизнь тоже складывалась не гладко. С детьми они с Татьяной решили не спешить; им хотелось, по простонародному выражению Татьяны, «сперва пожить для себя»: поездить по стране (за границу Сережу не выпускали из-за его работы в секретной лаборатории), обзавестись собственной квартирой и машиной. Но условия жизни в стране продолжали ухудшаться; население беднело, покупательская способность падала. Народ уже не охотился за золотом, как прежде, не скупал его из-под полы, и доходы Татьяны сжимались, как шагреневая кожа. Сережины заработки и вовсе стали мизерны.

Татьяна часто ездила в Москву в командировки и пропадала там неделями. Слыша об этом от Сережи, Норов удивлялся про себя: какие могут быть командировки в Москву у продавщицы? Пару раз он даже высказывал свои сомнения Лане, но она лишь загадочно улыбалась. Спрашивать об этом Сережу Норов считал неделикатным.

Сережа появлялся у него все реже и реже, а потом и вовсе исчез на несколько месяцев. Норов, переживавший из-за своего разрыва с Ланой и обстоятельств появления на свет Пашеньки, не звонил ему. Когда его постигала неудача или наступала темная полоса, он избегал людей, даже близких, старался забиться в свой угол и не показываться. Он не любил рассказывать о своих проблемах; чужое сочувствие его раздражало. Но Сережа все-таки объявился, осунувшийся, озабоченный и заметно расстроенный.

Он как-то вскользь сообщил, что Татьяна опять в Москве, и Норов, понимая, что у них не все в порядке, не стал выяснять подробности. Сережа тоже его не расспрашивал.

Он начал изредка наведываться к Норову по выходным. Вдвоем они подолгу гуляли по набережным, совсем как в студенческие годы; говорили обо всем, но речи их теперь были иными. Сережа, отбросив свойственную ему сдержанность, с горечью признавался, что разочаровался в науке и бросил читать художественную литературу, не находя в ней связи с действительностью. Главным он теперь считал не работу, а счастливую семейную жизнь. Он мечтал иметь любящую жену, детей и денежный достаток. Его бедность его оскорбляла. Он был убежден, что государство обмануло его и предало. Он, талантливый молодой специалист, оказался выброшенным на обочину жизни.

Вскоре он признался, что они с Татьяной расстались. Началось все с того, что Татьяна уволилась из магазина и занялась «челночным» бизнесом: ездила в Москву, затоваривалась там всяким паленым барахлом с наклейками модных фирм и перепродавала уже дороже на одном из саратовских вещевых рынков, где арендовала место. Сережа порой ей в этом помогал, вот почему прежде он не приезжал к Норову: в будние дни работал, а в субботу и воскресенье торчал на рынке.

Представляя Сережу, потомственного интеллигента, который и матом-то никогда не ругался, на шумной толкучке, за прилавком, заваленном грудой спортивных штанов, перешитых из отечественных мужских кальсон, Норов внутренне содрогался.

В одной из поездок Татьяна познакомилась с иностранцем, старше ее двадцатью годами, состоятельным и уже женатым. Он представлялся итальянцем, оказался, как водится, турком, впрочем, вполне порядочным. Он купил ей однокомнатную квартиру в Марьиной роще, сделал хороший ремонт и обставил мебелью. От Сережи она ушла, хотя он просил ее остаться.

Турок часто наведывался в Россию, где у него был строительный бизнес, регулярно подбрасывал Татьяне денег на жизнь и еще делал подарки. Татьяна успешно подрабатывала мелкой коммерцией, ни в чем не нуждалась, была довольна и счастлива, даже подумывала о том, чтобы родить турку ребенка, если он купит ей квартиру побольше.

* * *

–Молодой человек! – окликнул кто-то Норова на стоянке.

Норов повернулся. За ними вдоль стоянки ковылял давешний старичок-еврей, держа в руке сломанную клюшку; она торчала острым горбом.

–Молодой человек, вы сломали мою палку! – крикнул он.– Как я теперь, по-вашему, буду ходить?!

Норов остановился, подождал, пока тот приблизится, молча вытащил из кармана 50 евро и протянул старичку. Тот посмотрел на купюру в руке Норова так, будто Норов предложил ему использованный презерватив.

–Что это? – брезгливо спросил он, не притрагиваясь к деньгам.

–Купите себе новую палку,– посоветовал Норов.

–Эта палка – подарок моего брата! – возмущенно возразил старик.

–Отдайте деньги брату, пусть он купит новую палку и подарит вам.

–Это невозможно!

–Почему?

–Потому что мой брат умер!

–Жаль,– пожал плечами Норов.– Тут я вам не смогу помочь.

Старичок сердито подвигал большим носом и пошевелил капризными губами.

–Откуда у вас такие деньги? – требовательно осведомился он.

–Какие? – не понял Норов.

–50 евро, которыми вы готовы разбрасываться?

–Я их заработал.

–Чем? Драками?

Норов невольно усмехнулся неожиданному вопросу и кивнул.

–Я так и думал! – торжествующе объявил старик.– Где вы дрались?

–В России.

–Вы – русский?

–Да.

Старичок критически осмотрел Норова.

–Вы очень странный молодой человек! – заключил он.

–Я не так уж и молод. Мне скоро шестьдесят.

–А мне уже восемьдесят. Что с того? Чем вы еще занимаетесь, кроме драк?

–Извините, мне нужно ехать,– сказал Норов.– Вы берете деньги?

–Как я, по-вашему, могу взять деньги, если это подарок брата?! За кого вы меня принимаете? Я попробую ее починить.

–Желаю успеха, – сказал Норов, садясь в машину.

* * *

Сережу регулярно посылали в командировки, чаще всего в Москву. Как-то, вернувшись, он мимоходом упомянул о том, что виделся с Татьяной.

–Неужели случайно встретились? – удивился Норов.– В Москве такое возможно?!

–Ну, не совсем, – признался Сережа, чуть краснее. – Я к ней заехал…

–Зачем?

–Ну, мне хотелось с ней поговорить…

–О чем?!

–Все-таки мы были женаты… Я позвонил ей заранее, она согласилась. Можно сказать, мы остались друзьями, разве это плохо? Я даже у нее ночевал.

–У Татьяны?!

–Ну, да, – подтвердил Сережа, краснея еще больше.– Понимаешь, она живет недалеко от метро, оттуда очень удобно добираться до моей работы…

–А как же ее турок?!

Вопрос был бестактным, но Норов не смог удержаться.

Сережа отвел глаза.

–Его не было в Москве… Он обычно предупреждает ее о своих приездах. Но у нас с ней ничего не было, ты не думай,… – поспешно прибавил он.

Норов ничего не понимал. Заявиться к бывшей жене, в квартиру, где она живет с любовником, ради которого она тебя бросила?!… И не для того, чтобы все там разнести к чертовой матери и вышвырнуть наглеца с балкона, а чтобы тайком от него провести там пару дней в качестве постояльца?!.. Пить с ней чай на кухне из его бокала, видеть в шкафу его халат, его бритву в ванной, надевать его домашние тапочки, сидеть на раскладном диване, на котором он, пыхтя, регулярно жарит твою бывшую жену, которую ты все еще любишь?!…

Да уж лучше отрубить себе руку, чем вынести такое унижение!

* * *

Норов завел двигатель, когда старый еврей, стоя перед его машиной, вновь замахал рукой.

–Постойте! – крикнул он.

–Господи, ну что на сей раз? – с досадой спросил Норов, выбираясь из машины.– Вы передумали насчет денег?

–Нет, я хочу знать: почему вы ничего не купили?

–Простите?

–Вы пришли в магазин, устроили там драку, но ничего не купили!

–Ну… скажем, я вдруг расхотел…

–Почему? – не отставал старик.

–Вы не поймете.

–Пойму!

–Если бы я что-то купил, получилось бы, что я дрался, чтобы пролезть самому.

–А из-за чего вы дрались?

–Я не хотел драться и вообще в это вмешиваться…

–Но вы вмешались!.. Зачем?

–Это было стихийным выражением моего отношения к происходившему.

–Но там не происходило ничего особенно, – рассудительно возразил старик.– Обычная вещь. Люди запаниковали, каждый в таком случае думает о себе…

–Мне это не нравится.

–Вы очень странный молодой человек! – повторил старик.– И знаете, что? В молодости я был таким, как вы!!

Норов, которому тот уже надоел со своими вопросами, уставился на него с веселым недоумением. Старенький еврей подбоченился и с вызовом выкатил впалую грудь.

–Я был отчаянный! – подтвердил он с самодовольством и помахал в воздухе сломанной палкой.– Да! Вот так! И знаете что еще? Меня очень любили женщины!

И он горделиво покосился на Анну.

–Думаю, они от вас с ума сходили,– с улыбкой сказала она.

–О, да! – подтвердил он.– Еще как!

* * *

Рыхлое горбачевское правление сменилось хмельным и угарным ельцинским лихолетьем. Промышленность разваливалась, производства закрывались, социальные институты умирали. Экономика крошилась, как трухлявый пень: инфляция стремительно росла, население нищало и опускалось. В отсутствие денег страна вынужденно переходила на бартер; часы, по тогдашней поговорке, менялись на трусы, шило – на мыло; этим занимались и огромные предприятия, и частные люди.

У подземных переходов стояли старухи, продававшие вязаные варежки, носки, водку; на каждой остановке располагался мини-рынок. Прямо на земле, на расстеленных тряпках, а то и просто на мятой газете лежали товары: гвозди, шурупы, краны для умывальников, унитазы, старые книжки, веники, ношеная обувь, одежда, – все подряд. Мимо грохотали трамваи, проезжали, подпрыгивая на ухабах, вонючие грузовики, тянулись неказистые отечественные «жигули», и вдруг проносились величественные лимузины, обдавая вековой русской грязью жалких продавцов и их скудный скарб.

Россия, еще вчера горделиво кричавшая на весь мир о своих грандиозных научных достижениях, грозившая кулаком Америке, вдруг втянула голову в плечи, на глазах скукожилась, завшивела. Из великой страны она превратилась в сплошной блошиный рынок. Она уже не пугала Запад военной мощью, а униженно выпрашивала у него подачки кредитов. Кредиты Запад давал скупо, зато оказывал бывшей сверхдержаве гуманитарную помощь – высылал продукты питания. И кредиты, и помощь тут же по-русски бесстыдно разворовывались.

Но среди всеобщего упадка и разорения тут и там, как из-под земли, возникали миллионеры. Никто не знал, кто они и откуда, коммерсанты или просто аферисты, когда и каким образом успели сколотить свои огромные состояния. Они швыряли деньгами, скупали предметы роскоши, ездили с вооруженной охраной, открыто содержали гаремы. На них смотрели с восхищением, им завидовали. Девушки состязались на конкурсах красоты, чтобы стать их любовницами. Банды, расплодившиеся, как сорняки на огороде, убивали друг друга за право их обирать.

Среди самых богатых людей Саратова были Мураховские – отец и сын. Они ловко приватизировали все лучшие предприятия, входившие в трест Мураховского-старшего, и сделались законными собственниками огромного имущества: производственных и строительных баз, домов отдыха, техники, сотен гектаров земли. Из черных начальственных «волг» они пересели на черные «мерседесы».

Норов по-прежнему работал в газете, разоблачая в своих статьях сращивание государства и бизнеса, непомерную коррупцию, аферы и махинации, творившиеся повсюду. В Саратове он уже был знаменитостью, его материалов ждали, некоторые из них перепечатывались в Москве. Его приглашали на телевидение.

Он часто получал угрозы и по телефону, и по почте, но не обращал на них внимания. И в охране, и среди бандитов было много боксеров – его бывших знакомых. Неофициально они сливали ему информацию, и он полагал, что в случае серьезной угрозы они его предупредят. Леньку и его отца он, впрочем, не трогал, все-таки друг.

Изредка они с Ленькой встречались. На будущее страны и на свои собственные перспективы они смотрели по-разному. Норов верил, что Россия встает на европейский путь развития, что свобода слова помогает демократии и социальной справедливости, и что он, Норов, делает важное и нужное дело. Ленька не утруждал себя подобными размышлениями; он был прагматиком до мозга костей.

–Брось ты эту политику! – твердил он Норову. – Прибьют еще за нее ненароком. Бабки надо зарабатывать, а не херней заниматься! Пойдем ко мне!

–Скоро таких, как ты, начнут сажать,– насмешливо возражал Норов.– Ты же понимаешь, что так воровать, как воруете вы, и оставаться безнаказанным невозможно.

–Только так и возможно! – убежденно отвечал Ленька. – В России сажают не за воровство, а за политику!

–Вот увидишь! – многозначительно заключали они свои споры.

Лаборатория, в которой трудился Сережа, окончательно пришла в упадок; теперь даже руководители подразделений месяцами не получали зарплаты. Родственники усиленно звали Сережу домой, на Украину, которая только что отделилась от России и по этому поводу переживала необычайное воодушевление. Родители были уверены, что Сережа, с его умом и талантом, без труда найдет на родине хорошую работу с высокой зарплатой.

И Сережа в конце концов сдался. Он уволился из лаборатории и уехал к себе.

### Глава третья

-Куда теперь? – спросила Анна в машине.

–Возле Ля Рока есть еще один супермаркет, поменьше, – ответил Норов. – Он – на отшибе, может быть, там спокойнее.

–Что-то я побаиваюсь туда ехать… А вдруг там такое же творится?

–Проверим. К тому же по дороге есть аптека, купим тебе лекарств от простуды.

Она дотронулась до его руки на руле. Костяшки пальцев кровоточили.

–Больно?

–Нет.

–Ты пальцы разбил. Нужно бы чем-то смазать.

–Чепуха.

–Неужели обязательно было лезть в драку? Я так перепугалась!

Он мельком взглянул на нее, протянул руку и погладил по волосам. Она прерывисто вздохнула.

–У меня до сих пор коленки дрожат!

–Дай поглажу,– сказал Норов, кладя ей руку на колено. –Так лучше?

–Намного.

–Я, собственно, и не лез. Просто как-то вдруг обиделся на них.

–На французов?

–Ну да. Смешно, конечно. За что, спрашивается? За растоптанный идеал Франции? Ну, так ведь его создавали не они, а восторженные русские мечтатели… Не помню, кем сказано: звезды везде те же, только небо повсюду разное.

–Это о людях?

–О них. Эх, все понимаю, сам постоянно твержу о европейском вырождении… Но все же подобное скотство не часто увидишь… Вот тебе, бабушка, и Расин!

–Думаешь, кто-то из них читал Расина?

–Вообще-то у них его в школе проходят.

–У нас и Пушкина в школе проходят, а толку? Ты взрослый человек, а все еще надеешься переделать мир!

–Когда моя рука лежит вот здесь, я принимаю мир таким, какой он есть.

–Вот пусть и лежит! Целее будет. Пообещай мне больше не драться!

–Да я не собирался! Просто этот цыган так нагло смотрел на тебя!

–На меня?!

–Ну да. Тут ведь нет таких красивых, как ты. Он увидел тебя и ошалел. А потом решительно двинулся к тебе через толпу, видно, хотел познакомиться. Разве мог я оставаться безучастным?

–Вот это да! Надо же такое придумать!

–Да у меня вообще фантазии нет! Он прет к тебе через всю толпу, у него уже член торчит, глаза горят… Я попытался вежливо его остановить, преградил ему дорогу, а он как даст мне в ухо кулачищем! Я отлетел в сторону…

–Господи, ну что ты сочиняешь!

–Что вижу, то и рассказываю! Да ты оглянись вокруг! Все только и думают, как задрать тебе юбку, других забот ни у кого нет! Меня, между прочим, это страшно возмущает. Собственно, поэтому я и хочу переделать мир!

–Да никто об этом не думает!

–Все думают.

–Ну кто, например?!

–Я, например!

Она невольно улыбнулась.

–Как маленький!

–Как огромный,– машинально поправил он.– Просто держусь скромно.

Она бережно погладила его разбитую руку.

–Люблю тебя,– сказала она тихо. И прибавила после паузы.– Ты прости, что утром я заговорила об отъезде… Мне не следовало….

–Перестань, все в порядке.

–Да нет… Я видела, как у тебя сразу потемнели глаза…

–А вон и аптека! – поспешно перебил он.– Надеюсь, она открыта.

–Кстати, чем ты сам лечишься, когда простужаешься?

–Да так… Температуру иногда меряю.

–Да у тебя даже градусника нет!

–А зачем мне градусник? Я что, не знаю, есть у меня температура или нет?

–И что ты делаешь, если температура есть?

–Ну… В общем-то, ничего особенного. Просто, если она есть, значит, можно тренировку пропустить. Считай, полечился.

–У тебя мама врач, сестра врач, а ты так относишься к медицине!

–Потому так и отношусь.

* * *

Сережа писал с Украины Норову унылые письма. Хорошую работу с высокой зарплатой на родине он не нашел. Зато вновь женился, на деревенской девочке, приехавшей в Кривой Рог после школы в поисках работы. Он прислал Норову свадебные фотографии, на которых был запечатлен с женой. Сережа, худой, напряженно улыбающийся, был в костюме-тройке с бабочкой. По контрасту с ним, его жена, коренастая, крепко сбитая, юная и симпатичная, в длинном белом платье с фатой, была бесконечно счастлива. Вскоре Сережа сообщил, что она беременна.

Перебивался он, судя по письмам, чем придется, пробовал заниматься бизнесом, вернее, тем, что в ту пору на территории бывшего Союза именовалось бизнесом; что-то где-то покупал и пытался перепродать. В письмах он регулярно предлагал Норову то дешевое столовое вино из Молдавии, то поддельную косметику из Польши, то белорусскую мебель. Ни то, ни другое, ни третье Норова не интересовало, и переписка между ними шла вяло.

В Саратов вернулся окончивший семинарию Коля; они с Норовым были чрезвычайно рады друг друга видеть. Оказывается, еще в семинарии Коля познакомился с дочерью главной бухгалтерши при Саратовской епархии, и, едва выпустившись, женился на ней. Владыка, благоволивший к Колиной теще, поставил Колю в один из лучших саратовских храмов – Петропавловский, тот самый, куда когда-то Норова не пустили на Пасху. Доходы там были высокими, и любой другой молодой священник на Колином месте был бы совершенно счастлив. Но Коле хотелось большего.

Он рассказывал Норову, что мечтает о строительстве собора, и не просто храма, а самого крупного в Поволжье православного центра, с воскресной школой для детей и взрослых; с образовательной и культурной программой, спортивными секциями для подростков и даже собственными мастерскими. В его планы входила организация производства по изготовлению церковной утвари, по типу созданного некогда Иоанном Кронштадтским Дома труда. Такой храм, по мысли Коли, должен был стать средоточием православной жизни в Саратове, чтобы взрослые и дети могли приобщаться в нем к вере и жить полноценной общинной жизнью, помогая друг другу, радуясь и славя Бога.

Норову все это казалось утопией, но с Колей он не спорил, чтобы его не разочаровывать; слушать его рассуждения о всеповолжском храме было все-таки приятнее, чем читать сережины предложения о дешевом вине или поддельной косметике. Коля искал спонсоров, спрашивал у Норова совета, к кому обратиться, ходил к разным богатым саратовским бизнесменам, даже к Леньке, который денег ему, конечно, не дал, заявив, что он жертвует еврейской общине и изучает иудаизм. Осудив его жадность, за изучение иудаизма Коля его похвалил.

–Главное, чтоб у человека вера была,– сказал он Норову.– А кто прав – Бог разберется.

Коля взялся и Норова наставлять на путь истинный, и под его деятельным руководством Норов начал, как тогда говорили, «воцерковляться»: посещать службы, учить молитвы, читать Евангелие и наставления святых отцов, причащаться, соблюдать посты. Воцерковлялся он с увлечением, – ему всегда хотелось жить по правде и по правилам.

Ленька относился к пробудившейся религиозности Норова снисходительно, как к блажи.

–Вечно ты, Пашка, какими-то абстракциями зажигаешься, – с усмешкой говорил он при встрече.– То политика, то религия. Ты лучше скажи, когда женишься? Я тебе на свадьбу «тачку» подарю. На зуб отвечаю.

И он щелкал ногтем по крупному красивому переднему зубу. Уголовный жаргон был в ту пору в моде; никто в простоте не давал слова и не назначал встреч, – все «отвечали на зуб» и «забивали стрелку». Сам Ленька, кстати, уже успел произвести на свет девочку, крупную, черноволосую, толстую и недовольную,– копия он сам.

–Да я бы и за велик женился, – отшучивался Норов.– А то на такси все деньги уходят. Но раз уж ты «тачку» пообещал, точно женюсь.

Но все не женился.

* * *

Аптека была закрыта. Написанное от руки объявление, гласило, что в связи с карантином учреждение переходит на новый режим, о котором будет объявлено дополнительно. Другое объявление, тоже написанное от руки, огромными буквами извещало, что ни масок, ни перчаток, ни дезинфицирующей жидкости в продаже нет. Был закрыт и супермаркет, и пара мелких магазинчиков поблизости от него, а владелец запертой булочной, мимо которой они проезжали, с простодушной откровенностью сообщал рукописным объявлением, что боится за свое здоровье и здоровье своих родственников, а потому в ближайшее время работать не будет.

–Окопались,– констатировал Норов. – Сидят по своим немытым углам. «Недолго продолжался бой, бежали робкие французы». Тоже мне, герои сопротивления!

–Может быть, это только первый шок? – утешительно заметила Анна.– Дай им время, они придут в себя, забудут про свой страх…

–Они-то забудут, да я не забуду. Слушай, а может, махнем в Альби? Там точно что-нибудь работает!

–Это далеко?

–Километров двадцать пять. По здешним меркам, рукой подать.

–Поехали, – легко согласилась Анна.– Ты только не огорчайся так. Это не против тебя лично, поверь.

–Ошибаешься! Это именно против меня лично. Я хотел показать тебе деревенских французов: милых, вежливых, доброжелательных, а ты увидела каких-то перепуганных тараканов. Да лучше бы они погибли с «Марсельезой» на устах, и я горько оплакивал бы их мужественную кончину!

–Это жестокое пожелание!

–Благородное. В духе Корнеля.

–Любопытно, Корнель и Расин тоже были трусами?

–О, да. И трусами, и льстецами, и интриганами. Как и все пафосные люди. Расин в конце жизни стал еще и святошей.

–Ну что мне сделать, чтобы ты не расстраивался?

–Минет.

Она взглянула на него; он был серьезен, даже хмур, она растерянно улыбнулась.

–Что, прямо в машине? На скорости? Может быть, ты хотя бы отъедешь куда-нибудь, остановишься?

Он искоса взглянул на нее и усмехнулся:

–Точно – шведка,– заключил он.

–Я? Почему?

–У шведок нет чувства юмора.

–Так ты шутил! – с облегчением произнесла она.– А я-то подумала…

–В глазах шведов, между прочим, отсутствие юмора у женщин является достоинством. Иначе у них не было бы личной жизни. Они ведь не особенно изощренные ребята; ухаживать за дамами не умеют. Они обычно говорят: «Слышь, сестренка, хочешь, кое-что покажу? Ложись на спину, закрой глаза.»

–А что им показывают? – заинтересовалась Анна.

–Ты что, серьезно?

Анна улыбнулась.

–Вот ты – точно швед!

–Попался,– признал он.

–Почему ты все время держишься за бок? У тебя что-то болит?

–Дергает немного.

–Дай-ка посмотрю. – Она задрала ему сбоку тонкий джемпер и футболку.– Да у тебя тут кровь!

Он на минуту скосил глаза и поморщился.

–Ссадина. Наверное, тот толстяк задел меня тележкой.

–Какая еще ссадина?! Тут настоящая рана!

–Не выдумывай.

–Ее нужно промыть и перевязать. Срочно!

–Ты еще скажи, зашить!

–Послушай, тут глубокое рассечение! Кровь идет! У тебя и футболка и джинсы в крови.

–Подождет до дома.

–Не подождет!

–В моей сумке на заднем сиденье должны быть влажные салфетки. Дотянешься? Протри и забудь.

–Остановись хотя бы! Я посмотрю, что есть в аптечке! У тебя же есть аптечка?

–Ну, хорошо, – сдался он.– Сейчас где-нибудь прижмусь к обочине. Заодно и минет сделаешь.

–А может, лучше я лягу на заднее сиденье и закрою глаза? Ты обещал мне показать что-то интересное, помнишь?

* * *

Журналистика Норову нравилась. Он был местной знаменитостью, считался бесстрашным борцом с несправедливостью, получал множество благодарственных писем, часто появлялся на телевидении, у него имелись поклонники и поклонницы. С некоторыми из поклонниц у него порой случались короткие постельные истории, за которые Коля, отец Николай, сурово его порицал.

Вот только денег не хватало; на отечественную «девятку» он кое-как накопил, но собственного жилья у него не было, равно как и надежд обзавестись им в обозримом будущем.

Норов видел, какими способами делались большие состояния. У него имелось досье на всех саратовских олигархов: образованных среди них было немного, умных еще меньше, талантливым был разве что Ленька. Но порядочным назвать нельзя было даже его. Саратовских миллионеров Норов презирал; в отличие от собратьев по перу, он никогда не пел им дифирамбы и не брал почтительных интервью. Он не завидовал им, но в их стремительном взлете видел вызов себе. Неужели же он, с его умом и способностями, не может заработать какой-нибудь миллион долларов?

Ему исполнилось тридцать, он был честолюбив и верил, что способен на большее, чем провинциальная журналистика. Он подумывал о смене профессии, колебался, и вот именно в этот период и пришло очередное письмо от Сережи. На сей раз тот предлагал сахар.

С сахаром в те дни в России творилось что-то невообразимое, он был в страшном дефиците. Заводы, производившие его, остановились, поставки из соседних республик прекратились. Он исчез с прилавков магазинов, его не было даже у спекулянтов. Народ, привыкший потреблять его в лошадиных дозах, пребывал в панике.

Сережа предлагал целых 6 тысяч тонн сахарного песка за 800 тысяч долларов наличными. В Саратове и в других российских городах сахар в переводе на рубли стоил в несколько раз дороже, но восемьсот тысяч в ту пору казались колоссальными деньгами, у Норова их все равно не было, так что он даже не стал отвечать. Но Сережа ему позвонил. В ту пору мобильных телефонов в России еще не существовало, во всяком случае, в провинции, и Сережа нашел его по служебному в редакции. Норов был рад с ним поболтать, однако Сережа был настроен по-деловому и после первых же приветствий принялся доказывать Норову серьезность предприятия.

–Да ты сам-то видел этот сахар? – спросил Норов.

В ту пору все предалагали друг другу что угодно, от гречневой крупы до баллистических ракет; в девяноста процентах до сделок не доходило: у продавца в последнюю минуту не оказывалось товара, а у покупателя – денег.

–Не только видел, я его ем каждый день! Мама из него варенье наварила.

Из объяснений Сережи следовало, что сахар, о котором шла речь, был произведен на небольшом сахарном заводе в некоей Карловке – не то деревне, не то маленьком городишке, в полутора часах езды от Полтавы. Раньше завод был государственным, но после отделения Украины закрылся за ненадобностью, поскольку неподалеку, в Харькове был еще один завод, гораздо мощнее, который полностью покрывал потребности области. На складах закрытого карловского предприятия осталось большое количество нереализованной продукции, про которую как-то забыли.

Новая Сережина жена была из-под Полтавы, один из ее родственников раньше трудился на сахарном заводе и состоял в дружеских отношениях с бывшим директором. Он предлагал провернуть эту сделку и гарантировал, что она пройдет успешно. По словам Сережи, с покупкой следовало поторопиться, – сахар мог уйти в любую минуту.

–Ты поговори с Леонидом, – убеждал Сережа.– У него же есть деньги! Он на этом может очень хорошо заработать, и мы с тобой свой процентик отщипнем. Я ему звонил, но меня с ним не соединяют. Если нужно, я ему любые документы предоставлю, даже фотографии могу выслать.

Норов не особенно разбирался в бизнесе; он допускал, что при реализации Сережиного плана могут возникнуть непредусмотренные препятствия. Но звучало его предложение заманчиво.

–Ладно, – согласился Норов. – Попробую.

* * *

Ленька выслушал Норова скептически.

–Брось, Паш, несерьезно! Откуда у Сереги сахар? Ни у кого нет, а у него есть! Физик-теоретик, блин, донгуян криворожский! Порожняк гонит.

–Ты поговори с ним, – убеждал Норов.– Отказаться же всегда успеешь.

–Да ну его на хрен! Только время терять.

–Лень, мы же все друзья. Нехорошо так.

Ленька посмотрел в укоризненные глаза Норова, тяжело вздохнул и сдался. Разговор с Сережей поколебал его прежнюю убежденность; он обещал обсудить дело с отцом, и вскоре Мураховский-старший пригласил их обоих к себе.

Яков Михайлович был высокий, грузный, еще сильный мужчина с пронзительными черными глазами, резкими чертами лица, черными волосами, тронутыми сединой, и сросшимися на переносице тяжелыми бровями. Возглавляемый им трест оставался в государственном ведении и занимал в центре Саратова пятиэтажное здание из стекла и бетона с большими окнами. Кабинет Якова Михайловича, как и подобает начальственным апартаментам, располагался на третьем этаже и поражал своими размерами. Яков Михайлович сидел вполоборота в кресле за массивным письменных столом, закинув ногу на ногу и сложив руки на большом животе, обтянутом белой рубашкой под расстегнутым черным пиджаком. Его галстук был небрежно сдвинут набок; из под задравшейся штанины выглядывала голая волосатая голень в спущенном носке над лакированным черным ботинком.

–Ты когда-нибудь занимался такими сделками? – поитересовался он, искоса оглядывая Норова своими цепкими глазами.

Дружа с Ленькой больше десяти лет, Норов, разумеется, не раз встречал Якова Михайловича, но беседой тот его редко удостаивал, он вообще держался надменно.

–Нет,– ответил Норов.– Никогда.

–Ты думаешь, справишься?

–Да.

Яков Михайлович недоверчиво поморщился.

–А вот я так не думаю.

–Давайте поспорим на бутылку водки,– предложил Норов.

Яков Михайлович недовольно хмыкнул.

–Остряк! За восемьсот тысяч могут голову оторвать!

–Могут и за восемь,– возразил Норов.

–Ему ее за статьи каждый день обещают оторвать,– вмешался Ленька.– Он уже привык.

–Не боишься?

–Нет.

–Дураки не боятся,– веско заметил Яков Михайлович.

Этой расхожей фразы Норов не любил, да и прозвучала она оскорбительно.

–Дураки боятся,– возразил он, глядя в глаза Якову Михайловичу.– Умные делают.

Яков Михайлович сердито сдвинул густые брови и с сомнением посмотрел на сына.

–Пап, да он все нормально сделает! – поспешил вступиться Ленька.– У него просто манера такая.

–У него нет манер! – отрезал Мураховский-старший.

–Ничего, что я здесь сижу? – спросил Норов.

–Сколько ты хочешь? – осведомился Яков Михайлович.

–Еще не думал,– признался Норов.

–Ты собрался рисковать головой и еще не думал, сколько за это хочешь? – впервые за время беседы Мураховский-старший усмехнулся.– Плохой коммерсант.

–Вообще не коммерсант.

–Предлагаю тебе 15 процентов от прибыли.

–Это сколько получится?

Ленька подвинул к себе калькулятор.

–Смотри,– заговорил он. – Если мы отдадим его за три лимона нерусских рублей…

–За два с половиной,– прервал Леньку отец.– Никогда не считай лучший вариант. Бери средний.

–Хорошо, за два с половиной. Минус восемьсот, минус все накладные… Получится примерно миллион триста – миллион четыреста, да пап?

–Около того,– быстро посчитав в уме, кивнул Яков Михайлович.

–Значит, твоих выходит двести тысяч. Минимум. Неплохо!

–Даже много,– согласился Норов.– Но я попрошу 20.

–20 процентов за простое посредничество?! – поднял тяжелые брови Мураховский-старший.

–За оторванную голову,– поправил Норов.

–Тебе же ее еще не оторвали! – подал голос Ленька.

–Если оторвут, вам не придется платить. Получится экономия.

–Не получится,– возразил Яков Михайлович.– Ты останешься без головы, а я без сахара и денег. Мне надо подумать.

На этом совещание было закончено. Выходя, Норов задержался в дверях.

–Я, собственно, согласился бы на пятнадцать,– произнес он, обращаясь к Якову Михайловичу.– Но мне не нравится, когда меня называют на «ты» и «дураком». Пять процентов – это немного за фамильярность. Согласны?

Ленька пихнул Норова локтем в бок. Яков Михайлович сверкнул на Норова злыми темными глазами, но ничего не сказал.

Вечером Ленька позвонил Норову.

–Папа считает, что ты наглец,– сообщил он.

–Хорошо, что хоть вы с папой – скромные,– ответил Норов. – Я так понимаю, что он согласен?

–Я его уговорил.

–Спасибо,– сказал Норов.– С меня бутылка виски. Заряжайте поезд.

* * *

У Мураховских имелось собственное частное охранное предприятие, которое обеспечивало безопасность всех объектов, входящих в трест Якова Михайловича. Это было частью незатейливой схемы по перекачке государственных денег в собственной карман, – схемы, созданной в начале девяностых и в общих чертах сохраняющейся в России и поныне.

Агентство возглавлял полковник в отставке по фамилии Рындин, бывший начальник отдела по борьбе с организованной преступностью Саратовской области. Имея обширные связи с местными силовиками, он выполнял для Мураховского-старшего различные поручения, в том числе и самые деликатные, вроде сбора информации о конкурентах и вышибания долгов. Он пользовался доверием Якова Михайловича, насколько, конечно, тот мог кому-то доверять, и был в фирме на особом положении.

Норов слышал о нем от Леньки, но сам с ним не общался. Ленька пригласил обоих к себе в кабинет, чтобы познакомить. Норов, придя, застал Леньку и Рындина за оживленным разговором. Рындин был высоким плотным мужчиной, лет пятидесяти, спортивного телосложения, с красивым лицом, темными, коротко стрижеными волосами, густо тронутыми сединой, и уверенными движениями.

–Владимир Сергеевич мне историю про самарских бизнесменов рассказывает, – сообщил Ленька, представив Норова полковнику.– Они тоже пытались сахаром заняться. Слышал?

–Нет еще,– ответил Норов, обмениваясь с полковником рукопожатием.

Ладонь у Рындина была широкой и сильной.

–Расскажите ему, Владимир Сергеевич,– попросил Ленька.

–Два коммерса из Самары собрали с людей бабки на сахар, ляма полтора зеленью, наняли состав и поехали в Краснодар,– заговорил Рындин, испытующе разглядывая Норова.

–И пропали! – не удержался Ленька. – Прикинь?!

–Как пропали?

–Так! Доехали до Краснодара и исчезли! Вместе с деньгами. Неделю уже нет от них никаких известий. Никто не знает, где они. Их сейчас уже милиция ищет.

–Не только милиция, – заметил Рындин. – И прокуратура тоже. И самарские бандюганы, которые в это дело тоже вложились.

–Сбежали что ли?

–Может и сбежали, а может и лежат где-нибудь в лесу под кусточком, – полковник со значением пожал широкими плечами.

–Странно, что в прессе ничего не было,– заметил Норов.

–Напишут еще, – зловеще пообещал полковник.– Журналюги за такое ухватятся, они ж любят жареное.

Рындин, конечно, знал, где работает Норов. Возможно, он хотел сразу поставить его на место. Норову его слова не понравились.

–Короче, с сахаром – тема горячая. Дело тебе предстоит серьезное, – заключил Ленька, пытаясь смягчить резкость Рындина. – Владимир Сергеевич решил ехать с тобой сам.

–Здорово,– сказал Норов.

–С собой беру шесть человек,– веско проговорил Рындин.– Все – с оружием. Ребята – толковые, с опытом, не подведут.

Ленька уважительно кивал, слушая его. Рындин посмотрел на Норова.

–В поездке мои распоряжения выполняются безоговорочно. В армии служил? Нет? Ясно,– он снисходительно хмыкнул.– Объясняю доходчиво. Если я сказал: «Стоять!», – значит, все замерли на месте. Если сказал: «Лежать!», значит, залегли и прикрыли голову руками. Если я сказал: «Бежать!»…

Его начальственный тон действовал Норову на нервы.

–Покажи,– перебил Норов, тоже адресуясь к полковнику на «ты».

–Что показать? – опешил полковник.

–Как нужно залечь и прикрыть голову?

Полковник с минуту оторопело смотрел на него.

–Ты что, бать, шутишь, что ли? – недоверчиво осведомился он, наконец.

–У меня чувства юмора нет. Я просто хочу понять, как нужно выполнять твои команды, чтоб не накосячить, – ответил Норов, весело и дерзко глядя ему в глаза.– Я же не служил.

Ленька смущенно кашлянул.

–Владимир Сергеевич, э-э… выйдите, пожалуйста, на минутку, – попросил он.– Я сейчас Паше все объясню.

Полковник еще раз взглянул на Норова и криво усмехнулся. Поднявшись с кресла, он вышел, не торопясь, вразвалку, хмыкая, как бы про себя, будто поражаясь норовской наглости.

–Ты зачем его дразнишь? – принялся выговаривать Норову Ленька.– Это его работа, он на этом деле собаку съел. Он за безопасность сделки отвечает!

–Вот пусть за безопасность и отвечает,– возразил Норов.– А мною командовать не надо. Нравится ему лежать – пусть лежит со всеми своими толковыми ребятами. А я уж сам решу, что мне делать: бежать или стоять.

* * *

В Альби Норов поехал не по платной скоростной трассе, а спокойной деревенской дорогой, петлявшей среди холмов. С одной стороны тянулись виноградники, с другой – поле, а за полем – лес, привычный пейзаж тех мест. Они въехали на очередной пригорок, на повороте показалось уединенное деревенское кладбище, небольшое и старое, отгороженное от дороги каменной стеной, густо заросшей бурым мхом. Возле кладбища стояла невысокая часовенка с черным колоколом в полукруглой нише.

–Что это за церквушка? – спросила Анна.

–Часовня Сан-Жером,– Норов сбавил скорость, чтобы Анна могла рассмотреть получше.– Наверное, самая старая в округе, первая постройка относится чуть ли не к шестому веку. Была полностью разрушена в Средние века, построена заново, потом вновь разрушена в эпоху религиозных войн, и вот, сравнительно недавно ее восстановили, причем полностью на средства местных жителей. Они сами здесь работали, устраивали субботники. Лет шесть трудились, очень добросовестно, лишь в прошлом году закончили. Несколько раз я с ними тоже выходил.

–Вот видишь, не такие уж они и безнадежные, французы-то! И кладбище ухоженное! Вон даже цветы лежат! Давай заглянем?

–В часовню? Там внутри ничего нет, голые стены. Совсем не зрелищно.

–Ну пожалуйста, я тебя прошу!

–Хорошо…– Он затормозил и сдал назад, к кладбищу.

–Понимаешь, сейчас все так сошлось… так необычно, – несколько смущенно заговорила Анна.– Мы с тобой во Франции, и вдруг этот карантин… Как в каком-то кино или романе, правда? И любовь, и смерть, и счастье… Все так внезапно… Граница закрыта, я не могу улететь отсюда, вернуться в привычную жизнь… Да я и не знаю, хочу ли я? Я вообще сейчас ничего не знаю. Как потерянная… Это я пытаюсь тебе объяснить, почему мне вдруг захотелось сюда войти…

–Ты надеешься получить знак? – с улыбкой догадался Норов.

–Наверное, да,– призналась Анна.– А вдруг мне что-то откроется? Почему ты улыбаешься? По-твоему, это невозможно?

–Напротив, суеверные люди всегда находят то, что хотят.

–Я совсем не суеверна!

–Среди русских нет совсем не суеверных.

–А ты? Разве ты суеверен?

–Прежде у меня тоже были свои приметы.

Анна подошла к кладбищенской стене, над которой возвышались большие белые кресты, потрогала рукой мох, прижалась к нему щекой и втянула воздух.

–Почему-то очень люблю мох,– призналась она.– Такой красивый: мягкий густой, темно-зеленый на этих жестких серо-белых камнях. Даже его запах, тяжелый, болотный, мне нравится…

–Стену, кстати, тоже выкладывали заново,– сказал Норов.– Два каменщика, молодые парни, французы, возились все лето, под палящим солнцем. Тут ведь в июле и августе – жара за сорок. Но сделали аккуратно, видишь? Точь-в-точь, как было. Не прошло и трех лет, она вновь покрылась мхом.

–Большая влажность?

–Мгновенно все зарастает. Особенность Франции – способность быстро забывать и восстанавливаться.

–А сейчас ты уже не ищешь знаки? – спросила она.– Совсем? Никогда-никогда?

Он покачал головой.

–Тебе безразлично, что с тобой будет?

–Ну, не вполне, просто я как-то не думаю об этом, не загадываю. К тому же всегда есть риск получить дурное предзнаменование.

–Знаешь, а ведь это – тоже суеверие! – развеселилась она.– Только наоборот. Опасение получить плохой знак!

–Действительно,– невольно улыбнулся он, соглашаясь.– Ты очень умна.

–Думаешь? Но можно же взять да и не заметить! Я имею в виду, плохое знамение.

–Я же говорил, суеверные люди всегда находят, что хотят. Особенно умные.

–Разве среди них есть умные?

–И умные, и глазастые, и длинноногие.

* * *

Норов понимал, что поездка будет опасной и сложной, ему был необходим кто-то, на кого он смог бы положиться. Полковник Рындин здесь не подходил, он собирался командовать. И Норов поехал к Вась-Васю, – советоваться.

Журналистика не оставляла Норову много времени для занятий спортом, но хотя бы пару раз в неделю он заскакивал в прежний клуб, – постоять в парах, постучать по мешку, подкачаться железом. Вась-Вась за последние годы слегка постарел и стал немного ворчливее, но веса не набрал, сохранял прежнюю щеголеватость в одежде; все так же по-боксерски сутулился и оценивающе смотрел исподлобья.

Как и раньше, он занимался с подростками, но основным источником дохода для него теперь стали взрослые. Бандиты приезжали к нему целыми бригадами на групповые занятия; некоторые тренировались персонально. За «лапы» Норов тоже ему платил; работать самостоятельно и использовать снаряды Вась-Вась позволял ему бесплатно. Среди бандитов было немало прежних подопечных тренера; некоторых Норов неплохо знал и сохранял с ними приятельские отношения.

Когда Норов вошел в зал, пятеро взрослых парней спарринговали в ринге по кругу, еще несколько следили за ходом боя из-за канатов, тренер руководил процессом и делал замечания. На скамейке у стены сидел Толян, с интересом наблюдая за боксировавшими. Он по-прежнему был почти неразлучен с тренером, выполнял все его поручения. От этой дружбы ему кое-что перепадало. Он не состоял ни в одной бригаде, но нахально шкурил «от себя» каких-то мелких ларечников. Бандитскими «понятиями» такая кустарщина запрещалась, но из уважения к тренеру на проделки Толяна смотрели сквозь пальцы, тем более что суммы он отщипывал не запредельные, не борзел и на чужих не наезжал. В отличие от наставника, Толян сильно раздобрел и был доволен жизнью.

Норов поздоровался со всеми и присел на скамейку к Толяну.

–Все путем? – спросил Толян, пожимая ему руку.– У меня тоже, вроде, все по ништяку. Видал, как Стасик Дауда фигарит? – Он указал на пару в ринге.– Как по мешку работает!

Тридцатилетний Стасик, личный охранник одного из саратовских олигархов, высокий, легкий на ногах левша, бывший мастер спорта, без труда, будто играючи, разбирался с чеченцем Даудом. Дауд был среднего роста, худощав, жилист, лет двадцати пяти. Его лицо с резкими чертами было уже красным и опухало, но он упорно шел вперед, натыкаясь на увесистые удары Стасика. Боксерской увертливости он был лишен начисто.

Стасика Норов знал еще с детства, не раз стоял с ним в парах, несмотря на разницу в весе, – Стасик весил килограммов на пятнадцать больше. Дауд в клубе появился недавно, Норов встречал его на тренировках, здоровался за руку, но в разговоры не вступал.

–Дауд, да что ж ты напрямки прешь?! – кричал тренер.– Прям на кулак! Ты ж не танк, мать твою, башня-то не железная! Иди, блин, отдыхай!

–Я не устал! – упрямо отозвался Дауд. Из-за капы во рту он произносил слова невнятно.

–Делай, что говорят! Стасик, остаешься, Серега, давай в ринг!

Через несколько минут бой закончился, тренер присоединился к Норову и Толяну.

–Че не переодеваешься? – спросил он Норова.– Иди с ребятами потолкайся.

–Я сегодня по делу, посоветоваться хотел. На Украину еду, мне бы пару надежных парней.

–Чем заниматься?

–Надо кое-что забрать и привезти сюда. Но так, чтобы об этом никто не знал.

Тренер в задумчивости принялся скрести подбородок.

–Бери мордовских пацанов, – предложил Толян.– Они кого хошь порвут!

–Гляди, как бы они тебя не порвали!– недовольно отозвался тренер, не одобрявший поспешности в серьезных начинаниях.

–Меня-то за что? – хмыкнул Толян.– Я сам – с Мордовии.

–И че, ему всю бригаду, брать с собой, что ли? – скептически осведомился тренер.

–Зачем всю? Пусть возьмет, сколько нужно.

–А платить-то всей бригаде придется! – возразил тренер.

–Ну, это – по-любому,– согласился Толян.– Доляну заслать надо, они ж, если че, от бригады будут разбираться.

Тренер поморщился.

–Лучше Дауда возьми, – посоветовал он Норову.

–Чечена? – удивился Толян.– Да он из пацанов не знает никого толком.

–А зачем ему тут кого-то знать? Пашка же на Украину собрался, – возразил тренер.– Дауд – духовитый.

–Ну, так-то, да, – признал Толян.– Что есть, то есть. Не боится.

Спорт, как и тюрьма, никогда не знал национальных различий. Подавляющее большинство российского населения могло относиться к кавказцам настороженно, а то и враждебно, но у единоборцев они всегда пользовались уважением. Они были очень хороши в борьбе; в боксе им не хватало тонкости, но стойкости было не занимать.

Норов внимательно посмотрел на Дауда, который в это время работал на мешке.

–Он в чьей бригаде? – спросил Норов.

–Ни в чьей,– ответил тренер.

–Считай, бесхозный,– хмыкнул Толян.

–Сам ты бесхозный! У него со своими какие-то дела, с чеченами, я в это не вникаю. С ним еще Салман, вон он, видишь? Не то племянник ему, не то брат троюродный, они ж все меж собой в родне, их там не разберешь, кто брат, кто сват.

Он указал на черноволосого паренька лет девятнадцати, худощавого, как и Дауд, но пониже ростом. Норов его тоже встречал, кажется, тот плохо говорил по-русски и смущался.

–Обоих бери, не пожалеешь!

–Да Салман совсем мелкий! – пренебрежительно заметил Толян.– Его никто не испугается.

–Действительно, небольшой,– согласился Норов.

–Да уж не меньше тебя! – ворчливо отозвался тренер.– КМС по борьбе, между прочим. Я его маленько на бокс переучиваю, Дауд попросил. Ты с ним выйди на татами – он тебя на раз заломает, охнуть не успеешь. Просто не хвалится, не то, что некоторые.

Последняя реплика, судя по взгляду тренера, предназначалась Толяну.

–Да чем это я больно хвалюсь? – спросил Толян.

–Да тем, что с Мордовии,– припомнил ему тренер.– С Мордовии тоже не все умные. А чечены – пацаны голодные, скромные, лишнего ломить не будут. И не подведут. Дауд, Салман, идите сюда!

Чеченцы подошли.

–Это – Паша. Знаете его? – спросил их тренер.

–Знаем немного, – сдержанно ответил Дауд, исподлобья взглянув на Норова.

–Он на Украину едет, ему пацаны надежные нужны. Поедете?

Норов наблюдал за их реакцией. Дауд изучающее смотрел на него черными настороженными глазами. Салман же, услышав предложение, посмотрел не на Норова, а на Дауда, доверяя решение старшему. Тот ответил не сразу.

–Надолго?

–Думаю, на неделю, – сказал Норов.– Максимум – на две.

–Хорошо,– спокойно сказал Дауд.– Можно.

–Про деньги интересно?

Дауд посмотрел Норову в глаза.

–Я так думаю, все нормально будет.

–По пятерке на каждого зеленью,– сказал Норов.

–Нормально! – одобрительно кивнул тренер.– Даже очень!

–Ты б сказал, что пятеру, я б сам с тобой рванул! – сварливо буркнул Толян.

Норов собирался платить чеченцам из своей доли. Предложенная сумма действительно была великовата, но Дауд своим ответом выразил ему доверие; Норов это оценил.

–Когда едем? – бесстрастно спросил Дауд.

–На следующей неделе.

–Плети только возьмите,– напомнил Толян.– С голыми руками не ехайте.

«Плетью» в криминальных кругах называли пистолет.

–С нами вооруженная охрана будет.

–Да толку, бать, от этой охраны! Первые же и сбегут. Охрана – одно, а вы – другое. Без дуры – куда?

«Дура» означала то же, что и «плеть».

–С незаконными стволами через границу?

–И че? Если шмалять придется, ты че, с законного, что ль будешь? Есть у вас? – обратился он к чеченцам.

Те переглянулись, прежде чем ответить.

–Найдем один, – ответил Дауд.

–А мне?– спросил Салман.

–Тебе не нада,– сказал Дауд.

–Нада! – возразил Салман.

–Лучше, чтоб у всех были,– сказал Норову Толян.– Себе обязательно возьми!

–А через границу их как везти?

–Пускай охрана через таможню едет, а вы на тачке – огородами. Там дыр полно, считай, вся граница открытая, мне пацаны наши рассказывали, они туда ныряли. Спроси у них, они тебе всю картину разложат.

Салман что-то негромко сказал Дауду по-чеченски.

–Он спрашивает, как называть,– перевел Норову Дауд.

–Павлом.

–Дядя Паша зови! – велел Толян.– Дядя Паша – самый то!

–Дада Паша,– повторил Салман с жестким акцентом.

–Как нам с тобой связь держать, дядя Паша? – спросил Дауд.

–Пейджеры есть?

–Нет.

–Дам денег, купите.

–Ты писать-то по-русски умеешь? – насмешливо спросил Толян у Дауда.

Дауд смерил его взглядом.

–Напишу, если нада.

* * *

Расстояние от Полтавы до Саратова составляло всего тысячу километров, товарный поезд со всеми остановками покрывал это расстояние за сутки, и еще сутки-двое Норов брал на таможню и непредвиденные задержки. Полковник со своими ребятами собирался ехать в вагоне, но Норову трястись с ними не улыбалось; он решил добираться своим ходом, на машине.

Он еще несколько раз созванивался с Сережей, уточняя подробности. Состав, который Норову предстояло гнать на Украину, включал целых сто вагонов, – критическое число даже для равнинной местности. Тащить его должен был мощный локомотив, найденный по заданию Мураховского-старшего. Сахар с Сережей договорились оформить как цемент, чтобы меньше платить за растаможку и вообще не привлекать к себе лишнего внимания. Сережа обещал, что с документами проблем не будет. Документы в ту пору вообще мало кого беспокоили; на каждом углу предлагались услуги по изготовлению печатей; даже крупные предприятия осуществляли платежи через фирмы-однодневки и «помойки».

Контакты с начальством российской таможни в Белгороде у Якова Михайловича имелись, но украинская таможня беспокоила всех. Ее создали совсем недавно, с нуля, выходов на нее ни у кого еще не было. Правда, знающие люди уверяли, что берут хохлы немного, и что за доллары можно провезти хоть атомную бомбу. Полковник и Норов рассчитывали все уладить на месте.

### Глава четвертая

Внутри часовня оказалась размером с небольшую комнату, метров 15 квадратных, а то и меньше; с низким потолком и двумя маленькими окошками. На белой каменной стене висел темный деревянный крест, без фигуры Спасителя на нем. Ни икон, ни картин, ни фресок не было, – совсем просто. Сбоку неприметно стояли подставки для свеч; чаша для святой воды была сухой, видимо, забыли наполнить.

Когда Норов и Анна вошли, под низким сводом приглушенно прокатывались звуки органа, кажется, то был Перселл. То, что здесь успели установить динамик да еще ставили музыку, явилось для Норова приятной неожиданностью, – вероятно, постарался кто-то из местных жителей.

–Я же предупреждал, тут не очень зрелищно,– сказал Норов.

–Все равно хорошо, – возразила Анна.– Смотри, свечки есть! Давай поставим? Подожди, я найду мелочь.

–У меня есть.

Он бросил несколько монет в узкую щель ящика для пожертвований и потом долго чиркал отсыревшими спичками. Наконец они зажгли две маленькие свечки в алюминиевых чашках.

И в эту минуту последний аккорд растаял и орган умолк. И вдруг в тишине ясный звучный тенор высоко и красиво запел по-русски: «Ныне отпущаеши раба твоего Владыко…».

Норов даже запнулся от неожиданности. Анна порывисто обернулась к нему.

–Это знак! – взволнованно прошептала она.– Ты слышишь?! Слышишь?! Знак!

В ее широко распахнутых глазах проступили слезы. Норов молчал, он тоже был поражен. Это был рахманиновский распев, он часто слышал его в Казанском соборе.

–Это – для нас! В заброшенной часовне, на отшибе, во Франции! Невероятно! Именно в тот момент, когда мы зажгли свечи, запели по-русски!

Она с чувством перекрестилась и горячо повторила:

–Это знак! Бог нас видит, тебя и меня. Он дает нам это понять!

Норов не ответил. Он сделался очень серьезен.

–Скажи молитву! – попросила она.– Скажи вслух, от нас обоих, ты ведь много знаешь! Благодарственную, а то я от волнения все забыла!

Норов кивнул, собрался и перекрестился.

–Спасибо, Отец,– произнес он тихо и все так же серьезно. Потом еще раз перекрестился и поклонился.

–И это – все?! – Анна была удивлена и разочарована.

–По-твоему, к этому нужно еще что-то прибавить?

–Ну, конечно, как полагается! Постой, у меня в телефоне есть православный молитвослов! Я сейчас найду…

–Не надо. Ты сказала, что Бог сейчас видит тебя…

–Конечно, видит! И меня, и тебя! Ведь он послал нам знак!

–…Значит, он все знает про нас и все понимает. Зачем ему чужие слова?

–Ты думаешь, достаточно просто сказать «спасибо»?

–Что еще нужно Отцу, кроме любви и благодарности?

* * *

В счет своей доли Норов попросил на командировочные расходы десять тысяч долларов; Ленька подумал и дал пять. Деньги на покупку сахара были доверены полковнику; где он их прятал, не знал никто.

Тронулись во вторник, в середине октября, поутру. Накрапывал дождь; Коля, к которому Норов заехал в собор за благословением, сказал, что это к добру и, перекрестив, пожелал ему ангела-хранителя. Вести машину договорились по очереди; Салман попросился за руль первым и, хотя Норову не хотелось доверять свою машину незнакомому, совсем молодому чеченцу, он согласился.

Норов сидел рядом с Салманом, Дауд расположился сзади, широко расставив ноги. В багажнике под запаской был спрятан «макаров» со спиленным номером, который Толян устроил Норову за двести пятьдесят долларов. Продавец, знакомый Толяна, клялся, что ствол чистый. Свой пистолет Дауд держал при себе; у Салмана был только нож. К мольбам младшего купить оружие и ему Дауд остался глух, а может быть, у него просто не было денег.

Машину Салман вел по-кавказски: быстро и резко, то выжимая газ, то тормозя. Норов такую езду не любил. Зато Салман не уставал и, сев за руль, уже не менялся до самого Белгорода, несмотря на уговоры спутников. Связь с машинистом и полковником Норов держал по пейджеру, обмениваясь короткими сообщениями. В Белгород они прибыли раньше поезда, здесь было совсем тепло, светило солнце. Выйдя из машины, они сразу сняли куртки, оставшись в одних джемперах.

* * *

В среду при прохождении границы произошел первый неприятный сюрприз. Обнаружилось, что новым постановлением российского правительства, выпущенным буквально накануне, изменились правила провоза оружия за границу. Полковник Рындин это постановление прохлопал, не подготовил документы должным образом, и теперь и ему, и его людям предстояло либо сдать свои пистолеты на ответственное хранение и получить их на обратном пути, либо возвращаться в Саратов и оформлять необходимые бумаги.

Полковник переполошился. Ехать дальше без оружия он считал безрассудством.

–Мы с собой без малого лям зеленью везем! – горячо убеждал он Норова.– А ну как на засаду нарвемся?

Про незаконные стволы, которые были у Норова и Дауда, он не знал.

–Отдай деньги мне, я провезу,– холодно отвечал Норов. Видя, что Рындин боится, он совсем потерял к нему уважение.

–Не отдам! Я за них головой отвечаю. Че ты из себя героя строишь?! А если Костя Лях налетит?

Про Костю Ляха, грозу Полтавы, Рындин узнал от саратовских ментов, готовясь к поездке и собирая информацию. Этот легендарный Костя когда-то начинал простым гаишником, шкурил на дорогах водителей, но с наступлением новых времен переквалифицировался в бандиты. Жестоко воюя с другими бригадами, он быстро поднялся и подмял под себя все крупные предприятия области. У него были связи с органами и с администрацией, он платил тем и другим.

Ближайшим сподвижником Кости числился некий Рома Упокойник, заслуживший свое зловещее прозвище беспощадностью, с которой он расправлялся с конкурентами и непокорными коммерсантами. По слухам, бизнесменов он пытал лично: ставил им на живот раскаленные утюги, засовывал в зад паяльники, подвешивал за ноги к потолку.

Кровавые подвиги Кости Ляха Рындин расписывал Норову в леденящих душу подробностях, в надежде его образумить, но Норова «страшилки» полковника лишь раздражали. Закончилось тем, что он обвинил Рындина в промахе с оружием, а заодно высказал то, что думал по поводу его трусости. Взбешенный и оскорбленный, полковник побежал звонить Мураховским. Следом Норов получил от Леньки записку: «Срочно позвони!». Норов поехал на белгородский почтамт, – там имелась междугородняя связь. Номер был не Ленькин, а его отца, – прямой, мимо секретаря; трубку взял Ленька, видно, они оба были в кабинете Якова Михайловича.

–Мы с папой сегодня весь день с ментами общаемся, – сообщил он.– С оружием – полная херня, как всегда в этой стране. Постановление об изменении вышло, а разъяснений еще нет. В УВД понятия не имеют, какие бумаги выдавать.

–Когда ждут разъяснений?

–Да кто их знает?! Никому не известно! Может быть, в конце недели, а может быть, и через месяц! Кретины!

–И что теперь? Торчать здесь, пока бумаги не придут?

–Отец считает, что надо возвращаться,– угрюмо произнес Ленька.

Он с трудом уговорил Якова Михайловича дать денег на поездку, и срыв ее считал своим личным поражением.

–Возвращаться?!

–А что еще делать?! – огрызнулся Ленька.– Ждать в Белгороде бессмысленно, только расходы множить. Лучше вернуться в Саратов, если повезет, через пару неделю все оформим, по-новой поедете…

–А если бумаги через две недели не придут?

Ленька тяжело вздохнул.

–Не знаю. Может быть, придется списывать убытки. Рындин говорит…

–Да плевал я на то, что он говорит! – взорвался Норов.– Полковник, мать его! Баба трусливая! Только скажите, чтоб деньги мне передал! Я еду один!

–Паш, не дури, – начал Ленька.– Ты же понимаешь…

–Я еду один! – кричал Норов, не слушая.– Мне он тут на хрен не нужен! Вы его на дачу к себе сторожем возьмите и двустволку дайте, может, не убежит!

Последовало короткое молчание, затем в трубке раздался начальственный голос старшего Мураховского.

–А если тебя убьют? – веско проговорил он.

Вероятно, все это время он слушал их разговор по параллельному телефону. Норова это разозлило еще больше.

–Не убьют!

–Почему?

–Потому что!.. Моей маме это не понравится!

Вновь последовала пауза.

–Я сообщу о своем решении позже,– Яков Михайлович положил трубку, не прощаясь.

На улице Норова дожидались мрачные, как октябрьский день, чеченцы. Вернуться означало остаться без денег; они, как и Норов, считали, что нужно ехать.

Через два часа Норов получил еще одну коротку записку от Леньки: «Перезвони». Номер был прежним, значит, из кабинета Якова Михайловича они так не выходили. Было уже около девяти часов вечера. На сей раз трубку взял сам Яков Михайлович.

–Вы продолжаете поездку,– сообщил он без предисловий.– Рындин согласился ехать без оружия. Он смелый человек.

–Ага!– хмыкнул Норов.– Спорить могу, вы ему пятерку зеленью набросили, вот он и осмелел.

–Семь,– бесстрастно отозвался Яков Михайлович.

–Черт! Лучше бы мне дали!

–Ты не просил,– возразил старший Мураховский и по своему обыкновению повесил трубку, не прощаясь.

* * *

В девяностых годах Россию с Украиной связывало еще немало путей, которые никто не проверял и не контролировал. Фактически любой транспорт, кроме поездов, мог спокойно пересекать границу без всякого досмотра. По сельским дорогам из России на Украину шли целые колонны контрабандных бензовозов, МАЗов, грузовиков и легковушек.

Вновь открытая украинская таможня находилась в Харькове. 80 километров от Белгорода до Харькова Салман ехал ночью, порой сбиваясь в кромешной темноте с пути. Раз, заблудившись, они пару километров шли по рытвинам и ухабам; каждый удар днищем машины о кочку болезненно отзывался в душе Норова, жалевшего свою «девятку». Дорога заняла больше двух часов, зато ни одного пограничника они не видели.

В Харькове Норов с чеченцами встретили состав с Рындиным и его парнями, дождались, когда украинские таможенники его досмотрели, и сразу рванули в Карловку через Полтаву. Осенний пейзаж вдоль шоссе на Восточной Украине был столь же уныл, как и в России: редкие перелески с облетевшими деревьями, канавы, провода, вороны; разве что погода стояла чуть потеплее. Впрочем, Норову было не до красот природы,– все его помыслы были заняты предстоящим делом. Для него оно значило больше, чем деньги. Он предчувствовал, нет, знал, что в случае удачи вся его жизнь изменится.

* * *

Карловка была районным центром и официально именовалась городом, хотя на самом деле являлась сонным замызганным рабочим поселком. Через нее шла железная дорога, здесь имелось несколько небольших заводиков, к приезду Норова уже захиревших, пара школ и обязательный в советское время дворец культуры, хотя вряд ли кто-нибудь сумел бы ответить на вопрос: что делать культуре в Карловке?

В этой забытой Богом дыре насчитывалось около 15 тысяч душ, все сплошь – украинцы. Старые каменные обшарпанные бараки в два и даже три этажа гордо возвышались среди частного сектора – приземистых деревянных и кирпичных домишек, тянувшихся вкривь и вкось по берегу узкой речушки.

Гостиниц тут не имелось, только похожий на склад одноэтажный дом колхозника, расположенный возле рынка. Номеров было четыре – все четырехместные, в одном уже обитали какие-то шоферюги, прибывшие дня за два до Норова. Туалет и душ были общими и располагались в конце коридора. Норов поселился вместе с чеченцами.

Те, к слову сказать, готовы были в целях экономии ночевать и в машине, но Норов этого не допустил, не столько из великодушия, сколько по гигиеническим соображениям. Ему и без того в дороге не раз приходилось открывать окошко, чтобы не задохнуться от несвежего кислого запаха их носков; мысль о том, что его спутники проведут в «девятке» несколько дней, не моясь и не стираясь, а потом ему придется с ними возвращаться, приводила его в содрогание.

Не успели они занести в номер свои сумки, как приехал похудевший Сережа с родственником своей жены, большим веселым парнем лет сорока, по имени Петро. Норов, не видевший Сережу несколько лет, бросился его обнимать; на радостях обнялся и с Петро, который прижал его к своему животу. У Петро было круглое веснушчатое лицо, добродушное и одновременно хитрое, рыжие волосы и тягучий распевный выговор.

Было уже три часа дня, Норов и чеченцы были голодны с дороги; Петро, державшийся радушным хозяином, намеревался немедленно везти их обедать, но Норов настоял на том, чтобы дождаться Рындина, который должен был вот-вот прибыть. Хотя отношения между ними были плохими, все-таки отправиться обедать без него Норов считал не по-товарищески.

Рындин появился в начале пятого со всем своим выводком. Его здоровые парни после сдачи оружия как-то скисли, впрочем, может быть, просто устали с дороги. Они заняли два оставшихся номера и, к огромному неудовольствию полковника, ему тоже пришлось поселиться в одном номере с подчиненными.

–Не грусти, это ненадолго,– подбодрил его Норов.– Главное – запрети твоим орлам портить воздух ночью.

Полковник ответил Норову мрачным взглядом, – наверное, он по опыту знал, что запретить подобное его орлам не в состоянии никто.

* * *

При виде полковника и его ребят Петро принялся озадаченно чесать в рыжем затылке. Дело в том, что обед планировался у его родни, но на такое количество гостей Петро не рассчитывал и опасался, что на всех еды не хватит. Он отозвал Сережу в сторону и принялся с ним советоваться; Сережа изложил его опасения Норову, и было решено оставить охрану и чеченцев в доме колхозника, где имелась столовая, а на торжественный обед отправиться узким начальственным кругом.

Все четверо погрузились в допотопный большой «БМВ», с ободранным бампером и трещиной на лобовом стекле, Петро сел за руль, полковник рядом, Норов с Сережей на заднем сиденье.

–Хорошая машина, – уважительно заметил Сережа, когда Петро тронулся.– Хочу тоже БМВ же взять, если у нас все получится, только поновее.

–Зачем новише? – отозвался Петро, мешая украинские и русские слова. – Новише – дорожче. Ця з с места рве – звер!

Зверь между тем подозрительно погромыхивал и подвывал двигателем, но Петро своим транспортным средством явно гордился. Видимо, несмотря на дряхлость, в Карловке оно считалось небывалой роскошью.

Сережа дорогой объяснил Норову, что остановился у родственников жены, которая, как и Петро, была родом из Поповки, небольшой деревушки в нескольких километрах от Карловки. Она тоже хотела приехать, повидаться с родителями, но Сережа ее не взял, оставил с грудным ребенком в Кривом Роге.

У Петро с полковником в это время шел свой разговор.

–А хлопцы, яки з тобою приихали, це охорона, чи що? – спрашивал Петро у полковника.

–Чи що!– многозначительно ответил Рындин.

–Небось, з пистолетами? – уважительно поинтересовался Петро.

–А то! – усмехнулся полковник.

–Це правильно,– кивнул Петро.– У вас в России без ствола сейчас и в сортир не выйдешь.

–А у вас выйдешь? – спросил Норов с заднего сиденья.

–У нас тут все тихо-спокийно, ми ж люди мирни, селяньски. Я ствол зроду не мав.

–А про Костю Ляха слыхал? – не удержался Норов, бросая исподволь взгляд на Рындина.

Тот сразу подобрался, Норова это позабавило.

–Чув,– кивнул Петро.– Но не зустричав.

–Говорят, всю область запугал! – продолжал Норов, наблюдая за Рындиным.

–Так це богатим треба боятися,– лукаво улыбнулся Петро и подмигнул Норову в зеркало.– А з нас що взяти?

* * *

Жили родственники Петро в одноэтажном но просторном каменном доме, очень опрятном, с расшитыми рушниками, кружевными салфетками на полированных тумбочках, недорогими пестрыми коврами на стенах. Стол для гостей был накрыт обильный: украинский борщ, вареная картошка с котлетами, соленья, грибы, драники, копченое сало и несколько бутылок самогона, который здесь называли горилкой. Норов про себя даже подумал, что зря они не взяли чеченцев и рындинских орлов, тут хватило бы на всех. Хозяин дома, пожилой смуглый украинец с усами, сидел за столом с ними, а его жена, полная, румяная, радушная, бегала между кухней и горницей, хлопотала, принося и унося тарелки, наливая и подкладывая. Норов не помнил, когда его так встречали.

Весь обед Петро, не умолкая, балагурил, рассказывал смешные истории из местной жизни, перемежая их солеными анекдотами, заставлявшими Сережу смущенно улыбаться, а полковника громко хохотать.

–А ось ще був випадок,– начинал Петро, хитро щурясь и подливая полковнику самогон.

–Какой випадок? – переспрашивал полковник.

–Был случай,– переводил Сережа.

Петро мастерски выкладывал очередную байку, и Рындин закатывался смехом.

–Ну, ты хохмач! – приговаривал полковник, отирая слезы.

–А инакше як жити? – добродушно подмигивал Петро.

–Чем он занимается? – негромко спросил Норов у Сережи, разглядывая на толстом безымянном пальце Петро массивную золотую печатку, – их в те годы носили лишь бандиты да богатые коммерсанты.

–Он раньше на заводе за сбыт отвечал, – ответил Сережа, тоже негромко.– Не знаю даже, как его должность называлась. А сейчас у него свой бизнес в Полтаве.

Норову не терпелось взглянуть на сахар, но Петро лишь отмахивался.

–Цукор, он не сбежит,– говорил он на своей смеси русского и украинского.– Як же ми дорогих гостей голодними оставим?

После нескольких рюмок горилки, полковника потянуло на политику.

–Ну как вам, лучше жить-то стало без нас? – поинтересовался он у хозяина.– Вы ж все на волю рвались!

–Да де ж краще? – отозвалась хозяйка, внося кастрюлю с варениками.– Гирше. Роботи немае.

–Два заводи вже закрилося,– проворчал хозяин.– Цукровий и машинобудивний.

–Машиностроительный что ли? – догадался Рындин.– Вы машины, что ль, тут делали? Это какие ж машины?

–Тепер нияки не будуют,– вздохнул хозяин.– Двое синив наших з симьями в Полтаву подалися. Тильки дочка з чоловиком залишилася.

–Дочь с мужем здесь осталась,– перевел Сережа.– А сыновья уехали.

–Ну, вы ж сами так хотели,– без сочувствия развел Рындин руками. Как и большинство русских, к отделению Украины он относился как к предательству.– Зато теперь самостийные, незалежные!

–Це не ми хотили!– возразила хозяйка.– Ми навпаки хотили, щоб разом з Росиею житии. Це все захидники придумали…

–Западники,– перевел Сережа.

–Со Львива,– прибавил Петро.

–Они придумали, а вы расхлебывайте! – заключил полковник не без злорадства.

Разговор неприметно перекинулся на семейные дела.

–У тебе дити е? – спросил Петро Рындина.

–Сын и дочь.

–А у меня двое пацанив.

И он достал из пухлой барсетки фотографию, сделанную «поляроидом», на которой полная приятная невысокая женщина стояла на улице под деревом с двумя рыжими веснушчатыми мальчиками озорного вида. Все трое весело щурились на солнце.

–Ось тильки не зрозумию, в кого вони руди? – озабоченно прибавил Петро, качая головой.

–В кого рыжие что ли? – со смехом переспросил полковник.– Да в тебя! В кого ж еще?

–Разве ж я рудий? – удивленно поднял брови Петро.– А я думав, я пекучий брюнет!

Полковник так и покатился.

–Пекучий брюнет! – повторял он.– Это какой? Жгучий что ли? Вот сказанул!

–У тебя-то все в порядке? – негромко спросил Норов Сережу.– Какой-то ты озабоченный.

–Волнуюсь, – признался Сережа.– Деньги уж очень большие. А так все хорошо, только мама немного болеет.

* * *

Норов и Анна вышли из часовни наружу. Анна обвела глазами маленькое кладбище, ровные ряды виноградников, поле, черневший вдалеке лес и полной грудью вдохнула влажный прозрачный весенний воздух.

–Давай постоим немного! – попросила она, беря Норова за руку и прижимаясь к нему. – Здесь так спокойно, хорошо!

–Люблю это место,– отозвался он, обнимая ее.– Небо, часовня, лес, тихий погост, никого нет, особенно зимой или ранней весной, как сейчас…

–И эти виноградники… так здорово!..

–Я хотел бы, чтобы меня здесь похоронили.

–Перестань! Зачем ты об этом! В тебе столько жизни, на троих хватит! На десятерых!

–Разве христианин не обязан помнить о смерти? – улыбнулся он.

–Я не хочу о ней помнить!

Про себя он удивился взволнованности ее протеста.

–Не хочешь, не надо,– миролюбиво произнес он.– Тебя никто не заставляет.

–Мы должны радоваться жизни! – прибавила она, будто оправдываясь.– Тем более что нам был знак!

–По-твоему, это какой знак?

–Знак того, что у нас все будет хорошо!

–Ты полагаешь?

–Ну, конечно! Бог дал нам понять, что никогда не забывает о нас, даже здесь, где мы с тобой вдвоем, где нас никто не видит. И ты проживешь очень, очень долго! И я тоже! И мы с тобой будем счастливы! Счастливы вместе! Я всегда об этом мечтала! Почему у тебя такое странное выражение лица? Разве ты думаешь иначе?

Норов посмотрел в ее круглые сияющие глаза, полные надежды.

–Нет, нет,– улыбнулся он.– Я согласен с тобой.

Она сжала его руку. Они вернулись к машине, он тронулся, оба молчали. Норов видел, что ее переполняют чувства, он не хотел ей мешать; он и сам находился под глубоким впечатлением.

Он уже давно не доверял знакам, а когда с ним случалось что-нибудь необычное, то объяснял это себе совпадением. Но на сей раз все действительно получилось так, будто предназначалось именно им. Другое дело, что радоваться, может статься, было нечему.

Подобно подавляющему большинству верующих русских людей, Анна вряд ли перечитывала Евангелие, а Четьи-Минеи, видимо, и вовсе не брала в руки. Иначе она знала бы историю старца, однажды усомнившегося в слове Божьем и за то обреченного на долгую, томительную жизнь. «Ныне отпущаеши…» – было его благодарственной молитвой за то, что ему, наконец, позволялось уйти.

То, что эта молитва явственно прозвучала для них в далекой французской кладбищенской часовне да еще на русском языке, могло быть только знаком смерти. Оставалось надеяться, что адресован он был не ей, а ему одному. Ведь так, Отец?

* * *

Сахарный завод стоял на отшибе поселка и даже издали казался заброшенным; железнодорожные пути, ведшие к нему, покрылись ржавчиной. Петро подъехал к высоким металлическим воротам, тоже проржавевшим, на которых кое-где поверх ржавчины еще оставалась зеленая масляная краска, и посигналил. Ворота медленно раздвинулись, автомобиль въехал на территорию.

Завод и изнутри выглядел необитаемым; одноэтажные здания цехов стояли с выбитыми стеклами, по всей территории валялся мусор. Норов полагал, что их встретит кто-то из администрации – директор или заместитель, который и будет вести с ними дела, но никакого начальства они не увидели. Был только испитый сторож в грязной черной телогрейке, которые и впустил их.

Петро, не останавливаясь, проехал вглубь к длинному бараку из красного кирпича без окон.

–Склад,– пояснил Петро.

У входа стояла потрепанная иномарка и возле нее – трое крепких, коротко стриженых парней в черных куртках.

–А это кто? – спросил Норов, настораживаясь.

–Це хлопци мени допомагают,– небрежно ответил Петро.

Парни были больше похожи на бандитов, чем на помощников. Норов бросил взгляд на полковника, но тот, осоловев после съеденного и выпитого, дремал на переднем сиденье. Петро дружески пихнул его в бок.

–Подъем, начальник!

Рындин открыл глаза.

–Уже приехали? – Он зевнул.– Быстро как…

Норов не ответил и вышел из машины. Полковник вздохнул и тоже полез.

На складе было темно, но в свете, падавшем с улицы через открытые двери, было видно, что он весь завален мешками. Мешки, оставляя узкий проход, громоздились беспорядочно почти до потолка; просыпавшийся из них сахар скрипел под ногами.

–Вот, дивитися, пробуйте,– предложил Петр, обводя руками помещение.

–А света тут нет что ли? – поинтересовался Рындин, озираясь.

–Светла немае,– добродушно подтвердил Петро.– На всьому заводе електрику еще год тому видключили. Так тут и так все видно.

Он обернулся к парням, торчавшим у входа.

–Ворота откройте пошире, хлопци!

Те распахнули створки, давая возможность дневному свету проникнуть внутрь. Норов и полковник двинулись по проходу, трогая мешки, порой собирая с их поверхности пальцем белый песок и пробуя на вкус. Качество сахара Норов, конечно, не мог определить, но ничего подозрительного в его составе он не обнаружил. Однако беспокойство его не покидало.

–Цукор – вищий сорт!– заметил Петро.

–Хороший сахар,– подтвердил Сережа.

–Сколько тут? – спросил Норов.

–Шесть тысяч тонн, как договаривались.

–Побильше трохи, – вмешался Петро. – Шисть тисяч триста. Якщо все нормально пройде, мы вам ци триста считать не будемо. Безкоштовно отдадим.

–Бесплатно,– перевел Сережа.

Норов оглянулся на парней у входа, которые молча, без улыбки рассматривали его и полковника.

–Когда можно забирать?

–Да когда хочете,– легко отозвался Петро.– Аванс тильки давайте. Половину зараз, половину писле погрузки. Все по честному. Погрузка – за наш счет.

–Сколько на погрузку времени уйдет?

–Постараемося швидше. Дня за три впораемося.

–А вы сегодня сможете начать?

Петро вопросительно посмотрел на парней.

–А чого немае-то? – ухмыльнулся один.– Зараз мужикив зберемо, вони все зроблять швидко. Гроши-то всим потрибни. Вони ж тут лапу сосут.

–Не, так не катит! – вдруг подал голос полковник.– Двадцать процентов – сразу, остальное – после погрузки.

Петро почесал в рыжем затылке и обернулся на парней. Но те молчали, предоставляя ему решать.

–Добре, йде,– согласился, наконец, Петро.– Вси ж свои, чого ж крохоборничать.

–Вот это – правильный подход! – с удовлетворением заключил Рындин.

–Погоди, – озабоченно произнес Норов, рассматривая маркировку на мешках.– Тут написано, что это сахарный песок! Как же мы его повезем? Мы же его как цемент оформляем! Может, как-то замазать?

–Да тут этих мешков – до черта! – проворчал Рындин.– Замучишься замазывать!

–Не треба ничого замазувати,– возразил Петро.– Треба просто таможенникам грошей дати.

Один из парней хмыкнул.

–Десятку лишнюю им кинете,– по-русски проговорил он.– Они вам сами все замажут.

–Якшо що, я сам на таможню пидтягну,– пообещал Петро.– У мене там прихваты.

–Тут, кстати, везде почему-то стоит харьковский завод…

–Вони ранише разом работали, харькивски та наши. Вместе, – типа смежники. Ти, з Харькова, у наших цукор брали, а наши у них – тару.

–Собирайте людей, начинайте погрузку! – сказал полковник. – Бабки я вам сегодня же отдам. Мне только надо сперва начальству отзвониться, чтоб не волновалось.

Он подчеркивал, что главный тут он, а не Норов.

* * *

По дороге к машине Анна достала из сумки телефон, взглянула на список пропущенных звонков и вдруг остановилась в изумлении.

–Вот это да! Знаешь, кто мне звонил, пока мы были в церкви?

–Неужели нестриженая овца?

–Ляля! Ляля Кузякина!

–Серьезно?!

–Причем дважды! – подтвердила Анна.– Ой! Смотри! Это опять она! Ответить?

–Ну конечно!

–Алло,– настороженно произнесла Анна, включая громкую связь.

–Наконец-то дозвонилась! – с искренним облегчением воскликнула Ляля. – Привет! Ну че, как дела?

–Хорошо, спасибо,– медленно и все так же настороженно проговорила Анна.– А у тебя?

–А у меня х-ево! – объявила Ляля.

Анна моргнула от такой экспрессии.

–Пи–ец! – продолжала Ляля.– Сижу, бл–ь, не знаю, что делать!

Анна взглянула на Норова. За время, что они не виделись с Лялей, та успела поменять языковой регистр; видимо, она уже не претендовала на роль великосветской дамы.

–Ты где сейчас? – энергично продолжала Ляля.

–Я не дома,– неопределенно ответила Анна.

–Меня спасать надо! Срочно!

–От кого?

–От Вовки, психопата долбанного, от кого же еще?! Чуть не зарезал меня, козел!

–За что?

–Из ревности! Идиот ох—евший! А Пашка-то далеко?

Анна терпеть не могла, когда кто-то называл Норова «Пашкой»; она недовольно нахмурилась.

–Пашка здесь,– сказал Норов.

–Паша, привет! – обрадовалась Ляля.– Приезжайте за мной скорее, а то я тут в полной жопе! Я в Тулузе, в отеле, в «Плазе», знаешь? Прям на площади…

–Ну, это далеко не полная жопа, – заметил Норов.

–Полная! – возразила Ляля.– Мне ж расплатиться-то нечем! Мрак!

–Неприятно, – согласился Норов.

–Этот козел еб–й мне все карты заблокировал! В отеле полицию обещают вызвать! Прикинь! Мне только этого не хватало!

–Ты хочешь, чтобы мы приехали и за тебя заплатили?

–Ну да!

–Поэтому и звонишь?

–Нет, ну а кому еще мне звонить?!

–Только нам,– подтвердил Норов.

–Паш, у меня ж тут нет никого, кроме вас! Я ж отдам потом, отвечаю!

–Не сомневаюсь, – отозвался Норов и выключил телефон.

* * *

На погрузку Петро согнал человек сорок, в основном, немолодых мужиков. Ставили по восемь человек на вагон. В предвкушении заработка настроение у всех было бодрое, работали по-честному, старались, но дело все равно продвигалось не так быстро, как хотелось; многие не обладали должным опытом, к тому же тележек на всех не хватало, мешки приходилось таскать на себе, что, естественно, замедляло процесс. Состав был нестандартным, слишком длинным, не помещался на путях, к передним вагонам приходилось шлепать по грязи с мешком на горбу чуть ли не полкилометра. Всю поверхность земли перед вагонами и днище самих вагонов требовалось плотно закрыть картоном, чтобы сахар, легко впитывающий влагу, не пошел комками. Нужного количества картона не оказалось, и помощники Петро гоняли за ним в Полтаву.

В результате провозились целых три дня. Все это время саратовцы обитали в доме колхозника. Рындин и его парни изнывали от скуки. Делать в Карловке было нечего, гулять негде, смотреть нечего: обшарпанные двухэтажные бараки, дорога на короткой главной улице, вся в ямах и грязных лужах, кирпичные дома частного сектора, деревянные некрашеные заборы, мусор, стаи немытых тявкающих собак. В четверг накрапывал дождь, и мелкая извилистая речка, на берегу которой стоял поселок, сделалась совсем свинцовой.

Дома в Восточной Украине были, пожалуй, побольше и поопрятнее, чем в России, но в целом большой разницы не было. Все в Карловке знали, зачем они сюда приехали. Местные жители рассматривали их с любопытством, кое-кто даже здоровался. В России народ был поугрюмей.

В столовой дома колхозника кофе не было – только чай, кисель и компот, но страдали от этого лишь Норов да Рындин, остальные спокойно обходились и без кофе. Охрана, привезенная полковником, с утра до ночи резалась в дурака, двое на двое, награждая проигравшего немилосердными щелбанами по лбу и увесистыми шлепками колодой по ушам. Напиваться им полковник запрещал и, поскольку сам жил с ними, парням не оставалось ничего другого, как терпеть. Рындин то и дело звонил в Саратов, докладывал Мураховским о ходе погрузки да часами болтал с женой, благо, оплата его переговоров шла за казенный счет. В целом он чувствовал себя совсем неплохо. Норов, в отличие от него, нервничал, пытался этого не показывать, и не знал, чем себя занять.

Чеченцы с охраной не смешивались, держались отдельно. Сидя на кровати с подобранными под себя ногами, друг напротив друга, они молча подолгу играли в нарды, которые Салман захватил с собой. Они удивляли Норова смесью варварства и кавказской церемонности. Они могли есть руками, а, умываясь, громко фыркали, сморкались, издавали животные звуки, однако при этом не ругались матом, были сдержанны в словах, скупы в жестах и вообще старались не повышать голоса. Салман в присутствии Норов никогда не садился, и если Норов случайно заставал его лежащим на кровати, то тут же вскакивал.

Любопытством они не отличались, рассказывать не умели, суждения их были просты и категоричны. Мир представлялся им либо черным, либо белым, оттенков не существовало; сфера права ограничивалась законами крови, иных они не признавали. Чувство сострадания было им неведомо, уступчивость являлась в их глазах слабостью, а жестокость – проявлением мужества; месть считалась у них обязательной.

* * *

Норов и полковник столовались у родственников Петро, деньги за это Петро с них брать отказывался. За обедом Рындин, Петро и хозяин дома крепко выпивали, Сережа опрокидывал рюмочку, Норов воздерживался. Затем, оставив хозяина, у которого быстро начинал заплетаться язык, ехали на завод, смотреть, как продвигается погрузка.

В эти дни все сблизились; Норов – с чеченцами, а полковник – с Петро, они даже собирались будущим летом вместе отдохнуть с семьями в Крыму, где у Петро имелись родственники. Полковник расспрашивал Петро про жизнь на Украине, и тот охотно рассказывал, порой привирая. Рындин удивлялся дешевизне продуктов; Петро сетовал на низкие заработки, но в будущее смотрел со свойственным ему оптимизмом.

–А как тут насчет телок? – интересовался Рындин. – А то уже неделю в дороге, даже присунуть некому.

–Погоди трохи, все буде,– обещал Петро.– Дай сперва дело закончим.

Норова по-прежнему тревожила украинская таможня, однако Петро его успокаивал, заверяя, что все пройдет нормально, а в случае чего Петро сам подскочит в Харьков и все решит. Рындин по поводу таможни не переживал, но мифического Костю Ляха все-таки побаивался.

– От бандитов любой подлости можно ожидать, – твердил он.– А вдруг он про нас пронюхает?

–Дався тобе этот Лях,– посмеивался Петро.– Вот ви страхи на себе наганяе! Один прикордонников боиться, другой – бандитив. Та з тобой орава цила, все с пистолетами. Я вже пять лет як в Полтави живу, а нияких ляхив не бачив. Сплошные хохлы да кацапы.

–Откуда он вообще взялся, этот Лях? Поляк, что ли?

–Та ни. Наш вин, полтавский. Фамилия ему Ляховецкий, вот и прозвали Ляхом.

Норов в эти три дня много времени проводил с Сережей. Он с грустью отметил про себя, что тот опростился и даже как-то омещанился. О физике он уже не вспоминал, говорил в основном о родителях, жене, ребенке, жаловался на бытовые проблемы. У него был младший брат, только что закончивший военное училище, но Сережа хотел, чтобы тот оставил армию; зарплаты там были мизерными, перспектив не просматривалось. Но куда пристроить брата, Сережа еще не знал,– с работой на Украине было туго.

О своем возвращении на родину Сережа жалел, жизнь здесь была беднее и скучнее. Все его надежды были на эту сделку с сахаром. Свою долю он собирался вложить в какое-нибудь выгодное предприятие, заработать как следует и перебраться в Киев, а то и в Москву, а еще лучше – уехать за границу. Петро предлагал ему открыть совместный бизнес: гонять в Россию через Польшу иномарки, но Сережу больше привлекали ценные бумаги. Он уже пробовал играть на бирже, и у него получалось.

* * *

Ляля перезвонила почти сразу.

–Ответить? – спросила Анна.

Норов кивнул.

–Паш, ну че ты трубку-то бросаешь! – жалобно заговорила Ляля.– Я что ль виновата, что у меня сейчас денег нету?! Вовка подстроил мне подлянку! Я отдам потом, хочешь, расписку напишу? Скажи, какие проценты…

–Я не беру процентов,– перебил Норов.

–Паш, ну че ты обижаешься?! Что ж мне теперь, в тюрьму садиться?

–Почему в эти дни ты не отвечала на наши звонки?

–Мне Вовка не велел! Со всеми запретил разговаривать, чтоб никто нас не выследил!

–Зачем вы решили меня подставить?

–Да никого я не подставляла! Меня саму подставили! Сижу тут, блин, одна, как дура, кукую, не знаю, че делать…

–Вы убили Камарка из-за денег?

–Я?! Жерома?! Да ты че! Да я… Паш, я тебе клянусь! Это Вовка! Я тут вообще не причем! Я сама в шоке! Плачу с утра до вечера!..

–Он его убил из-за твоего шато?

–Откуда я знаю?! Паш, ну че такие вещи по телефону обсуждать? Ты приезжай, я все расскажу… Мне скрывать нечего!

–Я подумаю,– холодно сказал Норов.

–Да чего думать-то! – всполошилась Ляля.– Меня спасать надо, а ты думать собрался! Нашел тоже время думать! Паш, я тебя как человека прошу! Ань, ну скажи ему! Ну пожалуйста!..

Она всхлипнула, не то притворно, не то по-настоящему.

–Подумаю,– повторил Норов, ничуть не растроганный, и отключился.

* * *

Погрузку закончили в воскресенье, отправление поезда было назначено на утро понедельника. Полковник рассчитался с Петро, и тот устроил им на радостях торжественные проводы. На сей раз он повез Норова и Рындина в Полтаву, но не в ресторан, а в баню, где заказал люксовый номер.

–Баня шикарна,– заверял он.– Сами побачите.

Номер действительно был превосходным: огромный, состоящий из нескольких помещений, с русской парной, большим бассейном, мраморной плиткой на полу, джакузи и комнатой отдыха с телевизором; в ней уже ломился от закусок стол и стояли запотевшие бутылки.

Не успели они раздеться, как появились девушки: ладные, смазливые веселые хохлушки в дешевых черных вечерних платьях.

–Выбирайте, хлопци,– приговаривал Петро, придирчиво оглядывая девушек,– гуляйте вид души! Я пригощаю. Якшо ци не сподобаються, ми инших позовом.

Но «инших» звать не пришлось, «сподобались» и эти. Услышав, что за все платит Петро, полковник взял двоих. Сережа, помявшись, как бы между прочим посадил рядом с собой худенькую высокую девочку с красивым кукольным лицом. Поскольку Норов, не любивший проституток, тянул с выбором, Петро сам назначил ему девицу по своему вкусу: полнотелую румяную хохотушку. Еще одну, веселую, красивую крепко сбитую девушку, он оставил себе, остальных отправил восвояси.

Девушки, не чинясь, сразу разделись и завернулись в простыни. Выпив по рюмке, все вместе отправились в парную; там Петро, взяв веник, мастерски попарил сначала полковника, затем Норова. Сережина девушка выскочила почти сразу, – чтобы тушь не потекла, но остальные, по-простому смыв косметику, парились с удовольствием и даже обмахивались вениками. Потом, раскрасневшиеся, все вместе сидели за столом, пили и ели, смеялись грубым шуткам Петро и его анекдотам.

К номеру примыкали две неприметные комнатки, там лежали толстые упругие матрасы во весь пол, «сексодромы», как назвал их Петро, и были предусмотрительно оставлены презервативы. Полковник вышел со своими дамами, и вскоре до сидевших за столом донеслись преувеличенно громкие стоны. Оставшиеся девицы прыснули, Петро крякнул и подмигнул Норову. Через некоторое время отбывшие вернулись, проститутки, посмеиваясь, кивнули своим, показывая, что все в порядке; утомленный довольный полковник занял свое прежнее место.

–Ну, ти и звир! – уважительно заметил Петро, чокаясь с ним «за дивчат» .– Звирюка, самый натуральный! Аж мне страшно!

–Не ил, не пив, не работав, тилько письку растив! – хихикнула одна из спутниц полковника, целуя его в мощную шею и по-хозяйски запуская ему руку под простыню.

Другая обняла его за живот, поверх руки подруги и любовно ущипнула за бок. Полковник лучился самодовольством. Сережа что-то пошептал на ухо своей худой соседке и поднялся, держа ее за руку. Норов, три дня слушавший его разговоры о жене, ребенке и семейных ценностях, не смог скрыть усмешки. Сережа чуть покраснел и отвел глаза.

* * *

–Ты действительно намерен ей помочь? – недоверчиво спросила Анна.

–Еще не знаю, но это было бы по-христиански,– улыбнулся Норов.

–Нашел тоже христианку!

–По-твоему, законы милосердия на таких как Ляля не распространяются?

–Не знаю, какие законы на нее распространяются! Она – человек из чужого мне мира.

–Разве ты не хочешь выяснить, что произошло в Альби и кто убил Камарка?

–Уже не хочу! Я считаю, что лучше держаться в стороне и от Ляли, и от всей этой жуткой истории.

–Давай кинем монетку: ехать или нет? – весело предложил Норов.

–Ты уже пытался им помочь, ничего хорошего из этого не получилось.

–А вдруг сейчас получится?

–Послушай, ты зря к этому так легко относишься! Это убийство, уголовщина!

–Но ведь тебе был знак!

–Не мне, а нам!

–Тем более. Значит, опасаться нечего. И потом, иногда гораздо опаснее остановиться на полдороге, чем дойти до конца.

* * *

Оказалось, что Петро привез с собой в баню баян. Подвыпившая и размякшая компания затянула украинские песни; у некоторых девушек были звучные красивые голоса. Сережа подтягивал своим негромким лирическим тенором, прикрыв глаза, все еще избегая встречаться с Норовым взглядом. Полковник тоже принимался петь, громко и с чувством, но, не зная слов, спотыкался и после первых фраз лишь мычал и раскачивался из стороны в сторону. Норов смотрел, как проворно и ловко бегали по кнопкам большие пальцы Петро, с рыжими волосками, и чувствовал, что напряжение, наконец, начинает его отпускать.

–Ну ты как? – хлопнул его по плечу захмелевший Рындин.– Нормально?

–Хорошо! – отозвался Норов. Ему и в самом деле было хорошо.

–Может, все же хлопнешь рюмашку?

–В другой раз.

–Опять «в другой раз»! Вечно у тебя «в другой раз»! А другого-то раза, может, и не будет!

–Да вин и на дивчаток не дивится,– пожаловалась одна из подруг полковника.– Вон, Наташа ему очи строе, а вин – ни в яку.

–Если не пье и не гуляе, значит, чи хворий, чи падлюка,– заключила другая.

Все засмеялись, кроме Норова.

Петро шутливо погрозил ей пальцем.

–Думай, що говоришь!

–Це не я, – возразила она.– Так народ каже.

–Не все молоти, что слышишь! – строго заметил ей полковник.

–Молчу, молчу! – она поспешно зажала себе рот обеими руками и подмигнула подругам.

–Давайте за Пашку! – предложил Рындин.– Он – парень, хоть и вы–истый, но нормальный! Свой!

–Шо е, то е! – поддержал Петро, разливая.

Все чокнулись с Норовым и выпили за него.

–Дай я тебя обниму! – расчувствовавшись, проговорил Рындин и, не дожидаясь ответа, стиснул Норова, обдав его запахом перегара.

–Тогда вже й я, – засмеялся Петро, привставая из-за стола.

–Я прям ревную,– игриво заметила девушка, усомнившаяся в здоровье Норова и его нравственных качествах.

Петро вновь взял баян и запел: «Як умру, то поховайте мине на могили». Сережа подпевал.

–До последнего опасался, что что-нибудь сорвется,– негромко признался Норов полковнику.

–А что тут могло сорваться? – беспечно отозвался Рындин.– Погрузили, бабки отдали, и всех делов!

–Ну, не знаю… Я думал: вдруг, цена поднимется?

–Да с чего это она поднимется? Кто ж ворованный товар дороже возьмет? Мы и так за него по потолку платим.

–Что значит, ворованный? – не понял Норов.

–Ворованный, значит – спи–енный!– ухмыльнулся полковник.

–Ви про що, хлопчики? – игриво поинтересовалась подруга полковника.

–Про що надо! – полковник погладил ее большую грудь, посмотрел на опешившего Норова, усмехнулся и покачал головой.

–Да ты че, в натуре, не понял, что ли? Эх ты! А ведь умный парень, командовать лезешь! А почему, по-твоему, они его толкают по дешевке? Я еще в Саратове допер, меня не проведешь! А уж как этот завод увидел,– никаких сомнений не осталось. Прикинь, если б они его тут произвели, разве он целый год на складе бы валялся, без всякой охраны? Да его бы местные давно растащили да распродали! У них же денег нету, им тут жрать нечего! А маркировка харьковская?! Ты что, в натуре поверил, что сахар отсюда, а мешки оттуда?! Говорю тебе: они его там сп–ли, а здесь запрятали. На Украине его продавать опасно, вот они и нашли покупателей из России!

–Да про що ви? – не отставала игривая девушка.– Я тоже красти хочу! Визьмите мене в долю!

Норов молчал, потрясенный. Его будто бросили в ледяной бассейн.

* * *

Норов ввел в навигатор отель «Плаза» в Тулузе.

–Семьдесят четыре километра,– сказал он.– Показывает, что за час сорок доберемся. Ну что, едем? Заодно город посмотришь без помех, я имею в виду, без людей.

–Как хочешь,– вздохнула Анна, уступая.

Норов тронулся.

–А вот Пушкин верил в знаки! – проговорила Анна через некоторое время, с легким упреком, продолжая думать о своем. Чувствовалось, что скептицизм Норова ее задевал.– Ты читал про то, как он собирался самовольно вернуться из ссылки накануне восстания декабристов, но увидел зайца, перебегавшего дорогу, и вернулся? Это спасло ему жизнь!

–Читал, конечно,– кивнул Норов.– Я много историй про Пушкина читал. Эту все знают.

–У тебя такой вид, будто ты в нее не веришь?

–В зайца? Не особенно.

–По-твоему, он это придумал?

–Не исключаю. Он был человеком с богатой фантазией. Придумал же он, что во время путешествия встретил гроб с телом Грибоедова. Вернее было бы сказать, осмыслил событие в художественной форме. Впрочем, заяц, может, и впрямь выскакивал. Зайцев в ту пору водилось куда больше, чем сейчас. Вопрос в том, действительно ли ехал Пушкин в Петербург накануне восстания, а, скажем, не двумя неделями раньше? Легкий сдвиг во времени и вся картина меняется…

–Пушкин был страшно суеверным! Мне как-то попалась об этом статья в интернете. Он часто возвращался с дороги, если ее перебегал заяц, или ломалось колесо у повозки, или он встречал бабу с пустыми ведрами, или священника, или даже если месяц вставал не с той стороны. У него было море таких дурных примет: несчастливые дни в каждом месяце, просыпанная на стол соль, разлитое вино, масло, погасшая свеча,– всех и не перечислишь. И все они его пугали, хотя он был смелым человеком, дрался на дуэли и все такое. Бывало, ему нужно куда-то ехать – по делам или в гости, – но тут что-то случается, например, каркнула ворона за окном, и он отменял поездку! Сидел дома до полуночи, ждал, когда день закончится. Он думал, что в полночь предсказание утрачивает силу. А хорошим знаком он считал встречу с покойником, хотя, казалось бы, чего тут хорошего?

–Зависит от того, кого хоронят. Он был страстным игроком, а игроки верят в приметы…

–Да, да, помню! У него еще был друг, тоже карточный игрок, забыла его фамилию…

–Нащокин.

–Да, точно, Нащокин! Тот тоже был ужасно суеверен! Интересно, все поэты суеверны?

–Более или менее. У Боратынского, например, была целая философская теория в отношении знаков.

–Какая?

–Он полагал, что в давние языческие времена, человек был близок с природой и общался с ней непосредственно, как с родной ему стихией. Он чтил ее, и она в ответ посылала ему предзнаменования; то предостерегая, то ободряя. Но потом, когда, движимый ложной жаждой познания, властолюбием и алчностью, он попытался подчинить ее себе, начал обходиться с ней варварски, неуважительно, эта связь исчезла.

И сердце природы закрылось ему,

И нет на земле прорицаний…

–Интересно! Надо будет почитать его стихи. А у Пушкина тоже была какая-то теория?

–Он не любил теорий, – был для них слишком импульсивен. Он очень зависел от вдохновения, бывал счастлив только когда на него находила «эта дрянь», – так он называл это состояние. А в остальное время часто хандрил, бывал меланхоличен, скучен.

–Как это связано с его суеверием?

–Видимо, полноту жизни он испытывал лишь на острие ощущений, ему требовались сильные переживания, страсти. Дуэли, карты, поиск опасностей, – он вновь и вновь ставил судьбу на кон. Это зависимость, сродни наркотической. Люди подобного склада – порывистые, неуравновешенные, играющие со смертью, – очень суеверны. Им нужны знаки.

–А я думаю, что у каждого есть свои собственные приметы, которые посылаются только ему и никому другому, нужно просто уметь их различать. Остальным эти знаки могут казаться нелепыми и смешными, для них они не имеют значения, – но зачем обращать внимания на чужое мнение? Мои приметы, например, о которых я никому не говорю, всегда сбываются. Ну, может, не всегда, но часто. А у тебя вообще нет примет?

–Я не пытаюсь заглянуть в будущее. Мне хорошо в настоящем. Особенно сейчас.

–Со мной? – спросила она, понижая голос.

–С тобой,– кивнул он серьезно.

–И я с тобой счастлива! Ужасно счастлива! Никогда не была такой счастливой!

* * *

–Можно тебя на минуту? – позвал Норов Сережу.

Тот поднялся, и они вышли в предбанник.

–Ты знал, что сахар ворованный?! – набросился он на Сережу.– Знал?!

Видя, что он кипит, Сережа испугался.

–Паша, погоди,…– попробовал было возразить он, но Норов не слушал.

–Знал или нет?! Отвечай!

–Паша тише, нас услышат…

Розовое после бани лицо Сережи побледнело. Его жалкий вид служил красноречивым ответом на вопрос Норова.

–Да плевать мне! Пусть слышат! Во что ты меня втянул?!

–Павел Александрович,– залепетал Сережа, переходя от волнения на «вы». –Да почему вы решили, что он… нечестный?…

–Заткнись!– взревел его Норов.– Еще одно слово, и я тебе врежу!

Сережа втянул голову в плечи.

–Я думал, ты – ты порядочный человек! – выкрикивал Норов, задыхаясь и не находя слов.– Друг! А ты… Ты…! Как ты мог?!..

–Павел Александрович, ну какое нам дело, откуда он взялся, этот сахар?! – мелкой скороговоркой понес Сережа.– У нас появилась возможность заработать, почему же мы должны отказываться? Тебе нужны деньги, мне нужны деньги! Все кругом воруют, на самом верху, что же нам всех исправлять, что ли? Мы с тобой одни честные, Паша, потому и бедные! А мне надоела бедность! Сколько можно?… У меня семья, родители! Ты мне можешь не верить, но я тебе здоровьем мамы клянусь…

–Не надо, Серега, – вновь перебил Норов.– Теперь я, кажется, понял, из-за чего твоя мама болеет.

* * *

–Пушкин был особенным человеком, и суеверие его было особенное,– заговорил Норов после паузы.– Он не умел подчинять свою жизнь ни традициям, ни законам, ни знакам, – в нем было слишком много своеволия. Он создавал законы поэзии и в жизни законы для себя устанавливал сам, а верил лишь тому, чему хотел. Можно сказать, что крайнее суеверие Пушкина было одним из проявлений его безграничного своеволия.

–Как это? Не понимаю!

–Возьми хотя бы его женитьбу. Женитьба была для Пушкина важным шагом, судьбоносным, осознанным. Это – рубеж и в его жизни, и в творчестве, к нему он готовился задолго до того, как сделал предложение Гончаровой. Разве мог он в таком деле игнорировать знаки судьбы?

–Он их игнорировал?

–Суди сама. Он сватается к юной Гончаровой и получает отказ. Знак?

–Ну, не обязательно. Тем более что, как я читала, ему не отказали в категоричной форме, а лишь попросили подождать.

–Хорошо, не стану спорить. Через год мамаша за неимением лучших партий дает Пушкину понять, что готова принять его предложение. И вот в 1830 году влюбленный Пушкин, чуткий к знакам неба, летит в Москву к своей восемнадцатилетней невесте. Напомню, что это уже возмужалый тридцатилетний Пушкин, в поре «зрелости и мудрости», – как высокопарно выражаются его биографы.

Сватовство начинается со страшного проигрыша в карты залетному шулеру, некоему Огонь-Догановскому. Еще не доехав до невесты, «зрелый и мудрый» основоположник нашей литературы засаживает аж двадцать восемь тысяч рублей! Для Пушкина, не имевшего иного источника существования, кроме литературы, это не просто огромная сумма, это целое состояние! Для сравнения: годовой оклад коллежского секретаря – а это был чин Пушкина в ту пору, – составлял семьсот рублей. Конечно, своими сочинениями он, случалось, зарабатывал и побольше. «Поднатужившись и поднапружившись», как бедный бесенок в его же сказке про Балду, он мог, кряхтя, поднять за год под тридцатку, но это – в виде исключения и при условии мощного вдохновения. А Муза – девушка капризная и даже Пушкину давала не каждый день. Так вот, подобный проигрыш – знак или нет?

–Как сказать! Он мог утешиться известной русской поговоркой: «тот, кто счастлив в любви – несчастлив в картах».

–Ну и упрямая же ты!

* * *

–Ты че орешь, как резаный? – спросил полковник, появляясь в предбаннике.– Всех девчонок нам распугаешь. Разбегутся, кого е…ь будем?

Норов не ответил, он лихорадочно одевался, не попадая в штанину и прыгая на одной ноге.

–Куда собрался? – поинтересовался полковник.

–Звонить Мураховским.

–Зачем?

–Я должен поставить их в известность!

–О чем?

–О том, что сахар – краденый!

–Думаешь, они не знают? – хмыкнул Рындин.– Они тебе кто, лохи пробитые? Уж два и два сложить умеют…

Из комнаты отдыха вразвалку вышел улыбающийся Петро, завернутый в простыню, над которой нависал его большой круглый живот. Красные пятна, проступившие после парной на его плечах и груди с редкими рыжими волосами, еще не сошли.

–Через що базар, хлопци?

–Паша решил, что сахар ворованный,– объяснил ему Сережа.– Хочет отменить сделку.

–З чого ти взяв? – с веселым наглым недоумением обратился к Норову Петро.

Норов лишь презрительно поморщился вместо ответа. Он уже натянул джинсы и застегивал рубашку.

–Да погоди же! Який вин крадений, якщо по во всих документах – чистий? Серед нас воров немае!

– По документам он у нас вообще как цемент проходит! – бросил Норов.– Мы же сами эти документы и подделываем!

–Ничого ми не подделываем. Цемент и е!

–Пока! Я поехал.

–Паша,…– начал было Сережа.

–Заткнись!

–Погодь,– полковник положил Норову руку на плечо.

Норов хотел стряхнуть его руку, но полковник не дал.

–Да постой, я говорю! – и лицо и тон Рындина были серьезными.– Мураховские в эту фигню вложили лям зеленью, а если с накладными расходами считать, то и больше. Лям, догоняешь?! А кто их в это втравил?

–Кто?

–Ты!

–Но я же не знал!

–Все знали, а ты не знал?! Совсем глупый что ли? Ну так и злись на себя, а людям предъявлять за свою глупость не надо! Мураховские в это вперлись под твои гарантии. И еще меня с ребятами послали. Ты эту кашу заварил. И спрашивать они за все с тебя будут!

Норов осекся. До него впервые дошло, в каком положении он оказался по собственной самоуверенности. Он обвел глазами всех троих: все еще бледного Сережу, нахально ухмыляющегося Петро и строгого полковника. Ни друзьями, ни союзниками они ему не были.

* * *

–Ладно, попробую с другой стороны. Скажи, как выглядят ведьмы?

–Не знаю, не встречала.

–Встречала, встречала! Ведьм мы все встречали, их вокруг нас полно. Но я сейчас не о жизни, а о русском фольклоре.

–Ой… трудно сказать… Наверное, старые, страшные, злобные…

–Но ведь есть и молодые, верно? У Гоголя, например.

–Ну, молодые ведьмочки – красивые. Глаза… наверное, зеленые, косят. Так?

–А волосы какого цвета?

–Черные? Нет, постой, рыжие! У ведьм – конечно, рыжие!

–Рыжие. Теперь представь, что у красавицы-невесты рыжеватые волосы и она малость косит. Пушкин народный фольклор знал получше нас с тобой, он, собственно, сам его и сочинял. Знак? Или опять нет?

–Послушай, ну какая Наталья Николаевна ведьма?!

–Пушкин, тоже считал, что не ведьма. Напротив, он был уверен, что она – ангел. Он называл ее «моя косая Мадонна» и «моя рыжая Мадонна».

–Как мило! Вообще-то небольшое косоглазие и рыжинка – по-моему, даже пикантны. Но она – не ведьма, ты нагнетаешь. Ведьмы – злые, а Гончарова, сколько я про нее читала, была совсем не злой. Скорее, такой… воздушной.

–На современном жаргоне ее бы назвали «летящей». Она не любила хозяйство, не задумывалась о деньгах, не беспокоилась о завтрашнем дне и никому не желала зла. Но зло не всегда проявляется в нас осознанно. Это как с болезнью,– человек может быть носителем смертельной заразы, и даже не знать об этом.

–Но откуда в ней зло?

–Давай посмотрим на ее корни. В наши дни говорить о предках не принято, политически некорректно, тем более что мы вот-вот уравняем животных в правах с собой, но еще недавно предполагалось, что даже перед тем как скрещивать кошек, полезно узнать их родословную.

–Что не так у Натальи Николаевны?

–Кровь нездоровая. И нравственно, и физически. Папаша из купеческой семьи, поздно получившей дворянство. Пушкин, гордившийся своим аристократизмом, презирал торгашей и выскочек. Коммерция и честь – две вещи несовместные. Но беда, конечно, не в сословной принадлежности отца, а в том, что он душевнобольной. Неуравновешенный, сумасшедший, к тому же запойный. То безвылазно пьет в своем флигеле, то, полуодетый, в одном халате, вваливается в дом к малознакомым людям без приглашения, – здрасьте, зашел в гости, коньячку не найдется? В конце концов его признали умалишенным и поместили под опеку.

–О, я этого не знала!

–Погоди, это не все. Мамаша Натальи Николаевны, тоже Наталья, только Ивановна, – незаконнорожденная, причем, кем была ее собственная мать, она с достоверностью не знала. Уверяла всех, что немецкая баронесса, сбежавшая от мужа, но похоже, что та была французской кокоткой. Так или иначе, но будущая теща Пушкина была ханжой, самодуркой, грубиянкой и скрягой. Ссорилась с сестрами из-за наследства, хотя, строго говоря, прав у них было куда больше, поскольку они, в отличие от нее, являлись законными дочерьми. Мужа она не уважала, в грош не ставила, держала его отдельно, в старом флигеле. Выдумывала про себя всякие небылицы, вроде той, что в нее в молодости был влюблен любовник покойной императрицы Елизаветы Алексеевны, жены Александра Первого, и будто бы за эту пылкую любовь его и убили. Крепко выпивала, е–сь с собственными лакеями, приношу свои извинения за филологическую точность, это я цитирую Пушкина. Кроме Натальи у нее, как ты помнишь, были еще две дочери-перезрелки, не особенно привлекательные, которых она держала в черном теле. Говорят, всех троих она поколачивала.

–Какое чудное семейство!

–В наличие также имелись братья, красивые, пустые, как бубен, и страшно тщеславные. Рвались служить в гвардии, но не имели для этого средств. Казалось бы, взглянув на эту семейку, как не задуматься о характере невесты? Ведь как много он размышлял над собственной родословной и в прозе, и в стихах, и в письмах. Но зрелый Пушкин со свойственной ему мудростью заключает, что женится он не на родственниках. Девчонка – красивая, авось пронесет!

–«…Понадеялся он на русский «авось», – вставила Анна.

–Да ты Пушкина, оказывается, читала! Умница! Будущая теща влезает во все, что касается свадьбы и его супружеской жизни, читает ему нотации, воспитывает, объясняет, как заботиться о жене, как правильно верить в Бога, – сама-то она была страшно набожная, даже частную часовню у себя устроила, видимо, чтоб в церковь не ходить. Короче, она учит Пушкина жить.

–Ему, должно быть, это не нравится?

–Ничуть. Он, не привыкший ни от кого выслушивать нравоучений, сердится, ссорится с ней на каждом шагу; несколько раз помолвка оказывается под угрозой. Ему нужно ехать в Нижегородскую губернию, чтобы заложить имение, подаренное к свадьбе отцом, и разжиться хоть какими-то деньгами. Ведь у него, как и у невесты – ни копейки. И вот перед самым отъездом Пушкина в Болдино происходит грандиозный скандал с тещей. Он покидает Москву, не зная, быть ли свадьбе. Предупреждение или нет?

–Не уверена. Родственники – это не знак,– возразила Анна.– Это – реальность, которая от нас не зависит. А знак – это нечто особенное.

–Ничем ее не проймешь! Ладно, продолжим. Он приезжает в Болдино, и вдруг – на тебе! На Россию обрушивается холера и вспыхивает она именно в пушкинских краях! Пушкин заперт в деревне, свадьба откладывается. Ну, это хотя бы – знак?

–Ну, холера, конечно, не заяц,– задумчиво проговорила Анна. – Хотя это ведь не против него лично. Это – эпидемия в масштабах целой страны…

–Вот шведка твердолобая! Угораздило же меня в такую влюбиться! Как будто не было вокруг деликатных французских девушек. К твоему сведению, Пушкин и мыслил себя исключительно в масштабах страны! Его как-то спросили, в каком ведомстве он числится, он ответил: «Числюсь по России».

### Глава пятая

Норов уехал из Карловки, не простившись с Сережей, – он не хотел его видеть. Всю ночь перед выездом он не спал, думал, о том, как поступить правильно, но так ничего и не придумал. По дороге в Харьков он ненадолго задремал в машине, несмотря на рваную езду Салмана.

До Харькова они добрались быстро, за два с половиной часа, наскоро перекусили в привокзальном кафе и принялись ждать состав, но он все не появлялся. Прошел час, потом другой; Норов отправил на пейджер полковника вопрос о том, что случилось, однако ответа не получил.

Он двинулся в администрацию вокзала, но его попытки выяснить что-нибудь о судьбе поезда не увенчались успехом; в Харькове, при царившей тогда на Украине неразберихе, никто ничего не знал. Норов, уже встревоженный не на шутку, метался по вокзалу, не находя себе места, не зная, что предпринять.

Наконец пришел ответ от полковника: «Застряли в Полтаве. Торчим на запасных путях. Приезжай».

Дурные предчувствия Норова усилились. Прыгнув в машину, он велел Салману срочно возвращаться в Полтаву. Всю дорогу он сидел стиснув зубы, не говоря ни слова, и его тревога передавалась чеченцам. Состав они нашли на какой-то полузаброшенной боковой ветке, километрах в полутора от вокзала. Машинист и полковник курили у локомотива; машинист был растерян и заметно испуган; он знал ценность груза и, наслушавшись Рындина, опасался нападения. Рындин был угрюм. Вообще-то он не курил, и то что сейчас, стрельнув у машиниста сигарету, он неумело затягивался не в себя, показывало, что он на нервах.

–Воткнули нас сюда, а на кой хер, неизвестно! – принялся обескуражено объяснять Норову машинист.– Сказали, колеса проверить надо, а че их проверять-то? Их уж, бать, сто раз проверяли. Главное, бать, стоим-стоим, а никто не идет, ниче не проверяют. Я было сунулся к ихнему руководству, а мне: «чекай!». А че чекать-то, бать? У моря погоды? Сколько еще чекать? Нам домой надо!

–Может быть, взятку надо сунуть? – обратился Норов к полковнику.

–Взяткой тут не отделаешься, – мрачно покачал тот головой. – Чую, крутой замес пошел. Нас нарочно тут заперли!

–Кто?

–Кто-кто! – сердито передразнил Рындин.– Костя Лях, вот кто! Говорил я тебе! Проверка колес – просто предлог, дураку понятно. Мы в капкане! Тут Кости Ляха вотчина, он в Полтаве хозяин! А у нас стволы забрали, мы, считай, голые!

Норова и самого одолевали скверные подозрения, он лишь не хотел высказывать их вслух, чтобы совсем не перепугать машиниста. Все еще цепляясь за соломинку, он предложил Рындину вместе сходить к начальнику вокзала и попытаться решить проблему деньгами.

Рабочий день уже закончился и начальника вокзала на месте не оказалось, он ушел домой; они торкнулись к заместителю, но у того шло какое-то вечернее совещание. Дождавшись окончания, они прорвались в кабинет, несмотря на протесты секретарши. Заместитель – пожилой, толстый, обрюзгший, лысый и усталый, в пропахшем потом пиджаке, принялся грубо их отчитывать за то, что они ворвались к нему без разрешения. Правила, кричал он, придуманы не им, а существуют для всех и ради всяких заезжих коммерсантов с России он менять их не будет. И не надо тут панику устраивать, у него и без них забот полно. Выпустят их сразу, как только проверят колеса, кому они здесь нужны, ждите! Добиться ответа на вопрос, когда проверка закончится или хотя бы начнется, было невозможно. Предлагать деньги в такой ситуации казалось бессмысленным.

Они вышли раздраженные и еще больше взвинченные. Давая выход эмоциям, Рындин последними словами ругал хохловскую бюрократию, но оба понимали, что дело совсем не в бюрократии. На перроне полковник вспомнил, что машинист просил его купить курева; они направились к ларьку с сигаретами, но тут на их пути возникли два коротко стриженых здоровых парня в черных куртках.

Это были те самые парни, которых Петро в Карловке представлял своими помощниками, Норов не запомнил их имен, они все время держались особняком. Случайно оказаться здесь они не могли. Норов и полковник сразу напряглись. Парни неспешно, вразвалку приблизились.

–Здорово, хлопци,– лениво, как бы нехотя заговорил один. – Що, якись проблеми?

Норов и Рындин, не отвечая, ждали продолжения.

–Чуэшь, з вами тут люди хочут на цю тему перетерети,– произнес парень, обращаясь к полковнику.

–Какие люди?

–Побачиш. Ти сюди вечери пидтягуйся до девяти, ми видвеземо.

–А может, я не хочу с людьми тереть!– возразил Рындин несколько нервно.

Парень смерил его взглядом.

–Цукор тоби потрибен? Или вже немае?

Полковник вновь не ответил, да этого и не требовалось. Было ясно, кто тут хозяин.

–Короче, в девять,– сказал другой по-русски.

–Тильки не спизнюйтеся, – прибавил первый.

Норов не знал украинского; по-русски слово звучало почти ругательно.

–Сами не спизнюйтесь,– буркнул он в ответ.

Парни удалились, все так же неспешно, как и подошли.

–Спизнюки полтавские,– пробормотал Норов.

–Попали, нах! – выдохнул полковник. Он побледнел.– Предупреждал я тебя, бля, а ты не слушал! Это Костя Лях! Пи-ц нам!

* * *

–Ладно, пусть холера – национальное бедствие, а не направлена против Пушкина лично,– уступил Норов.– Но ведь не вся же Россия собиралась в это время жениться!

–Не вся, – кивнула Анна.– Но…

–Подожди,– перебил Норов. – Представь, добрые ангелы хотят спасти Пушкина от гибели, и они считают его женитьбу на Гончаровой первым шагом к смерти. Как они поступают?

–И как же?

–Они запирают его в деревне, давая ему время одуматься. Сообщение между Москвой и провинцией прервано, Пушкин не может вернуться к невесте. Со стороны добрых ангелов это деликатный и предусмотрительный план, он никому не приносит вреда. Всего несколько месяцев; остынь, Пушкин, прислушайся к знакам! Но ведь не Пушкин существует для небес, а небеса существуют для Пушкина! Он рвется в Москву; он не боится заразиться, он мчится на перекладных, спешит изо всех сил.

–Но он же влюблен!

–И что это меняет? Смерть берет человека в плен, посылая ему страсть. Бдительные ангелы выставляют на пути Пушкина санитарные кордоны, он пытается их обойти – не тут-то было! Ангелы начеку. Пушкина перехватывают и закрывают в карантине. Он пытается сбежать, – не получается! Добрые ангелы, заботящиеся о его спасении, конвоируют его назад, в Болдино. Опять не знак? Неужели все это меньше, чем маленький глупый заяц, будто бы отвративший Пушкина от поездки в Петербург? Но в этот раз суеверный Пушкин вне себя! Он негодует, ссорится с чиновниками, пишет отчаянные письма во все инстанции, требует его выпустить, умоляет, грозит.

–Помню, ему везде отказывают, верно?

–По счастью для него и для нас, иначе у нас не было бы Болдинской осени. Он в бешенстве. Видя его ярость, бедные ангелы в растерянности, они не знают, что еще предпринять, как его убедить? Как объяснить этому дикому неистовому Пушкину, что он рвется к смерти? Уже отлита пуля, которая врежется ему в живот и разорвет кишки. Смотри, Пушкин, ты уже ползешь по утоптанному белому снегу, оставляя за собой широкую, кровавую полосу…

–Неужели ты думаешь, что если бы он не женился на Гончаровой, то этого бы не случилось?

–Не знаю. Может быть, случилось бы что-то другое, еще хуже, но дело сейчас не в этом. Я всего лишь пытаюсь тебе объяснить, что каждый человек выбирает себе судьбу, и никакими знаками, никакими силами его от этого не отвратить. Но ангелы борются за Пушкина до конца. Ведь они – ангелы, они могут все, ну, почти все. Они находят способ открыть ему тайну!

–Какой?

–Стихи! Они диктуют ему стихи. Открывают правду в чеканных, ясных, гениальных строках. Ты, конечно, помнишь, что Болдинская осень 1830 года стала для Пушкина таким взрывом вдохновения, какого он не знал ни до, ни после. За несколько недель он выплеснул на бумагу больше шедевров, чем существовало до него во всей русской литературе. И почти все они – о смерти! Это поразительно, согласись! Смерть повсюду: в стихах, в драматургии, в «Маленьких трагедиях», в «Повестях Белкина»… Ангелы кричат ему о смерти!

–Ты говоришь так, будто тебя это лично касается,… – с улыбкой заметила Анна.

Норов, оставаясь серьезным, бросил на нее короткий взгляд.

–А меня это лично касается, – подтвердил он.– Пушкин ближе мне, чем стада моих соотечественников.

Анна посмотрела в зеркало заднего обзора, затем еще раз и озабоченно нахмурилась.

–Извини, – проговорила Анна. – Мне кажется…

–Возьми хотя бы «Бесов», – продолжал Норов, не обращая внимания на ее слова.– Какое странное стихотворение! Откуда вдруг они взялись, эти бесы? Почему ворвались в жизнь жениха, готовящегося к счастливой перемене?

Еду, еду в чистом поле,

Колокольчик «дин-дин-дин»,

Страшно, страшно поневоле,

Средь белеющих равнин.

Кому страшно? Пушкину? Ведь он ничего не боялся: ни пули, ни холеры. Он мог назначить смертельную дуэль в десяти шагах и прийти на нее с картузом черешни. Он мог с пикой скакал на толпу вооруженных турок. Он был бретер, отморозок. Отчего же ему страшно? По какой равнине он едет? По нашей, среднерусской? Или это уже другая равнина, та, бескрайняя, из которой не возвращаются?

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре,

Закружились бесы разны,

Словно листья в ноябре.

Сколько их, куда их гонит?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

Какую ведьму выдают замуж? Красивую, молодую? Рыжую, косоглазую?

–Прости, что перебиваю, но…

–Да постой же, черт, я не закончил! И вот Пушкин, наконец, прорывается в Москву. Свадьба назначена, ура! Осталось ждать лишь несколько недель, совсем чуть-чуть… но тут умирает Дельвиг! Любимый друг, восхищавшийся гением Пушкина с лицейской скамьи, первый, признавший в нем бога, прощавший ему любые выходки. Дельвиг сгорел в одночасье, в его смерти много неясного. За пять лет до кончины он женился; жену горячо любил, но верности ему она не хранила. Слухи о ее, мягко говоря, легкомысленном поведении до Пушкина, конечно же, доходили. Его приятель Алексей Вульф, был один из тех, кто загибал ей салазки. Ее измена была страшным ударом для Дельвига. Накануне смерти он писал:

За что, за что ты отравила

Неисцелимо жизнь мою?

Такие больные строки! А ведь он был очень уравновешенным человеком. Не стану утверждать, что он покончил с собой, но его неудачная женитьба, несомненно, послужила одной из причин его ранней смерти. «Вот первая смерть, мною оплаканная», – признается Пушкин. – «Никто на свете не был мне ближе Дельвига». И это – не знак?! Но что же дальше? Что меняется в его планах? Да ровным счетом ничего!

–Прошу тебя, одну секунду!…– проговорила Анна, все с большим беспокойством оглядываясь назад.

–Да помолчи же! – теряя терпение, повысил голос Норов.

Она замолчала и послушно кивнула.

* * *

До вечера Норов не находил себе места. Просто сидеть в машине и ждать он не мог. «Девятка» была припаркована Салманом неподалеку от вокзала, и Норов, оставив чеченцев, время от времени выскакивал наружу и принимался нарезать круги по прилегавшим к вокзалу улицам. Его мучила жажда, он купил в киоске большую бутылку холодной воды и выпил всю из горлышка, почти залпом, не заметив.

Встретиться с полковником они договорились у входа в вокзал без четверти девять. В половине девятого Норов уже был на месте; Рындин тоже пришел раньше назначенного времени. Сейчас он выглядел бодрее, чем когда они расстались.

–Может, заглянем в бар, хлопнем по рюмашке? – предложил он.

–Не хочу, – помотал головой Норов.– Лучше давай пройдемся.

–Да ты не дергайся, – потрепал его плечу Рындин. -Я уже позвонил Яков Михалычу, доложил ему обстановку: непредвиденная задержка, состав арестован, бандиты забили нам стрелку.

Норов почувствовал себя виноватым; и полковник, и старший Мураховский его предостерегали о возможности такого развития событий; он был слишком упрям.

–Он разозлился?

–Кто? Яков Михалыч? Да ты че! Он – нормальный мужик, все правильно понимает. Сказал, чтоб мы сидели тихо, ни на какие стрелки не ездили, загасились где-нибудь и без его команды носа на улицу не высовывали. Он будет искать выходы на нужных людей. Я, между прочим, тоже кое-кого зарядил. Обещали помочь, просили завтра перезвонить.

–А до завтра что?

–Ничего, – пожал плечами полковник.– Ждать.

–Ты предлагаешь не ехать на встречу?

–А че нам там делать? – фыркнул Рындин.– Голову в петлю совать? Слушать, как они пургу гонят: крыши-мыши, братва-ботва? Да на хер она нам нужна?! Я двадцать пять лет в ментах отходил, наперед знаю все, что они скажут. С ними нужно только с позиции силы разговаривать, давить их, как крыс, иначе сожрут!

–Ясно,– сказал Норов. – Ну, давай, до завтра.

–Ты куда собрался?

–На стрелку.

–На какую, на хер, стрелку?! Ты че, не слышал, что я сказал?!

–Я все слышал. Теперь я хочу услышать, что скажут они.

–Да ясно что они скажут!

–Что?

–Бабки с нас будут трясти! О чем с ними вообще базарить?!

–Я не стану базарить.

–А знаешь, – вдруг сменил тон Рындин.– В этом есть смысл! Действительно, сгоняй-ка к ним, послушай, что они хотят. А мы потом вместе посоображаем.

–Ладно.

–Только ничего не обещай.

–Хорошо. Не буду.

–Нет, а че ты с такой насмешкой мне отвечаешь? – вновь вскинулся Рындин.– Тебя никто не заставляет к ним переться! Я же сказал тебе русским языком: «Не надо!», а ты ломишься! Вечно все по-своему хочешь устроить! А в этом деле ты – всего лишь курьер, посредник. Ты ничего не решаешь, тут тяжелая артиллерия нужна. А у нас руки коротки, да еще стволы отняли! Пусть Яков Михалыч че-то придумывает! Это ж его бабки, вот пускай он и крутится! Мы не подписывались за этот сахар под пули лезть. Костя тут всех под себя подмял, творит, что хочет! Ему даже госпредприятия платят. Догоняешь?

–Ну, я же не госпредприятие, – усмехнулся Норов.– Если других указаний не будет, то я пошел.

–Дурак ты! – бросил ему вслед полковник.

* * *

Норов вернулся к чеченцам. Они были в курсе событий.

–Ждите меня здесь,– сказал он.

–Я пойду с тобой, – возразил Дауд.

–Не вижу смысла. Их все равно там будет больше. Ты не обязан рисковать из-за меня.

–Не нада, чтоб ты один туда шел.

–Я и к девушкам один хожу, – попытался отшутиться Норов. – Справлюсь как-нибудь.

На самом деле, ему было не до смеха. Дауд не улыбнулся. Норов достал пистолет и протянул ему.

–Пусть пока побудет у тебя, отдашь, когда вернусь. Там он мне все равно не пригодится.

–Ствол всегда пригодится,– возразил Дауд.

–Я не собираюсь стрелять, просто выслушаю, что они хотят, и уеду.

–Так может не получиться.

–Я попробую.

* * *

Сбоку от вокзала уже стояла машина с зажженными фарами, в которой сидели давешние парни. Норов забрался на заднее сиденье и закрыл дверь.

–А мусор где? – спросил с переднего кресла тот, который говорил по-русски.

–Какой мусор? – Норов сделал вид, что не понял.

–Какой с тобой приехал?

–У него дела, – ответил Норов.

–Поди, труханул, – заключил парень.

–Мусора, вони всю дорогу так,– с усмешкой отозвался сидевший за рулем.– Нахабни тильки коли всей купою на одного навалятся.

–Хорошо, что вы не такие,– как бы про себя пробормотал Норов.

Бандиты покосились на него, ничего не сказали и больше в беседу с ним не вступали. То, что Рындин был мент, они могли узнать только от Петро,– сами они с полковником не общались. Значит, Петро был с ними заодно? Бандиты с самого начала готовили им ловушку? А Сережа? Что знал об этом Сережа?

Ехать пришлось недолго, автомобиль остановился возле двухэтажного ресторана с яркой неоновой вывеской «Водограй».

–Приехали,– произнес тот, который говорил по-русски.– Вылезай.

* * *

–В общем, ангелы борются за Пушкина до конца! Борются с ним самим. Ему посылают знак за знаком: княгиня Вяземская, приглашенная на свадьбу в качестве посаженной матери, внезапно заболевает; посаженный отец – старый князь Юсупов, тоже не может прибыть. В день венчания обнаруживается, что у Пушкина нет фрака; Нащокин одалживает ему свой, – плохая примета венчаться в чужом наряде. Теща в последнюю минуту отказывается ехать в церковь, срочно и нагло требует денег на дополнительные расходы. Пушкин, скрежеща зубами, ей их отправляет. Во время обряда с аналоя падают крест и евангелие, сквозняк задувает свечу. Ну что еще нужно сделать, чтобы он понял?! И тут до Пушкина, наконец, доходит! «Все плохие приметы!», – со вздохом замечает он. Гляди, какой наблюдательный!

Норов бросил на Анну веселый взгляд.

–Ну что, ты все еще веришь в зайца? – торжествующе спросил он.– Да что ты все крутишь головой?! Ты слушаешь меня или нет?

–Там жандармы! – в отчаянии воскликнула Анна.

–Какие еще жандармы?

–За нами уже несколько километров гонятся жандармы и требуют, чтобы мы остановились!

Норов посмотрел в зеркало заднего обзора. За ними ехал небольшой джип с надписью «жандармерия», мигал фарами и сигналил.

–Черт, что же ты молчала?!

–Я пыталась тебе сказать, но ты не слушал!

* * *

Вход в ресторан охраняли два парня в черных кожаных куртках и спортивных штанах – в те годы это была бандитская униформа. При появлении Норова и его провожатых, они молча посторонились, давая дорогу.

Просторный зал на первом этаже с кожаными диванами и позолоченными хрустальными люстрами, свисавшими с потолка, был почти пустым; в глубине его на диванах скученно сидело человек пятнадцать, одетых так же как спутники Норова и те, что ждали их у входа. Со своими короткими стрижками и толстыми бездумными физиономиями, бандиты были почти неразличимы. Иных посетителей в ресторане не наблюдалось. Братва пила чай; трое человек поодаль пускали по кругу косяк; ощущался едкий запах марихуаны.

Когда Норова ввели, бандиты, прекратив разговоры, уставились на него. Никто не поздоровался и не произнес ни слова. Норов чувствовал себя крайне неуютно.

–Ствол е? – спросил его один из тех, кто его привез.

–Нет,– сказал Норов.

Другой похлопал его по карманам, по ногам и по поясу.

–Немае,– подтвердил он.– Чисто.

–Пишли, – скомандовал первый.

Норова проконвоировали на второй этаж и ввели в небольшую банкетку без окон, с серебристыми обоями, пальмами в кадках по углам, искусственным камином, имитировавшим пламя. На стене на видном месте висел в массивной позолоченной раме портрет какой-то девицы, явно сделанный с фотографии, но в костюме XVIII века. В середине стоял стол, накрытый белой скатертью.

Во главе его сидел уверенный толстый широкоплечий накачанный парень, лет уже за сорок, с мясистым насмешливым лицом, изрытым оспинами, светлыми волосами и ощупывающим взглядом исподлобья. Он был в спортивном костюме; снятая олимпийка висела на спинке его стула, черная футболка с короткими рукавами открывала выпуклые бицепсы. Он громко прихлебывал чай из чашки, загребал орешки из вазочки, отправлял пригоршню в рот и с легким чавканьем неторопливо разгрызал белыми, крепкими зубами. Норов сразу догадался, что это и есть Костя Лях.

По левую руку от него располагался круглолицый курносый паренек, лет 30, с глуповатой физиономией, похожий на водителя. Возможно, это и был водитель, которого Костя держал возле себя в качестве денщика.

Однако самой примечательной личностью здесь был худой высокий малый, с наглой физиономией и какими-то шальными светлыми глазами. Светлые волосы редкими прядями лежали вдоль узкого черепа. Он курил сигарету с марихуаной, поднося ее к длинным мокрым губам большим и указательным пальцем. В выражении его костистого лица было что-то неприятное, садистическое. В вырезе его низко расстегнутой кремовой рубахи с полосками торчал острый кадык и виднелась массивная золотая цепь и верх большого золотого креста. На мощной шее Кости тоже была толстая цепь, наверное, и его грудь украшал огромный золотой крест – обязательный бандитский атрибут того времени.

Крайним был рыжий Петро, он сидел чуть поодаль от остальных, ближе ко входу, в его лице и несколько напряженной позе отражалась готовность услужить. Видимо, сам он к бандитам не принадлежал, был одним из бригадных коммерсантов, платил им за крышу и боялся, как огня. Увидев Норова, он смущенно моргнул, изобразил улыбку, подался было вперед, собираясь пожать ему руку, но, бросив вороватый взгляд на других, передумал и остался на месте.

Сидевшие в банкетке пили чай, спиртного на столе не было. Стояли разные закуски, фрукты, варенье, мед, чашки и большой заварочный чайник. Сопровождавшие Норова вышли из банкетки, Норов остался стоять.

–Здорово, Павло,– проговорил Костя, испытующе разглядывая Норова.– Чаю будешь?

Он не предложил сесть и не подал руки. Это означало, что ровней он Норова не считает. Норов опустился на мягкий стул с резной спинкой и подлокотниками.

–Налей, – сказал он.

Костин водитель налил в чашку чай и подвинул Норову.

–Че, бать, во рту пересохло? – ухмыльнулся длинный.– Потряхивает со страху? Гляди, не обос—сь! – Он коротко хохотнул.

Петро тут же хихикнул.

–Я на стенку пос-у, когда невмоготу станет,– ответил Норов, стараясь сохранять хладнокровие.– Рядом с тобой, не возражаешь? С тобой-то не страшно.

Костя хмыкнул. Длинный, все так же нехорошо усмехаясь, качнул головой.

–Борзый,– заметил он.

Костя кивнул, пряча улыбку.

Норов не сомневался, что длинный и есть тот самый Рома Упокойник, о котором полковник рассказывал ему всякие жуткие истории. На тыльной стороне ладони и пальцев Ромы были тюремные татуировки. Его шальные, будто невидящие глаза, с расширенными зрачками и слегка подергивающиеся мокрые губы говорили о пристрастии к наркоте. Он, как и Костя, говорил по-русски чисто, лишь изредка вставляя украинские слова. Наверное, он был русским.

–А ты че один-то, без мусора? – продолжал Упокойник.– Ты ж, вроде, всегда с ним?

–По мусорам соскучился? – поинтересовался Норов.

Костя вновь хмыкнул. Рома на мгновенье недобро сощурил глаза, но тут же на его длинных мокрых губах вновь заиграла глумливая ухмылка.

–Борзый!– подтвердил он свой первоначальный диагноз.

–Москали все борзые,– отозвался Костя.

–Пока им роги не обломают,– заключил Рома.

Разговор с первых фраз получался неприязненными и враждебным. Норов понимал, что на него давят. Это была бандитская манера: постараться сразу запугать собеседника, навязать ему свои условия. Он знал ее, но холодок все равно бежал по спине, а ладони предательски потели.

* * *

Встреча с жандармами – верный знак неприятностей, поэтому никто ей не радуется, возможно, даже жандармы не испытывают удовольствия при виде друг друга.

–Что им от нас надо? – озабоченно проворчал Норов, прижимаясь к обочине и останавливаясь.

Джип тоже остановился, и из него вылезли двое. Рослый оплывший жандарм, лет за пятьдесят, с залысинами на висках, в круглых очках с золотой оправой и погонах с нашивками, был преисполнен важности. Водитель был невысоким, черноволосым, смуглым и подвижным.

–Как мне его не хватало! – с досадой проговорил Норов.

–Кто это? – тревожно спросила Анна.

–Да тот самый Лансак, который пытался меня закрыть после эпизода с Камарком.

–Нам не повезло.

–Не очень.

Оба жандарма приблизились к «рено» со стороны Норова. Не выходя из машины, он опустил окошко.

–Bonjour, – холодно проговорил старший.– Ваши документы.

У него был тот раздражающий снисходительно-высокомерный тон, который часто берут с иностранцами французские бюрократы, когда чувствуют их зависимость от себя. Выдающиеся вперед большие передние зубы придавали ему некоторое сходство с кроликом. Норов молча протянул ему водительское удостоверение.

–Месье Норов,– прочитал жандарм, делая ударение на последний слог. Он посмотрел на Норова.– Кажется, мы с вами уже встречались, не так ли?

Норов был уверен, что жандарм узнал его сразу, как и он его. Может быть, даже запомнил машину, потому и погнался.

–Не припоминаю, – Норов задумчиво посмотрел ему в лицо. – Подождите, это не вас я видел на прошлой неделе в Париже на опере «Месть фараона»?

Чернявый прыснул. Лансак бросил на него суровый взгляд, и тот тут же состроил серьезную мину.

–Я не хожу в оперу! – холодно отрезал Лансак и посмотрел на Анну.

–Ваши документы?

Анна, порывшись в сумке, достала паспорт. Жандарм его полистал.

–Мадам Полья… Польянска…– он дважды попытался прочитать фамилию Анны, но у него не получилось.

–Полянская,– подсказала Анна.

–Мерси,– кивнул жандарм и вновь обратился к Норову.

–Почему вы ехали с превышением скорости?

–Разве?

–Максимальная скорость, разрешенная здесь, – 80 километров, а вы ехали 86, даже 87.

–На узкой дороге я не хотел выбиваться из общего потока и создавать помехи другим водителям, – сказал Норов.

–Здесь не было других водителей, только вы и мы.

–Вот я и не хотел вам мешать.

Чернявый опять не удержался и фыркнул. Похоже, он вообще был смешлив.

–Почему вы не останавливались по моему требованию?

–Простите, я не понял, что это вы. Думал, какой-то посторонний жандарм.

Лансак поморщился, показывая, что шутки Норова ему не нравятся.

–Если машина жандармерии подает вам сигнал остановиться, вы обязаны подчиниться! – отчеканил он.

–Я, собственно, так и сделал,– пожал плечами Норов.

* * *

–Ну що, Павло, – заговорил Костя.– Тут с сахаром твоим херня одна вышла.

То, что с сахаром вышла херня, Норов уже понимал, он даже догадывался, какая именно; оставалось определить ее размеры.

–Пока ты ехал, он подорожал трохи. За него теперь уже один и два хочут.

Норов ждал чего-то подобного, но надеялся отделаться сотней. Повышение цены почти вдвое было беспределом. Он заставил себя улыбнуться.

–Действительно, херня.

–Сами удивляемся, – с деланным сочувствием согласился Костя.

–А кто хочет-то? Вы? – поинтересовался Норов.

–Мы тут ни при чем,– усмехнулся Костя.– Мы ж не барыги. Ничего не продаем.

–И не покупаем, – отозвался Рома. – Мы, слышь, так все берем, если надо.

–Тогда о чем базар? – спросил Норов.– Вы отдали, я взял. В расчете. Хотите все назад открутить, верните бабки.

–Так сахар этот не наш,– терпеливо пояснил Костя.– Мы просто людям помогаем. Они попросили Петро его скинуть, он тебе его и толкнул по дешевке, вы ж с ним кореша.

–Считай, родня,– глянув на Костю, угодливо пошутил Петро.– По Серегиной линии.

–Да нет,– смерив его взглядом, холодно ответил Норов.– У меня такой родни нет.

–Слышь, не хочет он тебя признавать! – хохотнул Упокойник.– На хер ты ему не нужен.

–Вот так, блин, всегда! – с притворным огорчением развел руками Петро.

–Цену не поднимают задним числом,– сдерживаясь, выговорил Норов.

–Слышь, мы тебе русским языком трем: мы тут не при делах,– повысил голос Упокойник.– Че нам зарядили, то мы тебе и передали.

–Миллион двести за спи–нный сахар?!

Упоминание о происхождении сахара никого не смутило.

–А был бы он честный, прикинь, сколько бы он стоил! – заметил Костя.

–Ми ж тоби допомогти хочемо!– включился разговор Петро. – Як ти цей цукор через митницю попрешь?

–Какую митницю?

–Ну, таможню. А ну, как менти до тебе докопуватись почнуть? То да это, полбуфета.– Эту присказку он произнес по-русски. – Треба це тоби? А ми з ними всі вирішимо. Та никаких лишних витрат.

–Да не мы, мать твою, а ты! – выругался на него Упокойник.– Ты решать с мусорами будешь, мы с ними делов не имеем. Мы только, слышь, следим, чтобы все правильно было.

–Правильнее не бывает,– с иронией заметил Норов.

–Бачиш, ты и сам согласен,– с усмешкой отозвался Костя.

Норов посмотрел ему в глаза и увидел, что они серые, ледяные.

–У меня нет таких денег, – сказал он.

–Так с тебя никто и не трясет, – понимающе кивнул Костя. В отличие от раздражительного Упокойника, он сохранял ровный тон на всем протяжении разговора.– Ты звякни коммерсам, какие тебя прислали, пусть они скинут нам на счет, прям хоть в ваших рублях, и платежку по факсу вышлют. И ехай себе спокойно.

–У них тоже нет.

–Есть! – зло хохотнул Упокойник. – Нашли, слышь, восемь катек, найдут, бать, еще четыре.

В его голосе слышалась скрытая угроза. Продолжать этот разговор не имело смысла. Убеждать бандитов было бесполезно; попытка торга означала бы признание их права на поднятие цены. Норов взял чашку и отпил чая, чтобы смыть появившийся на губах мерзкий металлический привкус.

* * *

–У вас есть авторизация? – осведомился Лансак.

–Простите?

–С сегодняшнего дня вы не имеет права покидать свое жилище без соответствующего документа, в бумажном виде, в котором указывается цель и время вашего выхода. У вас есть такой документ?

–Нет.

–Почему?

–Впервые о нем слышу.

–Предупреждение о необходимости авторизации было во всех средствах массовой информации, об этом постоянно напоминают по всем телеканалам. Образцы документа с сегодняшнего дня есть на каждом официальном сайте.

–Сегодня – это сегодня,– возразил Норов.– С утра я еще не успел себя авторизовать, у меня были другие дела.

Лансак посмотрел на часы.

–Пятнадцать часов семнадцать минут. Закон о карантине вступил в силу в 12.00. Следовательно, вы его нарушили, я имею полное право вас оштрафовать.

–За что! – возмутилась Анна.– Мы же не знали!

–Куда вы направляетесь?

–Я не хочу отвечать на ваши вопросы,– сказал Норов.

–Не хотите?– бесстрастно повторил Лансак.– Что ж, тем хуже. В таком случае вам придется заплатить штраф за нарушение правил карантина, 135 евро. Объясняю: вы можете выходить из дома лишь за продуктами или за лекарствами. При этом ездить следует по одному, а не вдвоем. Где вы живете?

–В «Пешози», – поспешно ответила Анна, опасаясь, что очередная колкость Норова еще больше раздражит жандарма.

–Это ведь жит месье Пино?

–Да, Жана-Франсуа.

–Я знаю месье Пино и его супругу, – небрежно кивнул Лансак.

–Какая честь для него, – проворчал Норов.– При такой плотности населения, как здесь, вам трудно, наверное, всех упомнить.

Чернявый вновь не удержался от смешка. Лансак остался важен и невозмутим, видимо, решил не реагировать на реплики Норова.

–Вы уехали слишком далеко от дома, и у вас нет авторизации, – заключил он.– Я вас штрафую.

–Вот скотина! – по-русски произнес Норов.

–Но послушайте, мы же иностранцы! – воскликнула Анна.– Мы многого не понимаем…

–Поэтому я штрафую только одного, а не обоих,– ответил ей жандарм с подобием улыбки.

–Это несправедливо! – возмутилась Анна.– Мы приехали сюда на отдых, попали в карантин, оказались в сложной ситуации, а вы, вместо того, чтобы нам помочь, хотите нас оштрафовать! Мы даже не сумели купить сегодня продуктов в супермаркете, потому что там жуткая очередь и давка. А нам еще нужно в аптеку!

–Да не разговаривай ты с этим козлом!– по-русски проговорил Норов Анне.– Только время теряешь. Ему, наверное, даже его собственная жена не дает.

–Рядом с супермаркетом есть аптека, – сказал жандарм.

–Она закрыта. И другая аптека, в которую мы поехали, тоже закрыта.

–Кому из вас нужны лекарства?

–Мне, – ответила Анна и твердо посмотрела ему в глаза.– Показать рецепт?

Она полезла в сумку. Лансак чуть смутился. Все-таки он был французом, и это обязывало его к вежливости с женщиной.

–Аптеки есть в Броз-сюр-Тарне и в Ля Роке,– проговорил он.– Но я не уверен, что они сегодня работают. Конфинеман. Попробуйте, в любом случае. Но когда вернетесь домой, непременно распечатайте документы об авторизации и каждый раз, выходя из дома, заполняйте их надлежащим образом.

–Спасибо, – с облегчением произнесла Анна.– Мы можем ехать?

–Одну минуту! – он что-то вспомнил.

–Еще один в тебя влюбился! – буркнул Норов по-русски.– Неужели и этого придется вырубать?! Ну, и денек!

–Я тебя умоляю! – шепотом воскликнула Анна.

* * *

–Подлей-ка мне еще трохи чайку, Санек,– обратился Костя к курносому водителю.

Тот с готовностью вскочил и налил ему в чашку из чайника.

Костя отхлебнул и поморщился.

–Совсем остыл. Свистни там снизу кого-нибудь, нехай горяченького принесут.

Санек нажал большую кнопку на стене сбоку от него, через несколько минут послышался стук каблуков по лестнице и в банкетке появилась высокая худощавая девушка, лет 25, с длинными черными волосами, черными глазами, красивым самоуверенным лицом и в ярком дешевом платье. Ее лицо показалось Норову смутно знакомым.

Петро уважительно поздоровался с ней. Упокойник поспешно загасил сигарету в пепельнице. Глаза Кости чуть потеплели. Не обращая внимания на Норова, она принюхалась, брезгливо сморщилась и повернулась к Упокойнику.

–Знова анашу курил?– сварливо спросила она.– Я ж тебе тисячу раз просила здесь не шмалить! Вонь така, що потом не выветришь! Трудно тебе что ли вниз спуститься?

Норов догадался, что перед ним директриса или владелица «Водограя», которая распоряжается здесь по праву Костиной подруги. И тут же он понял, откуда у него взялось ощущение, что он ее видел. Это ее портрет висел на стене на самом видном месте. В жизни она была проще, вульгарнее; наряд стриптизерши явно пошел бы ей больше старинного костюма.

–Не лайся! – огрызнулся Рома.– Мне это тявканье – во где,– он черкнул указательным пальцем по горлу. – У меня дома такая же лайка сидит, с утра до вечера гавкает.

Было ясно, что перепалки между ними случались часто. Она вспыхнула, собираясь дать ему отпор, но тут вмешался Костя.

–Чайку нам свеженького принеси, Ксюш,– спокойно, но властно приказал он. – Этот уже остыл. И десертиков прихвати, а то меня че-то на жор пробивает.

Она презрительно фыркнула в сторону Упокойника и повернулась, чтобы уйти.

–И минералки, слышь, притащи! – в спину ей бросил Рома.– С газом. Только холодной, а то сушняк, бля, долбит.

–А ты анашу кури больше! – не глядя на него, резко отозвалась Оксана.– «Притащи» – передразнила она.– Пусть тебе твоя лайка таскает!

–Ксюш, – примирительно окликнул ее в дверях Костя. – А ты че сама-то? Официанток, что ль нету?

Она остановилась и обернулась на него, все еще сердитая.

–Я видпустила людей, – ответила она на той смеси русского и украинского, которая, вероятно, была в ходу в этих местах.– Чого им тут торчать? Ресторан-то все одно закрытий. Выручки немае, з чого зарплату платить?

–Кого-то по любому надо было оставить,– возразил Костя.

–Сама управлюсь!

Как только дверь за ней закрылась, Упокойник возмущенно обернулся к Косте.

–Бля, ну ты распустил ее, спасу нет! Че хочет, то и несет, за базаром ваще не следит! Можно подумать, это ее кабак!

–Норовистая,– снисходительно согласился Костя.– Молодая еще.

–У нее, бля, в жопе молодость играет, а я че, от каждой шалавы, бать, херню слушать должен? – не унимался Упокойник.

–Она – не каждая,– веско возразил Костя.

–Я, пожалуй, пойду,– сказал Норов.– Не хочу вам мешать в ваших семейных ссорах.

Костя взглянул на него с неодобрительным удивлением.

–Куда ты ломишься?– зло усмехнулся Упокойник, явно искавший на ком бы сорваться.– Мы ж не докончили. Олень, бля!

–В натуре, Павло, ти розваж головою, – подключился к разговору Петро.– Вы ж на этом цукри в России по любому велики гроши наживете, два конца сделаете, а то и больше!

Отвечать ему Норов счел ниже своего достоинства.

–Во, барыги, бля! – презрительно фыркнул Упокойник.

В банкетке вновь появилась недовольная Оксана.

–Там звери приехали!– сообщила она. – Кажут, до него, – она кивнула на Норова как на неодушевленный предмет.

–Яки ще звери? – недоуменно спросил Костя.

–Да чечены, поди!– догадался Петро.– Каких он собой привез.

–Що они тут делают? – подозрительно прищурился на Норова Костя.

Норов, удивленный не меньше него, слегка пожал плечами и помотал головой, показывая, что не в курсе.

–Крыша, что ль твоя? – едко осведомился Упокойник.

Норов в его глазах был коммерсантом, «барыгой», и по бандитским «понятиям», не мог претендовать на паритет в общении с «настоящими пацанами».

–Пусть войдут,– разрешил Костя.– Звери – тоже люди.

–Только нехай у них стволы заберут! – крикнул вслед Оксане Рома.

* * *

–Вы, конечно, в курсе последних новостей в нашем регионе? – обратился Лансак к Норову, меняя тон с высокомерного на вкрадчивый.

–Каких новостей? – настораживаясь, переспросил Норов.– По поводу карантина?

–Относительно месье Камарка. Вы ведь с ним знакомы?

–С месье Камарком? Кто это? Тоже жандарм?

Чернявый хихикнул, но тут же спохватился, закатил глаза наверх и состроил серьезную мину.

–Месье Камарк – не жандарм,– раздельно проговорил Лансак, поправляя свои круглые очки.– Он владелец крупного парижского агентства по торговле элитной недвижимостью. Он очень известный человек, и вы его знаете.

–Почему я должен его знать?

–Потому что в прошлом году у вас с ним был инцидент на дороге. Вы его ударили.

–Я? Ничего подобного! Это вы почему-то решили, что я кого-то ударил, и даже пытались меня задержать. По счастью, появился некий господин, возможно, тот самый известный месье Камарк, и подтвердил мою невиновность. Что же на сей раз случилось с месье Камарком? Его опять кто-то ударил?

–Его убили,– ледяным тоном произнес жандарм.

–Да ну?! Какая досада! Мне кажется, месье Камарк слишком часто попадает в неприятности. Может быть, вам пора призвать его к порядку?

Чернявый все-таки не удержался и прыснул. Начальник обжег его взглядом из-под очков.

–Месье Норов, ваши шутки неуместны: убит человек! И вы не могли об этом не слышать! Сообщение о смерти месье Камарка было во всех изданиях, и местных, и центральных!

–Я плохо читаю по-французски.

–Зато слишком хорошо говорите. Где вы были в субботу вечером?

–Почему это вас интересует?

–У меня есть для этого основания.

–Это что, допрос?

–Это простой вопрос. Ответьте, пожалуйста.

–Раз вы так настаиваете,– пожал плечами Норов.– Я был дома.

–Извините,– вмешалась Анна.– Нам действительно очень нужно в аптеку!

Лансак нахмурился и недовольно пожевал губами.

–Можете ехать,– бросил он.– Но я настоятельно рекомендую вам быть внимательнее и соблюдать требования французского правительства.

–Непременно,– пообещала Анна.– Спасибо.

* * *

Чеченцы вошли в банкетку настороженные и напряженные. Увидев их, Костя и Упокойник обменялись быстрым взглядом, и по длинным губам Упокойника скользнула кривая усмешка,– впечатления на них чеченцы не произвели. Однако, руки им они все-таки пожали, признав в них своих, хотя и низших по званию. Чеченцы сели с двух сторон от Норова.

–Все нормально? – обратился к нему Дауд, исподволь косясь на Костю и Упокойника.

–Почти,– ответил Норов. Он старался, чтобы его голос звучал ровно, не выдавая сжигавшего его волнения.– С нас хотят получить еще четыреста тысяч зеленью.

Дауд нахмурился.

–Кто хочет?

–Тебе какая разница, кто? – подал голос Костя.– Люди.

–Как так? – повернулся к нему Дауд.– Ты свою цену сказал, мы тебе деньги отдали. Почему еще хочешь?

Он волнения его акцент стал сильнее обычного. Костя со снисходительной улыбкой выдержал его гневный взгляд.

–Я тебе ничего не говорил, ничего не обещал, – насмешливо возразил он.– Я тебя вообще первый раз вижу.

–А от кого тогда твой коммерсант обещал? – Дауд посмотрел на Петро.– От себя, что ли?

–Я-то при чем? – хмыкнул Петро, чувствуя себя в безопасности под защитой Кости и Упокойника.– Ще мени говорили, то я и говорив. У вас инфляция, у нас инфляция. Вчора одна цена була, сегодня инша. Жизнь такая.

–Мы не будем платить лишнего, – сказал Норов. Присутствие чеченцев придавало ему уверенности.

–А куда ты, нах, денешься?! – процедил Рома, в упор меряя Норова взглядом.

–Тебе же на русский язык сказали,– вмешался Дауд, поддерживая Норова. –Ты что, русский язык не понимаешь?

–Хлопцы, да хорош вам залупаться!– вновь сделал попытку урезонить их Петро. – Все одно без нас вы товар не довезете! Прикиньте, вы на одной таможне больше потеряете, если они докапываться начнут!

–Почему докапываться? – еще больше нахмурился Дауд.– Зачем докапываться?

–Они собираются стукнуть таможенникам, что сахар – ворованный,– пояснил ему Норов.

–Слышь ты! – мгновенно вскинулся Упокойник.– Ты следи за базаром! С людьми, бля, разговариваешь, комерс, а не с суками! Мы мусорам не стучим! Мы с ними вообще делов не имеем, не то, что ты!

Норов, не отвечая, поднялся.

–Сидеть! – рявкнул Упокойник.– Сидеть, бля! Пойдешь, когда я скажу!

Его бледное лицо подергивалось в злой, какой-то болезненной гримасе.

–Ты кто такой, по жизни? Ты барыга, бля! Пацаны за тебя жизнью рискуют, а ты, бля, только о наживе думаешь!

В углу его длинного мокрого рта закипала пена. Наверное, так он орал на коммерсантов во время расправ с ними. Норов шумно выдохнул и пробил ему длинным правым крюком через стол.

Расстояние было слишком большим, чтобы вырубить, но достаточным, чтобы хорошо зацепить. Упокойник кувыркнулся вместе со стулом назад, комично задрав худые ноги в черных лакированных туфлях и белых носках. Все в банкетке оторопели: Петро зажмурился, туповатый Санек уставился на Норова непонимающим взглядом.

–Ти що, долбанулся?! – взревел Костя, вскакивая.

В следующую минуту, перевалившись на бок, Упокойник поднялся на четвереньки, потом встал на ноги и выхватил пистолет.

–Падла! – крикнул он, брызжа кровью и слюной.– Разменяю, бля!

Норов видел направленное на него дуло, но не успел испугаться. Выстрел грянул резко и громко.

* * *

Улицы Тулузы, обычно забитые транспортом и людьми, сейчас были совершенно пусты. Вереницы припаркованных машин стояли вдоль домов, металлические жалюзи закрывали витрины магазинов. Прохожих не было, город будто вымер. Впечатление было новым и совершенно непривычным. Такой Тулузу Норов еще не видел. Он, не спеша, ехал по городу, с любопытством разглядывая его.

–Всегда бы так!– со вздохом заметил он.– У людей, конечно, есть свои достоинства, но пейзаж они безнадежно портят. Посмотри, как изящна Тулуза без толп!

–О, да! Удивительный город! Очень нарядный. Столичный!

–Хочешь, прогуляемся немного?– предложил Норов, останавливаясь у обочины.– По навигатору отсюда до «Плазы» чуть больше километра.

–Мы не будем искать стоянку?

–А зачем? Кому сегодня придет в голову штрафовать за неправильную парковку?

Телефон Анны зазвонил.

–Опять Ляля! – сказала она с досадой.– Ответить?

–Дай-ка мне.

–Ну, вы где?! – жалобно осведомилась Ляля.– Я уж ждать замучилась!

–А ты не жди,– посоветовал Норов.

–А что мне еще делать-то?!

–Подумай. Тоже иногда полезно.

–О чем?!

–Вот и подумай, о чем подумать,– сказал Норов и отключил телефон.

–Уверена, что она ради нас не ударила бы палец о палец, – как бы про себя ворчливо заметила Анна.

– Хочешь, развернемся и уедем?

–Да нет, конечно, не хочу! Просто, почему-то мы всегда помним о других, а они о нас – только когда им нужно. Немного обидно.

–Нас никто не заставляет так поступать.

–Зачем же мы так поступаем?

–Инстинкт. Порода другая. Ляля, при всем своем броском экстерьере, в сущности – обычная дворняжка…

–Между прочим, наш простой народ искренне считает дворняжек самыми умными собаками.

–Потому что сами ведут себя, как дворняжки. Едят, что попало, живут, как получится и с кем получится, приличий не соблюдают, гадят где придется.

–А мы, по-твоему, какой породы?

–Человеческой, разумеется. Ты еще спрашиваешь! Нам свойственно проявлять заботу об окружающих, в том числе и о животных. Даже неблагодарных. Слушай, дай-ка я тебя сфотографирую! Ты так хороша сегодня! Красивая женщина в безлюдном красивом городе, когда еще поймаешь такой кадр? А то у меня ни одной твоей фотографии нет.

–Ой, я не готова! Не одета, не причесана…

–Одежда тебе только мешает. Ну-ка, встань туда.

Он отступил и навел на нее камеру смартфона.

–Посмотри на меня. Улыбнись. Сунь руки в карманы пуховика. Теперь чуть поверни голову, как будто что-то увидела… Хорошо…

–Но я совсем не хочу выглядеть чучелом! – роптала Анна, выполняя его команды. Позировать она не умела и оставалась напряженной. – Вдруг ты потом посмотришь на меня и ужаснешься тому, какая я страшная?!

–Ты – редкая красавица!

–Ну конечно!

–Посмотри сама, – он показал ей монитор и пролистал сделанные снимки.

Она и впрямь была необыкновенно хороша, особенно на крупных планах: темно-синий шарф с бордовыми цветами давал глубину большим славянским глазам, одновременно подчеркивая драматическую бледность лица с точеным носом и полными губами.

–Ну, не знаю, – отозвалась она с сомнением.– Тебе правда нравится?

–Еще как! А теперь залезь на эту скамейку: сядь на спинку, а ноги поставь на сиденье. Да улыбнись же, красавица!

–Я стесняюсь.

–Шведки не стесняются.

–Я же все-таки не совсем шведка.

–Я тебя люблю!

–Правда? – она улыбнулась.

–Ты принципиально не носишь юбок?

–Редко. У меня есть пара платьев, но я их почти не одеваю.

–Почему?

–Не знаю. Отвыкла. Так удобнее. Все? Ты закончил? Можно слезать?

–Можно. А что насчет коротких? Совсем коротких.

–Вообще не ношу!

–Почему так решительно?

–Ну… мне они не идут.

–С чего ты взяла?

–Ты однажды сказал мне, что у меня крупные коленки…

–Я?! Я такое сказал?! Не может быть!

–Да, сказал! Я пришла на работу в короткой юбке, хотела произвести на тебя впечатление, но тебе не понравилось, и ты сделал мне замечание. Я запомнила и больше коротких юбок не надевала.

–Идиот! – выругался он с досадой.

–Да нет же! Я сначала, конечно, немного обиделась, а потом посмотрела на себя в зеркало и поняла, что ты был прав…

Он шагнул к ней, опустился на колени, расстегнул ей джинсы и потянул их вниз.

–Ай! – испуганно воскликнула она, пытаясь их удержать.– Что ты делаешь?! Вдруг нас увидят?!

Не отвечая, он стащил джинсы к лодыжкам и принялся целовать ей колени.

–Перестань! – просила она, слабо сопротивляясь. – Пожалуйста… Мне стыдно…

–Прости дурака!– пробормотал он.

Она тоже присела и поцеловала его в голову.

–Ты меня прости, – прошептала она.

–За что?

–За крупные коленки. За то, что не могу это исправить.

* * *

Упокойник вдруг неловко дернулся назад; на груди его рубахи проступило темно-красное большое пятно, лицо исказилось болью и недоумением; он что-то прохрипел и завалился навзничь, задев рукой упавшее кресло. Ошеломленный Норов, ничего не понимая, обернулся. Дауд стоял рядом с пистолетом в руке. В следующую секунду Дауд направил дуло прямо в лицо Кости.

–Сидеть! – приказал он жестким шершавым голосом.

Тот рухнул в кресло и замер, потрясенный. Петро вдавился в спинку стула, прикрывая голову руками, будто боялся, что следующий выстрел будет в него. Санек впал в ступор; он сидел с вытаращенными глазами и не шевелился.

Салман кошкой метнулся к лежавшему Роме и выхватил пистолет, который тот выронил, падая. Затем подскочил к застывшему Косте и, охлопав его по толстым бокам, вытащил из кобуры и его оружие. Один ствол он протянул Норову, другой оставил себе. Норову достался Макаров Упокойника. Он машинально проверил пальцем предохранитель. Упокойник успел его снять. Салман уже обыскивал Петро.

–У меня нету,– залепетал тот, умоляюще глядя на Норова.– Я ж не ношу збрую…

Его толстые щеки прыгали, он так позеленел, что веснушки на лице сделались неразличимы. У курносого Санька оружия тоже не оказалось, может быть, ему не полагалось.

Норов посмотрел на Упокойника, неподвижно распростертого на полу. На его худом запрокинутом лице застыла гримаса обиды и боли. Сейчас оно не казалось таким злым и неприятным, как при жизни, лишь белым, обиженным и мертвым. Пятно крови расползалось по рубашке во все стороны.

Что делать дальше, как теперь выбираться отсюда, Норов не имел понятия. Сердце колотилось. На лестнице за дверью раздался тяжелый топот ног и голоса.

–Костян! – позвал кто-то.– У вас все добре?

Норов с пистолетом развернулся к двери, готовясь стрелять.

–Скажи им, чтоб сюда не лезли! – скомандовал Дауд Косте.

Костя на секунду замешкался, и Салман, стоявший позади него, тут же с силой ударил его рукояткой пистолета по затылку. Костя, схватившись за голову, выругался.

–Костян! – нетерпеливо звали бандиты.– Че там, в натуре?

–Говори! – поторопил Костю Дауд, направляя пистолет ему в лоб. Костя посмотрел на дуло.

–Не заходьте, пацаны!– крикнул он.– Тама будьте!

Вновь послышались приглушенные голоса. Встревоженные бандиты в замешательстве сгрудились у входа, не зная, как поступить и не решаясь войти.

–У вас усе нормально? – допытывались они, не успокоенные.– Уси живи?

–Скажи, пусть вниз идут! – приказал Косте Дауд.

–Все в порядку! – громко ответил Костя.– Вниз идите, там чекайте!

С минуту бандиты колебались, потом медленно затопали вниз. Норов перевел дыхание.

–У них надо тоже стволы забрать, – тихо сказал он Дауду.

Он начинал понемногу приходить в себя.

–Они не отдадут! – качнул головой Дауд.

Норов посмотрел на Костю. Тот в это время разглядывал кровь на ладони,– Салман рассек ему кожу на голове.

–Пусть твоя телка соберет у всех стволы и принесет сюда! – велел ему Норов.

–Причем тут она?! – огрызнулся Костя.

–Делай, что сказали!

–Пошел ты!

–Прострели ему коленку,– сказал Норов Салману.

Тот навел пистолет на ногу Косте.

–Стой! – невольно вскрикнул Костя.

Он с ненавистью посмотрел на Норова.

–Беспредельщики, бля!

–Делай, что тебе сказали! – оборвал его Дауд.

По скулам Кости прокатились желваки.

–Пацаны, отдайте стволы Ксюхе! – крикнул он вниз.– Нехай принесет сюда.

–Зачем? – громко спросил кто-то.

–Так надо! Ксюша, чуешь?

–Чую,– раздался в ответ женский голос.– Ти живий?

–Забери у хлопцев стволы и неси сюди!

Последовала короткая пауза.

–Я боюся! – наконец, отозвалась она.

–Ни бойся! Ничого не буде!

–Ладно, зараз.

Наступило затишье. Норов, избегая смотреть на неподвижного Рому, прислушивался к возне снизу, пытаясь угадать, что там происходит.

–Ты че, надеешься, что тебе вся эта херня с рук сойдет? – еле сдерживаясь, проговорил ему Костя. Было видно, что внутри у него все кипело. – Отвечать, бля, придется!

–Всем придется,– отозвался Норов.

Ему было душно, он стащил куртку и бросил ее на стул.

* * *

–Мы – к мадам Кузякиной, – объяснил Норов молодому высокому консьержу в черной рубашке, стоявшему за стойкой.

Тот окинул Норова и Анну беспокойным взглядом. Видимо, неплатежеспособность русской клиентки вынуждала его подозрительно относиться к ее знакомым. Их внешний вид, похоже, его удовлетворил.

–Она вас ждет, – ответил он. – Там дальше, в холле.

Ляля сидела на диванчике, нервно листая глянцевый журнал. Заметив Норова и Анну, она отбросила его и радостно вскочила им навстречу.

–Ну, наконец-то!

Ее лицо закрывали большие солнцезащитные очки, хотя никакого солнца в внутри гостиницы не наблюдалось; губы были ярко накрашены; на ней были обтягивающие джинсы и тесный салатного цвета джемпер, подчеркивающий высокую грудь. Не снимая очков, она обняла Анну, почмокала в воздухе губами, изображая поцелуй, и собиралась повторить эту пантомиму с Норовым, но тот отстранился.

–У вас машина где? – поинтересовалась Ляля.– У входа?

Чувствовалось, что ей не терпится смыться из отеля.

–Нет, – ответил Норов.– А что?

–Да просто у меня сумка тяжелая, тащить неохота! Я думала, вы подгоните машину, мы по-быстрому загрузимся и уедем.

–Куда?

–К вам, куда ж еще?! Ко мне-то теперь некуда!

То ли она разыгрывала из себя простушку, то ли действительно считала само собой разумеющимся, что Норов и Анна изъявят готовность разместить ее у себя.

–А зачем ты нам? – спокойно спросил ее Норов.

Ляля бросила взгляд на Анну, ища у нее заступничества, но та смотрела на нее с вежливой улыбкой. Ляля сменила тон.

–Паш, ну ты что на меня наезжаешь? – захныкала она.– Я и так в жопе! У меня вся надежда на вас, а ты со мной разговариваешь, как с последней лохудрой!

У Норова были некоторые сомнения относительно принадлежности Ляли к упомянутой категории, но он удержался от того, чтобы высказывать их вслух.

–Расскажи об убийстве Камарка,– сказал он.

Ляля сразу втянула голову в плечи.

–Че, здесь что ли?

–Тут нет никого.

Ляля оглянулась по сторонам. В холле действительно никого кроме них и консьержа не было.

–Да я не знаю ничего! – попыталась она отвертеться.

–Расскажи о том, что знаешь.

–Слушайте, а может быть, в бар переберемся? – жалобно предложила Ляля.– Чего здесь-то торчать?

–Разве бар еще работает? – удивилась Анна.– Все вокруг уже закрыто.

–Сегодня – последний день. И то – до вечера.

–Пойдемте, – решил Норов. – Выпьем кофе. Давно уже хочу.

* * *

Дверь в банкетку медленно, нерешительно приоткрылась, и показалась перепуганная Оксана с двумя большими пластиковыми мешками в руках. Увидев мрачного Костю и угрожающе нависшего над ним с пистолетом Салмана, она негромко охнула, выронила один мешок и отпрянула назад.

–Тихо! – сказал ей Норов, загораживая путь к отступлению.

Она затравленно взглянула на него, затем вновь на Костю, и тут взгляд ее упал на неподвижное тело с кровавой раной на груди; она вскрикнула, бросила второй мешок и в ужасе зажала себе ладонью рот.

Норов подобрал с пола оба мешка и поставил их на стол.

–Сколько тут? – спросил он.

–Я не знаю,– пролепетала Оксана, не сводя глаз с трупа, как завороженная. – Мени скильки дали, стильки и принесла.

Сейчас она ничем не походила на самоуверенную стерву, которая входила сюда еще пятнадцать минут назад.

Салман с грохотом высыпал пистолеты на стол и пересчитал. Их было восемь: один – Стечкина, один – ТТ, два – переделанные из газовых, остальные – Макарова. Среди этой груды оружия Норов узнал и свой, тот, который он взял из Саратова. Он удивленно посмотрел на Дауда, не понимая, как его пистолет, который он отдал чеченцу перед встречей, оказался в этой куче. Тут же лежал и нож Салмана с выдвигающимся лезвием; Салман схватил его и сунул в карман.

–У тех, что на входе стоят, тоже забрали? – осведомился Дауд у Оксаны.

Та вскинула на него глаза и помотала головой, показывая, что не имеет понятия.

–Спроси у своих! – велел Дауд Косте.

–Хлопцы, вы все отдали? – крикнул вниз Костя.

–Все, бля! – крикнули в ответ.

–Если хоть один ствол остался, мы тут всех убьем! – негромко пообещал Дауд.

При этих словах Петро издал горлом сдавленный звук, а Оксана всхлипнула.

–Хлопцы, в натуре все? – повторно воззвал Костя.

–Костян, в натуре бильше немае! – прокричали ему.– Бать, отвечаем!

–Я, може, тоди пиду? – пролепетала Оксана пятясь к двери и опять натыкаясь Норова.

–Сядь! – сказал он ей.

–Зачем? – всхлипнула она.– Видпустите, хлопци!..

–Сядь! – повторил он.

Она без сил опустилась на краешек стула. Костя хмуро посмотрел на Норова.

–Баба ни при чем! – произнес он. – Пусть идет.

–Все при чем,– возразил Норов. – Где тут телефон? – спросил он Оксану.

–Внизу, в моем кабинете,– непослушными губами пробормотала она.

–Пошли,– сказал Норов Косте.

–Куда? – Костя не двинулся с места.

–Звонить.

–Кому?

–Делай, что тебе сказали! – прикрикнул на него Салман и опять ударил его рукояткой.

–Бать! – морщась и хватаясь за голову, выругался Костя.– Бля! Сука! Всю башку мне разобьешь! Че ты докопался?! Скажи ему, чтоб от меня от–бался! – сердито бросил он Норову.

–Я тебя просил от меня от–баться, ты не послушал. И он не послушает,– проговорил Норов.– Пошли.

–Не пойду! – отрезал Костя.

Норов опасался, что тот упрется. Появление перед братвой в унизительном виде пленника ставило под удар его репутацию.

–Жить надоело? – спросил Салман своим еще срывающимся юношеским голосом.

Не оборачиваясь на него, Костя продолжал с вызовом смотреть в глаза Норову.

–Хочешь убить, убей! – процедил он и демонстративно откинулся на спинку кресла.

–Костя, не надо! – взмолилась Оксана.– Сделай, що вони хочут!

–Заткнись! – бросил он ей. – Ну че, давай, стреляй!

–Дядя Паша, можно я ему коленку прострелю? – попросил Салман.

–Только пусть он сначала позвонит.

–Тогда я ей прострелю,– Салман перевел пистолет на Оксану.

Она обмерла.

–Не треба, хлопцы, будь ласка, не треба! – в страхе лепетала она непослушными губами, переводя взгляд с Норова на Дауда.

–Раздевайся! – приказал ей Дауд.

–Що? – растерялась она. – Зачем?

Лицо Дауда оставалось каменным.

–Раздевайся!

–Хлопци, ридни!.. Будь ласка!…– заголосила та, сползая с кресла, готовая встать на колени. – Я ж вагітна… беременная я!… Ребеночка чекаю…

Костя сплюнул на ковер и медленно грузно поднялся.

–Тварь! – с ненавистью проговорил он Норову.– Я тебе после лично яйца отрежу!

–Скажи своим, чтоб встали к стене, руки над головой! – велел ему Норов.

Костя с бессильной яростью смотрел на него и молчал.

–Мордами к стене,– уточнил Норов.

–Хлопцы, встаньте лицем до стены! – крикнул Костя через силу.

–Руки над головой! – напомнил Норов.

–Руки над головой,– повторил Костя.

–Громче!

–Руки над головой!

–Я тоже вниз пойду, а ты здесь будь, – по-русски сказал Дауд Салману.

Тот кивнул.

–Если что – живот ей прострели! – Дауд указал на Оксану, бледную, как мел.

–Не надо! – взмолилалсь она.– Благаю, не треба! Що я вам сделала?!

–Вперед!– велел Норов Косте, подталкивая его дулом пистолета.

–Я тебя достану, урод! – не поворачиваясь, прошипел ему Костя сквозь зубы.

* * *

У входа в бар высокий консьерж подошел к Норову.

–Простите, месье, – вежливо заговорил он.– Насколько я пониманию, вы собираетесь закрыть счет мадам Кузякиной?

–Задолбал, блин, со своим счетом! – выругалась Ляля по-русски.– Боится, что я сбегу!

–Кто-то должен это сделать, – вздохнув, ответил Норов консьержу.

–Мы были бы вам очень признательны, месье. Я сейчас распечатаю счет. Вам принести его в бар?

–Я расплачусь, когда буду уходить.

–Благодарю вас, месье, но… хотелось бы поскорее…

–Кому хотелось бы? Вам или мне?

Консьерж заставил себя улыбнуться.

–Я понял, месье. Хорошо, я буду ждать, месье.

–Козел наглый! – буркнула Ляля, бросая на уходившего консьержа враждебный взгляд.– Сперва аж стелился передо мной, только что в жопу не целовал. А тут прям минуту подождать не хочет! Когда у меня карты накрылись, он наезжать на меня начал! Прикинь! Полицией пугал! Сумку мою не отдает! Надо было самой ее из номера вытащить, а я их попросила… Француз, блин! Лицемер! Эх и че я, дура, с утра не свалила?! Не заплатила бы, и пусть потом ищут! По-честному хотела… Из-за своей порядочности и хаваю теперь полной ложкой!

–Как полагаешь, существует ситуация, в которой русский человек способен признать свою вину? – спросил Норов Анну.

–Нет, а я-то причем?! – возмутилась Ляля. – Я что ль виновата, что у меня карточка заблокирована?!

В баре кроме бармена не было ни души. Они сели в мягкие кресла за низкий стол, Ляля взяла меню и тут же отложила.

–Вот попала я из-за этого козла! Натворил дел и смылся, а я тут отдувайся! Если б не вы, че мне делать?! Паш, я эклерчиков закажу, ладно? Меня че-то на нервной почве так на сладкое тянет, спасу нет! И шампанского бокал. Оно стресс снимает! Ань, выпьешь со мной? Тут эклеры, кстати, – с ума сойти! Малюсенькие такие, и все разные: с шоколадом, с карамелью, с ванилью… Ты попробуй обязательно! Я за завтраком уже две штуки съела. Теперь хоть десертики покушаю, раз такая херня приключилась, а то Вовка вечно меня жучил: «Худей, худей!». А сам жрет, блин, как слон!

Наблюдая за ней, Норов не мог не признать, что держалась она вполне естественно. Конечно, она боялась, это было заметно, но кто бы в ее ситуации не боялся? Несомненно, что-то скрывала, – женщинам вроде нее, всегда есть что скрывать. Но вряд ли она была замешана в убийстве Камарка. Так прикидываться у нее просто не хватило бы ума.

* * *

Костя двигался впереди, с поднятыми руками, Норов – следом, держа его левой рукой за воротник и целя ему в затылок, так, что дуло пистолета упиралось ему в шею. Костя порой инстинктивно вжимал голову в плечи. Процессию замыкал вооруженный Дауд, готовый стрелять при первой же опасности. Медленно они спустились по узкой лестнице в зал; Норов не смотрел под ноги, но ступал осторожно, чтобы не споткнуться. Все его внимание было сосредоточено на Косте и бандитах; он ожидал подвоха; сердце его бешено колотилось.

Бандиты стояли вдоль стены, положив на нее поднятые руки, и исподтишка бросали через плечо настороженные взгляды. При виде того, как их много, у Норова засосало под ложечкой. Любой из них мог сохранить при себе пистолет и начать пальбу; о том, что произойдет тогда, было лучше не думать.

–Я с ними останусь,– тихо сказал Дауд Норову.

Норов хотел ответить: «Хорошо», но во рту пересохло, и он только кивнул. Дауд встал у входа в зал, держа бандитов на мушке. Норов и Костя двинулись дальше, Норов подталкивал Костю стволом в шею. Миновав коридор, они добрались до кабинета Оксаны, забитого дорогой кожаной мебелью с кричащей провинциальной роскошью.

–Звони, чтоб поезд выпустили, – хрипло велел Норов Косте.

–На часы посмотри! – огрызнулся Костя. – Зараз все спят!

–В рот я их …л!

Костя набрал номер, ответили ему не сразу. Норов машинально считал про себя гудки, доносившиеся из трубки. Наконец раздался мужской голос.

–Це я,– сказал Костя. – Не розбудив?

Он разговаривал по-украински, Норов напряженно вслушивался в каждое слово, опасаясь, что Костя даст собеседнику сигнал, и он не уловит, пропустит. Пистолет он держал наготове прямо у Кости под ухом.

–Все вирішили, – говорил Костя. – Випускай їхній склад. Да. Нормально. Вони всі віддадуть. В натуре. Уже звонили.

Отдельные слова от Норова ускользали, но общий смысл он ухватывал. Костя выслушал ответ и повернулся к Норову:

–Завтра утром, катит?

–Сейчас!

–Щас не катит. Никого уже на работе нету.

–Пусть найдут, бл..ь!

Обычно Норов так не ругался; сдавали нервы. Костя тоже выругался.

–Им зараз потрибно,– хмуро проговорил он в трубку.– Москали, бать! Ну, пиднимай своих! Хто там у тебе за це видповидае? Скажи, заплатимо. Так заплатимо, заплатимо! Всим заплатимо!

–Скажи, отдашь бабки сразу, как поезд выпустят, – подсказал Норов.

–Пришлю гроши, як тильки поизд видправится,– повторил Костя.– Отвечаю!

Он положил трубку и посмотрел на Норова.

–Часа через полтора поедете.

Норов, не выпуская из рук пистолета, отправил сообщение полковнику: «Все в порядке. Выезжайте.» Еще одно, такое же, он для верности послал машинисту.

### Глава шестая

-У тебя, что, вообще нет денег? – спросила у Ляли Анна.

Ляля сложила кружком большой и указательный пальцы с длинными наманикюренными ногтями и показала Анне и Норову.

–Ноль! Триста евро с копейками! Как нищебродка последняя! Да если б я знала, что он так поступит, я б вчера в банкомате сняла, сколько можно! Урод! А глядите, что еще он мне на память оставил!

Она сняла очки, один глаз у нее отливал синевой.

–Он тебя ударил?! – ахнула Анна.

–Прям кулаком, как врежет! У меня аж искры из глаз!

Анна возмущенно обернулась на Норова.

–Ну, строго говоря, не так уж сильно он ей и врезал, – пробормотал Норов.– Просто место чувствительное – глаз…

–А ты что, врач что ли? – обиженно вскинулась Ляля.

–Просто немного понимаю в синяках.

–Да я тебе отвечаю, чуть глаз мне не выбил! – горячо воскликнула Ляля.

–Неужели нельзя обойтись без уголовного жаргона? Как он мне надоел! Вся страна на нем изъясняется, от президента до дворника!

–А как еще тебе объяснить, что я правду говорю?! Детьми, что ль, клясться? А если у меня их нету?

–Честного слова, по-твоему, недостаточно?

–Ну, и кто мне поверит?!

–Действительно, кто у нас поверит честному слову? Ладно, оставим. Рассказывай, что случилось.

Подошел бармен с подносом, и Ляля поспешно натянула очки.

–Простите, месье, – обратился к Норову бармен.– Предыдущий счет мадам добавить к вашему?

Норов вопросительно посмотрел на Лялю.

–Да я тут вчера в номер заказывала кое-что,– пояснила Ляля.

–Сделайте общий счет,– подтвердил Норов бармену.

–Главное, вчера все нормально было, – Ляля все еще не могла смириться с вероломством Брыкина. – Везде по карте платила, никаких проблем. И здесь, когда заселялась, у меня ее проверили, все в порядке. А сегодня этот дятел, консьерж, спрашивает: будете продлять? Я: конечно, буду, ты же видишь, я не выезжаю. Достаю карту, ширкаю, а она не срабатывает. Я – тык-пык, сначала ничего не пойму, давай вроде другую – та же история! Я такая: может у вас тут со связью что не так? А он: «Да нет, вроде, со связью все нормально». Ну, я в банкомат, тут прямо в отеле на входе стоит, думаю, наличными сниму, а банкомат мне какую-то херню пишет. Звоню в Москву, в банк, персональному менеджеру, а эта сука мне: ваша карта заблокирована! Ну, ни хера себе! А у меня ж все карты к вовкиным счетам привязаны! Я прям сходу в осадок выпала! Крохобор, блин! Президенту на него напишу! Пусть знает, какие у него депутаты!

–Ну, в конце концов, это его деньги,– рассудительно заметила Анна.

–В каком смысле – его?! – запальчиво возразила Ляля.– А я, по-твоему, ни на что прав не имею, да?! А жила я с ним три года, это просто так?! Че он только со мной не вытворял! Ты думаешь, его ублажать, это радость великая? Я просто при Пашке не хочу рассказывать, что мне выделывать приходилось, чтоб ему угодить! Да если б это в Америке было, с него по суду три шкуры бы содрали! Там, между прочим, суд всегда на стороне женщины, не то, что у нас! Я, короче, ему звоню, такая: «Ты че творишь, блин, совсем что ли?!». А он, подлец, трубку бросает, прям внагляк! Ну обалдеть! И че мне делать? Я такая сижу в прострации, вдруг, телефон! А номер незнакомый, вообще не определяется. Я: «Алле!», а это он, Вовка! Нарочно с чужого номера, звонит, чтобы я его на диктофон не записала. И так злорадно мне: «Ну че, сука, допрыгалась?!». У меня, конечно, все кипит, но я ему, так, по-нормальному, отвечаю: «Вова, блин, прекрати эту херню. Ты че, маленький, что ли? Хва дрочиться-то! Разблокируй мне карту, я вернусь в Россию и мы с тобой все обсудим, как нормальные люди.» А он: «Да я с тобой, сукой конченой, не то что что-то обсуждать, я с тобой с…ь на один гектар не сяду!» Прикинь, да?! Любимой женщине – такое ляпнуть!… Которая с ним три года мучилась!… «Я тя, бл..ь размажу!». И все в таком роде! Ну, я вижу, он невменяемый, взяла да отключила телефон. Че с ним разговаривать, только нервы себе мотать! Этот придурок давай мне по-новой названивать! И все ту же пургу гонит! Тебе в России не жить! Я тебя посажу! Чуркам отдам, они тебя хором отымеют во все отверстия! Короче, мне это надоело, я ему: «Да тебя в твоей Думе и так все имеют во все отверстия! И чурки, и нечурки!». Он аж завизжал! «Сука, бл..ь!». А че, нет, что ли? Депутат, блин! Еще раз десять с тех пор звонил! Вот, глядите! – она показала дисплей. – Я на его звонки уже даже не отвечаю.

–А ты говоришь «Расин»! – с невольной улыбкой заметил Норов Анне.

–Да какой он в жопу русин! – возмущенно фыркнула Ляля.– Нашел русина! Пидарас он е-учий, и больше нет никто!

* * *

Когда Норов медленно вел Костю под дулом пистолета назад в банкетку, бандиты в зале уже стояли вдоль стены на коленях, положив на нее руки, – должно быть, так им велел Дауд. Проходя мимо своей униженной братвы, Костя стиснул зубы и отвернулся, наверное, зрелище было для него непереносимо. Дауд вопросительно глянул на Норова, и тот ответил ему кивком.

В банкетке бледная Оксана, съежившись в кресле, старалась не смотреть на труп на полу. Однако время от времени она все-таки не выдерживала, скашивала на него глаза, и они тут же расширялись от ужаса, а узкие худые плечи вздрагивали. Курносый Санек часто прерывисто вздыхал, будто ему не хватало воздуха; обычно веселый взгляд Петро выражал тоску. Салман со свирепым видом караулил их в кресле с пистолетом. Норову показалось, что происходящее наполняло юного чеченца ощущением гордости, чуть ли не радости.

Когда Норов ввел Костю, Салман поднялся, а рыжий Петро со страхом уставился на вошедших. Костя, избегая смотреть на остальных, вернулся на свое место. При виде его Оксана чуть ободрилась. Норов налил себе в чашку остатки холодного чая из чайника, выпил залпом, но жажды не утолил.

–Вода есть? – спросил он Оксану.

–Там… внизу на кухне, в холодильнике…– пролепетала она.

–Я принесу,– тут же отозвался Салман.

–Найдешь? – спросил Норов.

–Конешна.

Он исчез и через несколько минут вернулся с двумя бутылками холодной минеральной воды. Норов открыл одну и принялся жадно пить, потом, спохватившись, протянул бутылку Салману. Тот чуть улыбнулся и покачал головой.

–Можно мне? – попросила Оксана.

Норов протянул бутылку ей. По глазам Санька и Петро было заметно, что они тоже хотят, но просить не решаются.

–Дауд сказал, уезжать отсюда нада, – негромко проговорил Норову Салман.

–Пока поезд не выпустят, будем ждать, – ответил Норов.

Костя искоса взглянул на него, недобро усмехнулся и покачал головой, будто удивляясь его наглости.

Норов понимал всю опасность их дальнейшего пребывания здесь. Кто-то из братвы внизу мог выкинуть непредвиденный фортель; Костя в телефонном разговоре мог проронить какой-то намек; в ресторан в любую секунду могли нагрянуть менты или вооруженная братва, и тогда шансов на спасение у Норова и чеченцев не оставалось. Ждать пощады от бандитов им не приходилось, в случае с ментами все обстояло не намного лучше. Риск возрастал с каждой минутой, но уезжать, не получив известий о составе, было нельзя.

Мгновения тянулись невыносимо медленно. Не сводя глаз с часов, Норов с трудом заставлял себе оставаться на месте. Пару раз он все же забывался, вскакивал и принимался вышагивать по банкетке из угла в угол, но спохватившись, вновь садился на место и застывал в ожидании. Костя сидел с угрюмым и отсутствующим видом, будто происходящее его не касалось. Задрав короткий рукав черной футболки, он начал ковырять прыщик на мощном плече. Петро беспокойно переводил глаза с него на Норова.

–Мени вийти треба!– вдруг жалобно проговорила Оксана.

–Сиди! – велел Салман.

–Мени в туалет треба! Пожалуйста!

–Нет!

Костя поднял голову и исподлобья враждебно покосился на Салмана.

–Костя, скажи им!.. – взмолилась к нему Оксана.

–Заткнись! – бросил ей Костя.

Оксана тихонько заскулила.

–Тиха! – прикрикнул Салман, и она осеклась.

В этой гнетущей атмосфере прошло с полчаса, затем еще какое-то время. Норов, уже не в силах ждать, отстучал полковнику еще одно сообщение с вопросом, что у них там происходит. На этот раз ответ пришел почти сразу. Он был краток: «Трогаемся».

Норов посмотрел на Салмана.

–Вроде, выезжают…

Салман кивнул, словно и не ожидал другого. Про себя Норов не мог не удивляться его беззаботности. То ли он не сознавал до конца нависшей над ними угрозы, то ли верил, что Дауд и Норов как старшие непременно найдут выход из любого положения.

–Еще принести что-нибудь, дядя Паш? Покушать? Там всего многа!

–Спасибо, не нужно.

Норов, не удержавшись, потрепал парнишку по затылку с черными жесткими волосами. Он был благодарен ему за смелость и веру в него. В эту минуту Салман был ему как младший брат.

Через четверть часа пейджер Норова вновь запищал. Записка от Рындина была столь же лаконичной, как и предыдущая:

–«Едем».

Норов встал, чувствуя, что гора свалилась с плеч.

–Позови сюда Дауда, – сказал он Салману. – Надо посоветоваться. Сможешь подменить его внизу?

–Конешна!– Салман легкой походкой быстро направился к двери.

* * *

–Что произошло в субботу?– спросил Норов.

Ляля воровато оглянулась по сторонам.

–Только я не видела, как он Жерома убивал! – понижая голос до шепота, предупредила она.– Он же меня дома оставил, не взял в Альби! Когда ты ему позвонил и сказал, что Жером цену на шато завысил, он тебе сначала не поверил. Спрашивает меня, как думаешь, мог Жером нас поиметь? Я: «Да нет, вроде, он же человек известный, богатый, маркиз, не шпана из подворотни. Не станет репутацией рисковать»… Нет, ну а че я буду вмешиваться? Его ж не угадаешь, Вовку-то! Он сегодня – так, завтра – по-другому. Сейчас брякнешь что-нибудь, чтоб ему поддакнуть, а после ты же виноватой и останешься!

Она отпила капучино, откусила от последнего эклера, с сожалением посмотрела на оставшуюся половинку, положила ее на блюдце и вздохнула.

–Если честно, Паш, то лучше бы ты ему ничего не говорил! И Жером был бы жив, и я бы тут не куковала!..

–Возможно и лучше, – кивнул Норов и посмотрел на Анну.

Та виновато опустила глаза.

–Потом Вовка выпил рюмку и все же своему компьютерщику позвонил, велел проверить, – продолжила Ляля. – Тот через какое-то время обратно перезванивает, все подтверждает. Мол, да, все так, цена была другая. Ну, Вовка, конечно, сразу взбеленился, давай Жерому названивать! Тот не отвечает. Вовка бесится. «Гад! Сука! Загасился!». Я ему: «Да не заводись раньше времени, может, он просто телефон где-нибудь оставил, или в дороге, не слышит звонка, или еще что-нибудь.». Короче, пытаюсь, его успокоить, а он только хуже злится. Такой: «А вдруг он вообще свалил куда-нибудь?! Где его искать?!». Я: «Да куда он свалит? Он же живет здесь!» Тут Жером, наконец, ответил, и Вовка ему встречу назначил. Я его спрашиваю: «Мне с тобой ехать?». А он: «Само собой!».

Ляля пальцами взяла с блюдца последний кусочек эклера и отправила в рот. На ее здоровый русский аппетит не могли повлиять ни тяжелая жизнь с «е…чим пидарасом» Брыкиным, ни смерть Жерома, ни карантин, ни все обрушившиеся на нее несчастья. Отодвигая от себя пустую тарелку, она рассудительно заметила:

–Нет, эклеры у них однозначно лучше, чем у нас! И вкуснее, и не такие калорийные. Я где только их не пробовала! И в «Кофемании», и у Новикова, и в «Пушкине», все не то! Уж на что я патриотка, все наше люблю, но насчет эклеров нам до них далеко. И фуа-гра у них тоже…

–Не отвлекайся,– прервал Норов ее гастрономические излияния.

–Ну, короче, я стала собираться, а он начал тебе звонить, подмогу просить. Я уже оделась, и вдруг он мне: «Не надо тебе ехать, жди меня здесь!». Я: «А че поменялось-то?». Он: «Пашка подтянется, мы с ним сами с Жеромом перетрем. По-мужски. Нагнем его». Типа, он у нас сосать будет! Я вижу, он уже весь заряженный, мне аж прям не по себе. Я ему такая: «Вов, ты там осторожнее! Все же мы не в Москве. Здесь они по-другому привыкли». А он: «Пусть отвыкают!». Короче, он уехал, а я жду, вся на нервах. Не знаю даже, чем себя занять, то телек включу, то подружкам в Москву позвоню. Предчувствие у меня какое-то было! Даже два бокала вина выпила, чтоб успокоиться. Часа полтора прошло, может, два, гляжу – едет! Ну, я к нему, а на нем лица нет. Прям в истерике. Кричит: «Собираемся! Сваливаем! Срочно!». Я такая: «Что случилось-то? Ты объясни по-русски.» А он, такой: «Жерома грохнули!». Я так и села на жопу: «Как грохнули?!» «Как, как?! Забили до смерти!». Я: «Кто забил? Ты?!». А он как заорет: «Причем тут я?! Ты че, дура совсем?! Лепишь все подряд!» Я, такая: «Если не ты, то кто тогда?» Он: « Откуда я знаю, кто!» А сам носится по дому, как метеор! Места себе не находит, то одно схватит, то другое. Мне: «Собирай чемоданы, дура, мать твою! Что стоишь?! Вылетаем!». Я: «Да куда вылетаем-то?!». Он: «Домой! Валить отсюда надо, пока полиция нас не заграбастала!». Ну и все в таком роде.

Ляля допила капучино, ложкой выгребла остатки молочной пены со дна и облизала ее.

–Он так тебе и не признался в убийстве? – спросила Анна.

–Да на фиг мне его признания? – пожала плечами Ляля.– Я и без них все знаю! Он на Пашку пытался стрелки переводить, прикинь!

–На меня? –поднял брови Норов.

–Ну! Я тоже сперва прибалдела. Мол, Пашка-то тут с какого боку? А он: «А вдруг он его убил, чтоб меня подставить!» Я: «Как это?!» А он: «Ну, допустим, раньше подскочил, завалил его, а теперь с меня собирается бабки трясти. Мол, или плати, или я тебя заложу! Подозрения-то на меня упадут!»

–Какая чушь! – воскликнула Анна сердито.

–Я же говорю, пидарас! – подхватила Ляля.– Привык все на других сваливать, а он всегда ни при чем.

–Это уж слишком! – Анна взглянула на Норова, но он только усмехнулся.

–Ты не поверила, что это я? – обратился он к Ляле.

–Да нет, конечно! – ответила она с готовностью.– Зачем тебе это нужно!

–Я тронут.

–Какой же он негодяй! – негодовала Анна.

–Да не переживай ты так,– улыбнулся Норов.– Возможно, она просто выдумывает.

Ляля едва не выронила ложку от возмущения.

–Я выдумываю? Ты че?! Да я тебе отвечаю! Я правду говорю!

–Правдивость – отличительное качество русского человека,– усмехнулся Норов.

–А что, нет, что ли? – откликнулась Ляля.

* * *

На радостях, что состав вышел, Норов на минуту забыл о трупе, но стоило ему взглянуть на распростертое тело, с расползшимся по рубашке огромным, безобразным пятном потемневшей крови, как его вновь охватило гнетущее чувство опасности. В банкетку вошел Дауд.

–Можно ехать, – сказал ему Норов.

Если Дауд и обрадовался, то ничем этого не показал. Его лицо оставалось жестким и невозмутимым.

–Как будем уходить? – спросил Норов.

Дауд обвел взглядом сидевших в банкетке, что-то прикидывая про себя.

–Уйдем, – коротко ответил он.

–Вы че, в натуре надеетесь, что эта херня с рук сойдет? – презрительно подал голос Костя.– Да вас из-под земли достанут!

Норов понимал, что Костя думает только о мести, и ощущал исходившую от него угрозу, но Дауд даже не посмотрел в его сторону.

–С этим что делать? – спросил Норов, указывая на тело.

–С собой возьмем, по дороге спрячем. Лопата есть? – повернулся Дауд к Оксане.

–Лопата? – та не сразу поняла, о чем спрашивают.– Була. Там, внизу в подсобке.

–Пойдем, покажешь.

–Я боюся,…– пролепетела Оксана и в страхе посмотрела на Костю, но он отвернулся.

–Пойдем! – властно повторил Дауд.

Оксана нерешительно поднялась и, стараясь держаться подальше от Дауда, тронулась к выходу.

–Слышь,– со сдерживаемой злостью заговорил Костя, как только за ними закрылась дверь.– Ты свое получил, че те еще надо? Забирай своих зверей и вали! Я те на полном серьезе говорю: хочешь жить, срочно дергай отсюда! Прямо сейчас, без всяких новых подлянок! Но если ты, бля, опять че-то удумал… конец тебе! Живой я буду или мертвый, с тебя шкуру спустят и на куски, бля, порвут!

* * *

–Почему ты от него сбежала? – спросил Норов.

–Так он меня убить хотел! – воскликнула Ляля.– Что мне еще оставалось?

–За что?

–Ни за что, просто так! Крышу у него сорвало! Мы с ним собирались первым рейсом из Тулузы в Париж лететь, это в шесть утра. Выезжать, значит, нужно самое позднее в три, – нам ведь еще в аэропорту машину сдавать, вещи в багаж, всякое такое. А из Альби он вернулся где-то часов уже в десять, если не позже. Пока виски хлестал и в себя приходил, еще часа полтора прошло. Короче, уже полночь, времени до выезда – кот наплакал, а нам еще собираться! Я наверху чемоданы укладываю, а он все айтишнику своему названивает. И вот вожусь я с этими чемоданами, и вдруг он врывается, дикий, красный, морда набок. «Ты, бл…ь дешевая! Шлюха подзаборная!» И понес, и понес! Я вытаращилась на него, ниче не пойму. Такая, офигевшая: «С ума сошел?!» А он подскакивает ко мне, да как двинет! Я аж упала. Ты вот мне не веришь, а я чуть не вырубилась! Без глаза могла остаться!

Она вновь сняла очки, опять демонстрируя черный глаз.

–Ладно, верю,– махнул рукой Норов.– Только в следующий раз ври меньше.

–Да я вообще никогда не вру!..

–Ударил без всякой причины?! – удивилась Анна.

–Потому что – пидарас! – подтвердила Ляля.

–Как своеобразно действует на русских людей Франция,– заметил Норов Анне.– В России гомосексуалистов бьют. А здесь наши бывшие непримиримые борцы с гомосексуализмом в одночасье становятся пидарасами, да еще принимаются колотить своих прежних подруг.

–Он – долбанутый!– подхватила Ляля, мало что понявшая в его тираде.– Психопат! Кричит: «Тебя убить мало!». Начал вещи в меня всякие швырять, прям что попало! Я быстрей от него в ванную, заперлась там, а он под дверью орет: «Тебе в России не жить, я тебя в порошок сотру!». Я молчу. Он орал, орал, выдохся немного и уже так, спокойнее: «Иди вещи собирай! Нам лететь надо». Я оттуда: «Ага, сейчас! Спохватился! Я выйду, а ты опять драться будешь!». Тут у него телефон зазвонил, он ускакал вниз разговаривать. Ну, я умылась кое-как и опять за чемоданы, думаю, может, правда угомонится.

–Угомонился?

–Ну прям! Измывался надо мной до самого аэропорта! Поговорит с кем-то по телефону, после – сразу наверх, ко мне! Кулаками, правда, уже не бил, больше пугал, но все равно, то ногой пнет, то подзатыльник даст! И по новой: «Тебя ни в один бордель не примут! Я тебя на помойке нашел, на помойку и выкину!» Всю ночь, прикиньте! Я слезы глотаю, молчу, даже сказать ему что-то боюсь! Он же в таком состоянии, ничего не соображает! Жерома убил и меня убьет!

–Как же тебе удалось скрыться? – в голосе Анны прозвучало сочувствие.

–Повезло! В Тулузе, в аэропорту я сдернула! Мы, короче, туда приехали с чемоданами, а он уже пьяный, считай, полторы бутылки виски вылакал. Я еще по дороге в аэропорт страху натерпелась, прикинь, он бухой ночью под двести километров по трассе несется! Я ему: «Давай я за руль сяду!» А он: «Отвали, дура!» Ну, в общем, добрались кое-как, а у меня все мысли об одном: как свалить! Он в уборную пошел, велел мне с чемоданами сидеть, а я сумку хвать и – ноги в руки! Поймала такси и – в Тулузу, а че там – шестнадцать километров от аэропорта! Сразу в «Плазу», мы с ним здесь как-то останавливались, я этот отель знаю. Зарегистрировалась, заперлась в номере, аж телефон на всякий случай отключила, сижу, никак не отдышусь. Неужели получилось, сорвалась от него?! Потом смотрю на часы, вроде, время вылета, ну, думаю, все, отчалил, слава богу! Приободрилась, шампанского из мини-бара выпила, поспала малость, потом прошвырнулась по городу, хотела купить что-нибудь для поднятия настроения, да забыла, что воскресенье, все магазины закрыты. А сегодня – бах! Утром он мне карту закрывает! И что мне делать в чужой стране, без денег? На панель идти? Пидарас! Ну, я вам звонить, а кому еще?

* * *

Дауд и Оксана вернулись в банкетку. Дауд держал в руке моток грубой толстой веревки.

–А где лопата? – спросил его Норов.

–Внизу оставил.

Дауд кинул веревку Петро.

–Свяжи его,– велел он, указывая на Костю.

–На кой хер? – возмутился Костя.

–Давай! – не отвечая ему, поторопил Дауд Петро.

Тот нерешительно приблизился к Косте.

–Повернись, малость, Костян, а то незручно,– опасливо попросил он.

–Значит, не хочешь по-хорошему? – угрожающе бормотал Костя Норову, пока Петро связывал ему за спиной руки.– Ладно. Пеняй на себя…

–Чего расселся? – бросил Дауд Саньку. – Женщину вяжи.

–Меня?! – с ужасом воскликнула Оксана. – Хлопци, да вы шо?!

Санек поднялся, выходя из оцепенения и озираясь.

–А чем вязать-то? – спросил он.

–Погодь, я тебе своей веревки отдам, – отозвался Петро.– Мне столько не надо. Только чем-то отрезать надо.

Он с трудом перепилил веревку столовым ножом и протянул часть Саньку.

–Хлопцы, не надо! прошу не надо! – причитала Оксана, пока Санек заматывал ей сзади тонкие руки грубой веревкой. – Что я вам сделала? Хлопцы, умоляю! На коленях прошу! Костя, скажи им!

Костя хмуро молчал.

–Хлопцы, пожалейте! – взывала Оксана.

По ее красивому нервному лицу текли слезы, смывая тушь и оставляя длинные, неровные следы на щеках.

–Дауд, может ее не надо? – не выдержал Норов. Ему было ее жаль.

Тот мотнул головой.

–Нада. Они с нами поедут.

–И она тоже?

–Оба. Надежней будет.

Оксана в ужасе заголосила.

–Да заткнись же! – рявкнул на нее Костя.

–Готово! – доложил Петро, отступая от Кости.

Дауд проверил крепость узлов.

–Намертво! – заверил Петро.

–Вот сука! – с досадой процедил связанный Костя.

–Костян, я ж не со своий воли! – принялся оправдываться Петро.– Мени що наказали, то я и сделал… А ти б на моем месте як поступил?

–Я на твоем никогда не буду! – грубо огрызнулся Костя.– Барыга! Гнилье! Правильно Рома про тебя говорил: шкура продажная! А я еще ему порвать тебя не давал…

–Костян…

–Хватит болтать! – прервал Дауд.– Спускаемся вниз. Вы вдвоем тащите этого, – он указал на труп.

Петро с опаской покосился на тело Ромы, еще недавно такого грозного.

–Может, пацанов снизу кликнуть? – предложил он.

–Зачем?

–Да я того… жмуров вроде как боюся трохи…

–Ты мертвых не бойся,– спокойно посоветовал Дауд.– Ты живых бойся.

Перспектива перетаскивания трупа не внушала большого энтузиазма и Саньку, но привыкший выполнять распоряжения, он подошел к Роме и, вздохнув, ухватил его за ноги. Петро тоже приблизился, но как-то боком и, отворачиваясь, взялся за руки. Они приподняли Рому с пола.

–Тяжелый, – пожаловался Петро.

–Это потому что мертвый,– сказал Санек.

Кажется, это были первые слова, произнесенные им за весь вечер. Голос у него был низкий, хрипловатый, может быть, от страха.

* * *

–Как он узнал про вас с Жеромом? – спросил Норов.

Ляля уставилась на него сквозь темные очки.

–Ты о чем, Паш?! Я че-то не втыкаюсь…

–О ваших с Жеромом отношениях,– спокойно повторил Норов.

–О моих с Жеромом?! Паш, да ты че?!…

–Как мне осточертели эти содержательные российские диалоги! «Ты че?» – «Ниче. А сам че?». «Nothing will come of nothing».

–Че? – не поняла Ляля.

–Ниче,– ответил Норов.

–Из ничего не выйдет ничего,– перевела Анна.– Это ведь, кажется, Шекспир, да?

–Да не было у меня с Жеромом никаких отношений! – воскликнула Ляля.– При чем тут Шекспир? Это все Вовка придумал! Больной на всю голову! Ты за кого меня принимаешь?! Я ж с ним жила, с Вовкой! Он, хоть и чокнутый, но квартиру мне купил, «порш»! Если я с человеком серьезно завязываюсь, неужели я на сторону бегать стану?! Я че, совсем, что ли, подзаборная? Да я тебе…

–Отвечаю! – подхватил Норов.– Я понял, спасибо. Месье!– позвал он бармена.– Будьте добры, счет.

–Мы что, уже уходим? – забеспокоилась Ляля.

–Уходим мы с Анной, а ты остаешься.

–Почему, Паш?! Че я не так сделала?!

–Мы приехали из другого города не для того, чтобы слушать твое вранье.

–Да я не вру, отвечаю! Тьфу, блин! Клянусь! Или как нужно говорить? Я уж совсем запуталась.

–Лучше расскажи, как было на самом деле,– посоветовала Анна.

–Да я уже все рассказала!

–Тогда тебе нечего опасаться,– заверил Норов.– Брыкин в России быстро перестанет быть пидарасом, вернется в привычное гетеросексуальное русло, поймет, что его подозрения в отношении тебя совершенно неосновательны. Купит тебе еще «ламборгини»; вы будете жить долго и счастливо и умрете в один день.

Он достал банковскую карту и поднес к аппарату, который держал перед ним подошедший бармен. Добавив к счету чаевые, он обменялся с барменом любезностями, и тот вернулся за стойку.

–Ну, что ж, желаю удачи.

Он поднялся и Анна следом. Перепуганная Ляля тоже вскочила.

–Паш, кончай, что ли! – воскликнула она, не зная, как их удержать.– Ань, ну скажи ты ему! Если вы уйдете – мне же конец!

–Не думаю,– отозвался Норов. – Уверен, ты сумеешь выбраться из любой житейской ситуации.

–Как я выберусь? Ребята, ну куда вы?! – захныкала Ляля.– Что я тут одна буду делать? У меня даже денег нет!

–Ничто так не стимулирует фантазию, как отсутствие денег,– заметил Норов.– Продолжай врать все подряд, авось, кто-нибудь поверит.

–Да я не вру! Я…

–Ты была вчера в шале? – прервала ее Анна.

Ляля осеклась. Анна ждала, внимательно глядя на нее.

–В каком шале? – пробормотала Ляля, выигрывая время.

–Пойдем, – сказал Норов Анне.

–Да постойте же! Ну, была, была! И что теперь? Убить меня, да?

И Ляля расплакалась, искренне и горько.

* * *

Нести труп по крутой лестнице было несподручно; Саньку, шедшему впереди, приходилось пятиться, он оглядывался, чтоб не упасть, но все же раз споткнулся и, ухватившись за перила, выпустил ношу. Длинные ноги Ромы стукнулись о ступени, один ботинок слетел. Санек схватил его и принялся опять прилаживать на ногу.

–Не нада,– сурово прервал его Дауд.– Так неси.

Бандиты по-прежнему стояли на коленях вдоль стены с поднятыми руками, по их осевшим толстым тяжелым телам было заметно, что находиться в такой позе им трудно. Салман неслышной походкой прогуливался за их спинами с пистолетом.

–Все нормально! – доложил он.

–Куда теперь нести? – спросил Петро, державший руки Ромы.

–Ложьте пока,– велел Дауд.

Петро и Санек опустили Рому на пол.

–Слушайте меня! – громко произнес Дауд, обращаясь к бандитам.

Братва повернула мрачные лица. Вид убитого Ромы Упокойника, Кости со связанными за спиной руками и его зареванной женщины, тоже связанной, оглушил бандитов. На тупых толстых физиономиях отразилось недоумение и страх. Кто-то прочистил горло.

–Бригадира вашего и эту женщину мы забираем с собой,– заговорил Дауд.– Что мы с ними сделаем, зависит от вас. Если кто-то из вас начнет тут, допустим, воду мутить, или что-то такое, или к мусорам побежит, мы им глотку перережем. Понятно?

По залу прокатился не то сдавленный вздох, не то какое-то движение. Костя стоял неподвижно, низко опустив голову, ни на кого не глядя, ему было стыдно. Норов ожидал, что Костя выкинет что-то дерзкое, велит, например, своим не слушаться Дауда, но тот ничего не сказал.

–Потом мы вернемся с нашими людьми, ваших жен изнасилуем на ваших глазах, детей убьем, чтоб вы видели, а после и вас убьем! – жестко заключил Дауд.– Все меня поняли?

Бандиты подавленно молчали. Лишившись главаря, они утратили способность к сопротивлению. Вид их был уныл и безнадежен.

–Может, я кому-нибудь коленка прострелю? – предложил Салман.– Или два коленка?

Бандиты замерли. Кто-то вдруг зашелся в надсадном кашле,– видимо, не выдержали нервы.

–Не надо! – сказал Норов.

–На какой машине ездишь? – спросил Дауд у Кости.

Тот не ответил.

–На чем его возишь? – повторил Дауд свой вопрос Саньку.

–На «мерсе». На черном. Три шестерки – номер.

–Ключи у тебя?

–Ну.

–Поднимайте этого и пошли.

Петро и Санек вытащили Рому из ресторана на темную притихшую ночную улицу. За ними вышли Костя и Оксана под конвоем Дауда, а следом Норов. Дул ветер и начал накрапывать дождь; его тонкие косые, прерывистые линии поблескивали в неверном синем свете фонарей. Окна в домах вокруг уже погасли, и лишь разноцветная неоновая вывеска ресторана бросала отсвет на мокрый тротуар и крыши автомобилей перед ним. Черный «мерседес» был припаркован у самого крыльца.

–Открой багажник,– велел Дауд.

Вновь выпустив ноги Ромы, Санек полез в карман, достал ключи и щелкнул кнопкой; крышка багажника плавно поднялась. Санек неловко, одной рукой передвинул что-то внутри, выложил на землю пустую канистру, после чего они с Петро не без труда запихали длинного Упокойника. Туда же уложили лопату, которую Дауд прислонил к стене у входа.

Оксана, в одном платье, дрожа от ночного осеннего холода, переступала с ноги на ногу и поскуливала, видимо, сама того не замечая.

–Кто за руль сядет? – спросил Санек.– Я?

Дауд оценивающе посмотрел на него. Санек не произвел на него впечатления.

–Дорогу до Харькова знаешь? – обратился Дауд к Петро.

–Я?! – перепугался Петро.– Нет! Откуда?!

–Поведешь машину.

–Почему я?! Санек-то краще мене тут все знае…

–Делай! – прервал Дауд, и Петро послушно взял у Санька ключи от машины.

Дауд повернулся к Косте.

–Туда садись, – он показал на заднее сиденье.

Костя полез в машину. Оксана собиралась последовать за ним, но Дауд ее остановил.

–Отдельно поедешь,– сказал он.

–А можно я с ним? – жалобно попросила Оксана.– Мне ж страшно одной…

–Нет.

Через открытую дверь ресторана он позвал Салмана и, когда тот показался на крыльце, что-то сказал ему по-чеченски. Салман кивнул, и крепко схватив всхлипывавшую связанную Оксану за волосы, повел к «девятке». Петро сел за руль «мерседеса» и отодвинул сиденье, ростом он был выше Санька. Дауд сел рядом с ним, поставив в ногах мешок с конфискованным у братвы оружием. Норов расположился сзади рядом с Костей. Обе машины тронулись, «мерседес» шел первым.

–На Харьков? – спросил Петро, набирая скорость.

–Сперва нужно будет вашего друга закопать,– напомнил Дауд.– Знаешь место?

–Найдем,– отозвался Петро, вглядываясь в дорогу.– Звернемо куди-нибудь в лисок и зробимо все по-тихому.

Было заметно, что он трусил и очень хотел услужить.

–Как вы оказались в ресторане? – спросил Норов Дауда, когда они выехали на трассу.– Я же сказал вам, на вокзале ждать.

–Ты так сказал, а я сказал: «Вместе будем»,– спокойно отозвался Дауд.

–Хорошо, что по-твоему получилось,– качая головой, усмехнулся Норов.

Дауд тоже усмехнулся.

–А пистолет у тебя откуда? Разве тебя не обыскивали?

–Салмана обыскали, нож забрали. А меня хотели обыскать, я сказал: «Не нада!». Они спросили: ствол есть? Я сказал: «Конечно, есть.» Твой ствол им отдал, а свой себе оставил.

–Козлы, бля, тупые!– хмуро прокомментировал Костя, прислушивавшийся к их разговору.

–Зачем козлы? – снисходительно возразил Дауд.– Просто ты глупый, и люди у тебя глупые.

–Почему это я глупый? – вскинулся Костя.

–Потому что жадный.

–Если б умный был, не сидел бы здесь,– прибавил Норов.

–Еще не вечер! – буркнул Костя.

* * *

–Я влюбилась в Жерома! – всхлипывала Ляля.– Прям с первого взгляда! Увидела его и сразу втрескалась, вот, как дурочка последняя! Что ж теперь, меня убить за это, да?

Признание прозвучало так неожиданно, что Норов и Анна переглянулись, потом оба уставились на нее.

–Да! Вот влюбилась, и все! Хоть стой, хоть падай! И главное, понимала, что не надо мне этого, ну, прям, никак! Ничего хорошего не получится, одни только неприятности! Ведь если так уж, между нами, то сколько Вовка для меня всего сделал! И квартиру мне, и машину, и вот еще – шале! Да тряпок одних – вагон! И все – дорогие! Кто еще мне такое устроит?! Идиотка, блин, законченная! – она сняла очки, промокнула тушь, потекшую с глаз, и помотала головой, словно отгоняя наваждение. – Что на меня нашло?! Сама не понимаю! Просто наши мужики даже когда тебе дарят что-нибудь, так себя ведут… не знаю, как сказать… Типа, он – всегда главный, а ты – нет никто. «Молчи, женщина!» А Жером… он такой красивый, обходительный, мужественный… И такой остроумный! Всегда умел рассмешить. Он вроде и не дарил ничего такого, ну, только так, по мелочи, цветы там, шоколад, а я себя королевой с ним чувствовала. Он никогда меня принизить не старался, наоборот, так себя вел, как будто я – это все, а он – так себе. А ведь он, на минутку, – маркиз!..

–В полный рост,– подтвердил Норов.

–Да дура, дура! – покаянно повторила Ляля.

Искренность Ляли заметно смягчила Анну, ее глаза потеплели.

–Я в рабочем поселке выросла, что я там видела?! – продолжала сетовать Ляля.– Пьянки да драки, воровство да наркота. Какие там маркизы! Гопники, менты, алкаши! Ладно хоть мамка меня с пяти лет в секцию отдала, в легкую атлетику, а то я бы сейчас, как другие девчонки, бухала да трахалась с кем попало!

–Ты бы не стала,– заметила Анна.

–Не знаю! Они ж тоже это делают не от хорошей жизни. Да мы и были-то с Жеромом всего ничего, по пальцам пересчитать!

–В шале?

–Три раза в шале, и еще у нас, ну, там, где мы дом снимали.

–Когда ж вы успели? – спросил Норов.

Ляля смутилась. Не поднимая глаз на Норова и Анну, она вновь промокнула лицо салфеткой.

–Сильно измазалась, да? – спросила она, не отвечая.– Пойду в туалет, умоюсь, да заново накрашусь. Или уж только умыться и не краситься? Какая теперь разница? Мы с Вовкой здесь в последний раз осенью были, документы приехали подписывать, и вдруг его в Москву дернули. Я хотела с ним полететь, да простыла немного, он и говорит: «Что ты будешь больная мотаться? Оставайся тут, выздоравливай, я за пару дней обернусь». Ну, я и осталась, на свою голову! А Жером позвонил, напросился, вроде как проведать… цветы привез…

Она замолчала и прерывисто вздохнула.

–Ну, вот все у нас и получилось, как-то само собой, я даже не поняла… А он вроде, такой весь крутой, а сам нежный-нежный. Ноги мне после целовал в благодарность, прям подошвы, прикиньте! Я обалдела! Мне сроду ноги никто не целовал! А Вовка в Москве, как нарочно, задержался, считай, неделю его не было. Короче, все один к одному!

* * *

Километров сорок обе машины летели по ночной трассе. Мелкий дождь неприметно усиливался, капли ударялись в стекло, разбивались и сползали вниз извилистыми струйками. В салоне «мерседеса» царило молчание. Норову хотелось лишь одного: как можно скорее вырваться из кровавого кошмара, в который он вдруг провалился; избавиться от трупа, расстаться с бандитами, оказаться наконец дома, в России.

–Вот там можно згорнути,– сказал Петро.

–Что? – не понял Норов, встряхиваясь от своих мыслей.

–Говорю, свернуть можно. Дали село буде маленько, а не доижджаючи, лисок. Там ще озерцо е.

–Баран, бля,– сквозь зубы процедил Костя.

–Сворачивай! – велел Дауд.

–Чому баран? – несколько обиженно спросил Петро, но Костя не ответил.

Они свернули с трассы на проселочную дорогу, и темень за окном сразу сгустилась. Не было ни огней встречных машин, ни отсвета фар в мокром асфальте, собственно, и самого асфальта не было; они шли вдоль поля к лесу по узкой колее, засыпанной щебенкой. Петро сбросил скорость и теперь ехал медленно, с осторожностью.

–Уси,– сказал Петро, останавливаясь на повороте.– Якщо дали ихати, то в село, з километр буде, а в лисок потрибно пишки, по стежци. Отут недалечко.

Видимо, от волнения, он говорил больше по-украински, чем по-русски. Норов не все разбирал. Костя криво усмехнулся.

–Видал я, нах, тупорылых, но таких, бать, пробитых!… – пробормотал он и замолчал, не договорив.

–Да че ты на меня наезжаешь, Костян? – огрызнулся Петро.– Че я не так делаю?

–Скоро увидишь! – коротко бросил Костя.

Петро, Норов и Дауд вышли из «мерседеса». Ночь была промозглой, сизой, зловещей. Холодный дождь заставлял ежиться. Перед ними был редкий лес, а по обеим сторонам тянулись черные пустые поля, сливавшиеся с черным небом. Из леса доносилось отрывистое зловещее карканье ворон. Салман тоже вылез из «девятки», Костя и Оксана остались в машинах.

–Что расселся? – обратился Дауд к Косте.

Тот нехотя выбрался.

–Открывай багажник,– велел Дауд Петро.

Тот нажал кнопку, крышка багажника поднялась, Петро отвернулся, чтобы не видеть труп.

–Ключи от машины – сюда. И доставай своего друга.

Петро послушно отдал ключи и, по-прежнему отворачивая лицо в сторону, потащил из багажника уже окоченевшее тело Ромы. Он взял труп подмышки и когда извлек его наружу, длинные ноги Упокойника безвольно упали на землю.

–Я його один не донесу, – проговорил Петро. – Пидсобити кто-нибудь.

–Развяжи его,– сказал Дауд Салману.

Салман ножом разрезал веревки на Костиных руках и тот сразу принялся тереть затекшие кисти. Норов увидел бледное лицо Оксаны, прижатое к стеклу «девятки», будто смазанное подтеками дождя на стекле. Он не разобрал его выражения, но оно показалось ему страдальческим. Впрочем, в сизой темноте все лица, даже тех, кто стоял рядом, тоже были белыми и нечеткими.

–Помоги ему, – велел Дауд Косте.

–Сам помогай! – буркнул Костя.

Дауд коротко ударил его в лицо с правой. Костя отступил, но устоял.

–Бери, – повторил Дауд, указывая на труп.

–Костян, що ти впираешься? – подал голос Петро.– Допоможе. Я ж один його не допру. А так ми быстрее донесемо!

–Баран, – презрительно пробормотал Костя.

Он потрогал языком щеку изнутри, лизнул палец и посмотрел, нет ли крови. Кровь, наверное, была, судя по тому, что он негромко выругался. Затем, ни на кого не глядя, он насупился и подхватил с земли ноги Ромы. По узкой, тропинке, размякшей от дождя, Петро и Костя с телом двинулись к лесу, оступаясь на мокрой земле.

–А мне что делать? – спросил Дауда Салман.

–Здесь жди, ее сторожи. Мы недолго.

Он отдал Салману ключи от «мерседеса» и, держа пистолет в руке, пошел за Костей и Петро. Норов замешкался, доставая лопату.

* * *

–Зачем ты ездила вчера в шале? – напомнил Норов.

–За фотками,– всхлипнула Ляля.

–За каким фотками?

–За нашими с Жеромом. Жером меня сфотографироваться уговорил, ну, голой… понимаешь? – она слегка порозовела.– Я, конечно, не хотела, но он такой приставучий… кого хочешь уговорит!

–Как неосторожно! – не удержалась Анна.

–Да знаю, знаю! Но если б ты видела, как он моей фигурой восхищался… То и дело меня трогал и целовал, и здесь, и здесь! Прям вот каждую секунду!… У меня ж все свое! – не удержавшись, похвалилась она.– Никакой хирургии! Ерунду какую-то на ухо лопотал, я половину не понимала…. Мне кажется, он в меня тоже влюбился… может, даже сильней, чем я в него!..

–Какие «страсти роковые»! – с иронией отозвался Норов.

–Зря ты прикалываешься! Я, между прочим, тоже сперва думала, что он на такое не способен. Да я и про себя не думала, что способна! А оказалось, что и я, и он…

–Ты серьезно думаешь, он тебя любил? – с сомнением спросила Анна.

–Любил! – убежденно ответила Ляля и впервые посмотрела ей в глаза. Всегда ведь чувствуешь, любит тебя человек по-настоящему или просто… пользуется…

В подтеках туши, с одной черной глазницей, выглядела она жалко и немного комично, но Анна оставалась серьезной и сопереживающей.

–Неужели ты не боялась, что эти снимки где-нибудь всплывут? Столько историй с шантажом из-за таких фотографий! О них и в интернете пишут…

–Боялась! Еще как боялась! Я ему говорю: «А вдруг их кто-нибудь увидит? Прикинь, что получится!». А он: «Мы так спрячем, никто никогда не найдет!». А самому, видно, страсть, как хочется меня голую пофоткать. Я такая: «Тогда давай и тебя тоже! Чтоб уж вместе, если что!». Он-то ведь женат, дети у него.

–И он согласился?

–Ага. Говорит: «Ради тебя я согласен!». А ты спрашиваешь: любил или нет! Не любил бы, не рисковал бы так! Да и я тоже…

–Даже не знаю, кто из вас умнее,– заметил Норов.

–Зря ты так, Паш! – с укором возразила Ляля.– Ты, может, просто не любил сильно. Когда любишь человека, охота ради него что-нибудь такое сделать…необычное… Пусть даже опасное! Чтоб он знал, как ты его любишь!… А так, по жизни Жером очень умный был, я таких умных вообще не видела. Просто иногда вел себя так… как мальчишка… Он мог, знаешь… – Она не договорила и опять расплакалась.

Анна, окончательная растроганная ее исповедью, обняла ее, притянула к себе и принялась гладить по спине и плечам. Через некоторое время Ляля немного успокоилась и отстранилась.

– В общем, наделали мы этих снимков на его телефон, – заговорила она, все еще изредка всхлипывая.– А после сбросили на флешку, а из телефона удалили, чтобы никто не нашел. Мы же понимали, чем рискуем, все же не совсем с ума сошли! Меня Вовка вечно пас, за каждым шагом следил, а у Жерома жена – истеричка ревнивая! Он бы с ней давно развелся, если б не ее деньги. Он же на богатой женился, вот и терпел ее скандалешники, боялся, что если уйдет от нее, она все деньги заберет. Но он все равно собирался ее бросить и на мне жениться, только сперва заработать нормально, чтобы нам было на что жить. Мечта у него такая была. Он детей от меня хотел! Прям серьезно!

–А свои у него были? – спросила Анна.

–Были, двое, мальчик и девочка. Он их любил, но они все больше к матери тянулись. А ему от меня хотелось, чтоб на меня были похожи! Прикинь, если б у нас с ним все вышло, я б маркизой стала! Прикольно, да? – Она хотела усмехнуться, но вместо этого губы ее дернулись, она вновь всхлипнула.

Анна погладила ее по плечу.

–Короче, он придумал эту флешку со снимками в шале оставлять, – продолжила Ляля, не глядя на собеседников и прикладывая салфетку к глазам.– В бюро, ну, там такая комнатушка есть, типа кабинетика, представляешь, да? И вот он там ее в ящике стола к верхней крышке скотчем приклеил. Кто ее там искать станет?

–Стоило фотографироваться, чтобы так прятать! – заметил Норов.

–Конечно, стоило! – с жаром возразила Ляля.– Мы, когда приезжали, всегда их смотрели. Даже мне страх как нравилось! А уж про Жерома и говорить нечего, у него даже глаза темнели! Я, между прочим, больше всего тащилась даже не от самих снимков, а от того, как он на них реагировал. Знаешь, как он заводился! У него аж жилка на виске пульсировала. А уж когда я чулки надевала, он вообще подрывался. Набрасывался на меня как сумасшедший!.. Да я сама от него с ума сходила!

–И ты решила эти снимки забрать из шале?

–Ну конечно! Неужели их там оставлять? А прикинь, если их полиция найдет?!

–Машину напрокат брала?

–Ага. Прямо здесь в Тулузе. Я на сутки взяла, самую дешевую, чтоб внимания не привлекать. Приезжаю в шале, вроде, все спокойно. Захожу в дом, нахожу флешку, и вдруг – раз! Слышу, кто-то крадется снаружи! Я обмерла! Прокралась к выходу, выскочила и – деру! Еле ноги унесла. Такого страху натерпелась!

–Трюк со светом был ловким,– одобрительно заметил Норов.

–Какой трюк? – не поняла Ляля.

–Ну, когда ты свет в бюро зажгла, чтобы отвлечь внимание от входа.

Она уставилась на него, вытаращив глаза, один из которых был подбитым.

–А ты откуда знаешь? Это ты, что ли там был?! Ты? Зачем, Паш?

–Неважно,– отмахнулся Норов.– Но странная все же вещь: стоит ввязаться в какое-нибудь рискованное предприятие, причем, в любом уголке мира – и обязательно наткнешься, на русских! В чужое шале во Франции ночью полезешь – они и там сидят!

* * *

Лесок был редкий, заросший мелким кустарником. Тяжелое чернильное небо без звезд висело низко, совсем не пропуская света; землю под ногами было не различить. Дождь лил монотонно и часто. Они шли без тропинки, наугад, продираясь сквозь злые колючки. В кроссовках и ботинках у всех хлюпало, джинсы были в грязи по колено. Кроме их чавкающих шагов, вокруг не слышалось ни шорохов, ни обычных лесных звуков, – то ли их заглушал дождь, то ли все живое затихло. Лишь иногда густой саван мокрой тишины прорывало острое карканье ворон.

Выйдя на опушку, окруженную во всех сторон деревьями, они остановились.

–Можна тут, – сказал Петро, озираясь.

Норову казалось, что лучше было бы поискать место поукромнее, но тащиться дальше под дождем уже не было сил. Хотелось все закончить скорее.

–Можно,– согласился он.

Петро и Костя с облегчением отпустили тело, оно с чавканьем шлепнулось в грязь. Норов протянул Петро лопату, и тот без слов принялся копать. Раскисшая земля поначалу поддавалась легко, ее мелкие мягкие комья и брызги грязи разлетались в стороны, попадая иногда и в стоявших вокруг, и на труп Ромы, и на самого Петро.

Минут через тридцать Петро попросил разрешения передохнуть. Он воткнул лопату в землю, нашарил в кармане сигареты, выбрал из пачки ту, что посуше, почиркал зажигалкой и закурил. Норов отступил от табачного дыма, доносимого до него легким ветерком.

–Весь извозюкался, як боров! – посетовал Петро, оглядывая свои перемазанные грязью спортивные штаны.– Як тепер в машину сядешь? Все сидиння замараешь. Хоч без штанив обратно ехай!..

Кажется, он пытался рассмешить своих стражей. Прежде он заискивал перед Костей и Ромой, теперь таким же образом держался с Даудом и Норовым.

–Да ты и не сядешь,– насмешливо отозвался Костя.

–Чому не сяду?

–Ты че, не догоняешь? Совсем ишак! Думаешь, они нас живыми отсюда выпустят?

Петро замер, с поднятой рукой, не донеся сигарету до рта.

–Хлопци!… – оторопело забормотал он, переводя в темноте испуганный взгляд с Норова на Дауда.– Хлопцы, ви що, в натури нас вбити хочете?

От страха глаза его увлажнились и заблестели.

–Что ты слушаешь этого кровососа! – вспылил Норов.– Он всех по себе меряет! Кто эту кашу заварил, мы что ли? Он кинуть нас хотел, еще раз нажиться! Бабок ему мало было! Хуже любого барыги! Если б не его жадность, и мы бы сейчас ехали себе спокойно, и этот придурок длинный был бы жив!

Он бросил взгляд на грязный труп Упокойника, стывший на голой земле под дождем. Белое лицо Ромы смотрело вверх мертвыми невидящими глазами, которые никто не догадался закрыть; нижняя челюсть отвалилась и в открытый рот затекала дождевая вода.

–Хлопци, – лепетал Петро.– Я ж все роблю, що ви говорите… Павло, братка! У мене ж симья, ти ж знаешь … Диточек двое… Молодшому синочку – четыре годика…

–Ты еще пососи у них! – презрительно посоветовал Костя.

Он сплюнул в сторону Норова, шагнул в неглубокую яму, уже вырытую Петро и выхватил у него из рук лопату.

–Дай сюда, урод!

И он сам принялся копать с каким-то ожесточением. Петро, потерянно стоявший рядом, мешал его широким движениям.

–Свали отсюда, лошина! – пихнул его Костя.– Не путайся под ногами.

Петро выбрался наружу; он все еще был обескуражен.

–Хлопцы…

–Да закрой же пасть, не скули! – рявкнул на него Костя, и Петро осекся.

Некоторое время Костя яростно копал, выбрасывая землю наружу.

–Глянь, хватит? – сердито обратился он к Дауду, вытирая рукавом лоб, мокрый от дождя и пота.

Дауд, опустив пистолет, подошел поближе. Длиной яма была уже в человеческий рост, и сантиметров сорок в ширину, но все еще оставалась мелкой, – ее края приходились Косте чуть выше щиколотки.

–Еще нада, – строго проговорил Дауд.

И в эту секунду Костя с размаху рубанул его острым краем лопаты, целя в висок. Дауд успел вскинуть руку, прикрывая голову; удар пришелся по предплечью. Дауд пошатнулся, глухо вскрикнул и выронил пистолет. Пистолет шлепнулся куда-то в яму, Костя быстро наклонился за ним.

–Стой! – Норов прыгнул вперед и выстрелил.

Вспышка пламени разорвала темноту.

* * *

–Брыкин узнал про ваши фотографии? – сочувственно спросила Анна.

–Ты че, Ань?! Да он про них ни сном, ни духом! Иначе он бы меня сразу прибил! Насчет того, что между нами с Жеромом вышло, у него одни подозрения, а доказательств никаких нету. Он на меня из-за другого взъелся. Ему этот его айтишник долбанный нашу с Жеромом переписку откопал! Вовка же ему задание дал к Жерому в компьютер залезть и бабки большие за это пообещал, вот тот и старался. Полно всякого вытащил, документы там разные, контракты… Ну и пару наших писем, не знаю уж, из Жерома компьютера или с моего? Я бы этого айтишника своими руками придушила, вот прям клянусь! Урод, в жопе ноги! Пидарас самый натуральный! И как он только до них добрался? Лично я их всегда стирала! И свои письма, и Жерома, да и Жером тоже очень острожный… А прислал он их Вовке ночью, когда я вещи собирала, да еще перевел, гад, через гугл. Ну, тот, конечно, взбеленился, ну и пошло-поехало!.. А я, главное, и так вся в растрепанных чувствах из-за Жерома, а тут еще Вовка с кулаками…

–Это были личные письма? – спросила Анна.

–Ну, не совсем. В них про наши отношения напрямую не говорится… Намеки только одни…

–Что же тогда там было такого крамольного?

Ляля смутилась.

–Да так, ерунда всякая, – неопределенно ответила она.– В основном, все – про шале. Цены, условия, всякое такое…

–Но почему же Брыкин разозлился? – продолжала недоумевать Анна.

–Да потому что – психопат!– ответила Ляля сердито.

В отличие от нее, Норову это объяснение не показалось достаточным.

* * *

Пелена дождя приглушила выстрел; он прозвучал без раската, сильным тупым хлопком, но вороны тут же отозвались пронзительным криком и хлопаньем крыльев. Костя упал на четвереньки и не вставая, начал тяжело поворачиваться в сторону Норова. Норову показалось, что в его руке пистолет, и он выстрелил еще раз, почти в упор. Костя неловко повалился на землю и застыл.

Он лежал неподвижно, молча, ничком, чуть на боку, подогнув не помещавшиеся ноги, придавив телом одну руку и все еще цепляясь другой за край. Оглушенный происшедшим, Норов, бросив пистолет, торопливо присел на корточки у края ямы, там, где находилась голова Кости, и склонился над ним, пытаясь разглядеть в темноте, жив ли тот, и боясь до него дотронуться.

И вдруг Костя медленно с трудом приподнял голову и посмотрел прямо в лицо Норову. Его глаза сверкали в темноте неестественным, черным антрацитовым блеском. Расширенные, они казались огромными; в них было что-то неистовое, страшное. Перемазанное грязью лицо Кости бледным пятном расплывалось у ног Норова, он не видел его выражения, все закрыли для него эти дикие обжигающие глаза, от которых он не мог оторваться, будто завороженный.

В следующую секунду черный ствол пистолета коснулся костиной головы. Раздался выстрел, Норов не успел ни отвернуться, ни зажмуриться. В короткой вспышке он увидел, как пуля, входя, дробила череп Кости. Тот ткнулся лицом в землю, и его большая толстая нога в мокрых прилипших спортивных штанах конвульсивно дернулась.

Дауд, подобравший оружие Норова, стрелял в Костю с левой руки, встав на одно колено рядом с Норовым. Норов вдруг ощутил приступ неудержимой рвоты и, чтобы его не стошнило на труп или на Дауда, зажимая рот рукой, метнулся в сторону.

* * *

–Ты хочешь, чтобы мы взяли тебя к себе? – озабоченно спросил Норов. Перспектива не представлялась ему заманчивой.

–Да мне хоть куда! Мне главное – в Россию вернуться.

Ляля, сама того не зная, коснулась больной для Норова и Анны темы. Оба помрачнели.

–Боюсь, это сделать непросто,– сдержанно проговорила Анна.– С сегодняшнего дня с Россией нет сообщения.

–Как нет?! – переполошилась Ляля.– А что же мне делать?!

Чтобы ни происходило в мире, Лялю прежде всего интересовала ее собственная персона.

–Не знаю. Утром я несколько раз пыталась связаться с нашим консульством, но телефон все время занят, вероятно, много звонков. На своем сайте они обещают в ближайшее время подготовить вывозной рейс и разместить информацию о нем для тех, кто находится сейчас во Франции, как мы.

–Может, прямо рвануть туда, в Париж, в консульство? Выяснить все на месте.

–Хорошая идея,– одобрил Норов.– Рвани. Можно прямо сейчас.

–Как же я рвану? Самолеты не летают, машины у меня нет!

–Я и сам удивился твоему предложению, но потом подумал, что такой спортсменке, как ты, это нипочем.

–Опять прикалываешься? Сперва этот пидарас меня чуть не убил, теперь ты издеваешься! Денег у меня нет, жить негде! Нормально я попала!

Последнюю фразу она выговорила с обидой; ей было себя очень жалко.

Согласись, в этом нет нашей вины,– пожал плечами Норов.

Анна посмотрела на него укоризненно, явно не одобряя его черствости. Он успокаивающе улыбнулся ей.

–Сделаем так,– сказал он Ляле.– Я закрываю твой счет в отеле, плачу за машину…

–За машину не надо,– перебила Ляля.– Я еще вчера ее сдала.

–Мне повезло. В общем, я рассчитываюсь по всем твоим счетам, даю тебе… ну, скажем… две тысячи евро, и мы расстаемся друзьями. Идет?

–И все?!

В голосе Ляли прозвучало такое неподдельное возмущение, что Норов невольно рассмеялся.

–Пардон,– сказал он.– Я не могу на тебе жениться, думаю, Анна этого не поймет.

–Да причем тут жениться?! Я же…

–Постой,– прервал он.– Мне как-то неловко напоминать тебе, что еще четыре дня назад мы тебя не знали, и за короткий период, истекший с нашего знакомства, мы не стали близкими друзьями. Про нас ты вспомнила, потому что тебе понадобились деньги и помощь. Что ж, я готов оказать тебе безвозмездную материальную помощь, но если этого недостаточно, тебе, наверное, следует обратиться к кому-то другому. Уверен, в твоем окружении немало людей, готовых немедленно откликнуться на любую твою просьбу…

–Да нету у меня никого! – жалобно перебила Ляля.– Что ты надо мной ехидничаешь?! Я вообще не знаю, как домой возвращаться буду, мне ж там – кранты! У Вовки связи на всех уровнях: и в криминале, и у ментов! Меня пристрелят, закопают и не найдут! Прям в аэропорту поймают какие-нибудь уголовники, запихают в машину, и – труба!

–Ты хочешь, чтобы мы тебя удочерили?

Ляля перевела заплаканные глаза на Анну.

–Анечка! Ну, скажи ему! Ну, что он со мной, как с врагом народа разговаривает!

Анна вздохнула.

–Скажи прямо, что ты от нас хочешь?

–Я не прошу много. Ты собираешься возвращаться в Россию?

Анна, прежде чем ответить, посмотрела на Норова.

–Собирается,– подтвердил за нее Норов.

–Ну так давай вместе полетим! Вдвоем-то легче!

–Ты имеешь в виду, выбраться отсюда?

–И выбраться, и в Москву прилететь! Если я с тобой буду, меня не тронут.

–Ты полагаешь, уголовники, которые приедут за тобой, испугаются меня и убегут? – улыбнулась Анна.

–Зачем?! Пусть Паша скажет своим пацанам, чтоб нас в аэропорту встретили! Тебя же в любом случае кто-то будет встречать, правильно? Пусть меня хоть до Москвы довезут и на первое время спрячут где-нибудь, а после уж я сама что-нибудь придумаю. В крайнем случае, в Питер махну, у меня там подруга, у нее отсижусь. А там, глядишь, с Вовкой помирюсь.

–У Павла нет пацанов,– сказала Анна строго.

–Ань, да брось ты! Ну че от меня-то скрываться? Мне Вовка все равно про него уже сказал.

–Что же он сказал? – спросил Норов.

–Ну, что ты – быстрей всего, в розыске,– она чуть смутилась.– Паш, ты только не думай, я ничего против не имею! Я, наоборот, только уважаю… У меня у самой брат двоюродный сидел!

–Чушь какая! – возмутилась Анна.

–Почему чушь-то? – возразила Ляля.– Пашку же сразу видно!

–Что видно?! – Анна начинала сердиться.

–Ну… что он такой… авторитетный…– неуверенно ответила Ляля.

–Я не тот, кем кажусь,– усмехнулся Норов.

–Паш, ну ты че, опять?! – Ляля была в отчаянии.– Ань, ну че мне делать?!..

С минуту Анна колебалась, переводя взгляд с нее на Норова.

–Можно тебя на минуту? – обратилась она к Норову.

* * *

Приступ тошноты был внезапным и конвульсивным. Норов с полудня ничего не ел, желудок был пуст, но его долго не отпускало; согнувшись и ухватившись за голый мокрый куст, он хрипел, давился напрасным кашлем и отплевывался. Сквозь издаваемые им звуки до него доносились причитания Петро:

–Хлопцы не убивайте! Не убивайте, хлопцы!

Повернув голову, он увидел Петро, упавшего на колени в грязь перед Даудом. Норов вновь содрогнулся, то ли от тошноты, то ли от стыда за Петро.

–Видпустите, хлопцы!…У мене ж дити… Що хочети вам зроблю!..

Вид большого перепуганного мужчины, стоявшего на коленях, был непереносим; его дрожащий от страха голос бил по нервам.

–Да заткнись же! – крикнул ему Норов сквозь кашель.– Замолчи, черт! Никто тебя не убьет!…

И, борясь с очередным позывом, он вновь согнулся над кустом.

–Копай дальше! – приказал Дауд украинцу.

В его голосе и позе была жестокая непреклонность. Петро нерешительно поднялся с колен и, озираясь на бессильно чертыхавшегося Норова, в котором видел свою единственную защиту, опасливо приблизился к яме.

–А де ж лопата? – спросил он.– Вон тут булла…

Тошнота, наконец, отпустила Норова. Он выпрямился и, подставив лицо дождю, поймал ртом несколько капель и проглотил, чтобы смыть отвратительный вкус желчи. Потом умыл дождем лицо и тоже шагнул к яме. Скрюченное тело Кости занимало собой все пространство еще недорытой могилы.

–Лопата, наверное, осталась под ним,– предположил Норов.– В любом случае, его надо вытащить.

Петро ухватив Костю за ноги, потащил из ямы. Черная футболка высоко задралась, из нее вывалился толстый белый живот. Костя шел с трудом; Норов взял его за одну ногу, Петро за другую и вдвоем они все-таки вытащили его наружу через скользкий край ямы. Лопата и пистолет лежали внизу. Норов подобрал оружие, гадая про себя, успел ли его схватить Костя или это лишь померещилось Норову в темноте и возбуждении. Петро взял лопату и принялся рыть. Он держался к Дауду спиной, стараясь на него не оглядываться, и, видимо, от страха, чуть горбился.

Теперь он копал не так энергично, и дело продвигалось медленно. Норов догадался, что Петро боится, что они его тоже убьют, и нарочно оттягивает завершение работы.

–Мы не тронем тебя,– ободряюще сказал он Петро.– Отпустим, как только доберемся до Харькова.

–До России,– поправил Дауд.– Здесь – нет.

–В натуре, хлопцы?

–Даю тебе слово,– подтвердил Норов.

Петро несколько успокоился и принялся копать живее.

–Вы зрозумиети, хлопцы, я ж не знав ничого! – оправдываясь, понес он в перерывах между движениями, обращаясь к Норову.– В натуре, як краще хотив! Щоб всем було лучше! Я вам детьми клянусь! Костя мени ничого не говорив… Вин же мене обдурив…

Он остановился перевести дыхание и ожидая реакции Норова.

–Тебя никто не винит,– проговорил Норов.

Но это была неправда. Про себя он винил и Петро, и Сережу, и даже Костю с Ромой, чьи безжизненные тела валялись под дождем, как пластиковые мешки с мусором, за то, что они втянули их с Даудом в этот кровавый кошмар, из которого уже было не вырваться.

* * *

–Только не говори, что тебе ее жалко,– предостерег Норов, когда они с Анной отошли к концу бара.

–Мне ее жалко! – призналась Анна.

–Какие метаморфозы! Позволь узнать, что же послужило причиной подобной перемены в твоем настроении?

–Она так глупо, так безрассудно влюбилась!

–Кто влюбился, Ляля? Посмотри внимательнее на это бездумное создание, готовое ради собственного благополучия лгать, притворяться, предавать, а, может быть, и на что-то похуже. В разгар страданий и рыданий оно с аппетитом слопало пару пирожных и с удовольствием съест еще, если ей позволят. Уверяю тебя, в голодной уличной кошке больше способности к самопожертвованию, чем в этом самодовольном животном.

–Тише, она услышит!

–Пусть слышит, с нее все равно как с гуся вода. К тому же, полагаю, это не самая обидная характеристика из тех, которыми ее награждали знакомые ей мужчины. Еще недавно ты пыталась убедить меня, что помогать ей глупо, чуть ли не безнравственно, и, знаешь, пожалуй, была в этом права. Тем не менее, я тоже за то, чтобы ей помочь, просто у каждого доброго деяния должны быть свои разумные пределы…

Анна взяла его руку в свою.

–Ты когда-нибудь влюблялся? – тихо спросила она, глядя ему в лицо своими круглыми глазами.

–Ты еще спрашиваешь? – возмутился Норов.– Вот бессовестная!

Анна крепче сжала его руку.

–Я имею в виду, ты влюблялся с первого взгляда? Хоть раз в жизни?

–Чего не было, того не было, извини. Я вообще не верю в любовь с первого взгляда, это поэтическая выдумка. И, кстати, знаменитое стихотворение Пушкина «Я помню чудное мгновенье…» еще в школе внушало мне неловкость своей вымученной тяжеловесностью…

–А вот я влюблялась!

–Когда же ты успела? Когда мы встретились с тобой, ты уверяла, что личное жизнь для тебя – не главное.

–Да, я так говорила, – подтвердила Анна, краснея.– Но получилось иначе…

–Ты уверена, что употребляешь это слово в его настоящем значении? – с легкой иронией поинтересовался Норов.– Ты теряла голову, беспричинно плакала, бледнела, вспыхивала, немела в присутствии объекта своей страсти, тебя бросало в жар, ты совершала глупые поступки…

–Я и сейчас их совершаю, – прервала Анна, краснея еще больше.– Взяла вот и прилетела!..

Улыбка сползла с лица Норова.

–Так ты влюбилась с первого взгляда… в меня? – медленно и серьезно проговорил он.– В меня?! Правда?

–В кого же еще!

–Так…– Норов и потер лоб.– Понятно…

Широкими шагами он пересек бар и подошел к Ляле.

–Поехали!– сказал он.

Его решительный вид ее слегка испугал.

–Куда? – спросила она с тревогой.

–Пока к нам, потом посмотрим.

–Вы меня не бросаете? – недоверчиво переспросила она.

–Я бы бросил. Но у Ани сегодня приступ сентиментальности.

Ляля вскочила.

–Анька! – радостно закричала она так громко, что бармен посмотрел в ее сторону.– Ты моя спасительница!

И она кинулась на шею к Анне, душа ее в своих объятиях.

* * *

–Уф! – проговорил Петро, втыкая лопату. – Втомився! Можна хоть покурити?

–Можно, – разрешил Норов.

–Копай! – одновременно приказал Дауд.

От его окрика Петро втянул голову в плечи и перевел напряженный взгляд с одного на другого, не зная, как поступить.

–Можно,– подтвердил Норов. Дауд на сей раз промолчал.

Петро благодарно кивнул, разогнулся, посмотрел в черное, беспросветное небо и прерывисто, как-то взахлеб вздохнул. На сей раз он еще дольше искал сигарету и еще дольше ее раскуривал. Дауд следил за ним молча, жестким взглядом, как охотник за жертвой. Левой рукой с пистолетом он придерживал правую, перебитую, и временами морщился, видимо, от боли.

–Что у тебя с рукой? – спросил его Норов.

–Нормально все,– ответил Дауд.

–Больно?

–Нет.

–Дай посмотрю.

–Не нада. Потом.

–Я в этом немного разбираюсь.

–Нада сперва тут закончить.

Не дожидаясь, пока Петро докурит, Норов прыгнул в яму, чтобы продолжить. На дне ее набралось уже достаточно дождевой воды, почти по щиколотку, и хотя ноги Норова и без того были мокрыми, они заново ощутили ее противный всепроникающий холод. Он взял лопату и принялся копать. Каждый раз, когда он надавливал ногой на ребро лопаты, вода из кроссовок, хлюпая, выплескивалась наружу; но стоило ему опустить ногу, она тут же вновь набиралась. Норов рыл с остервенением, как еще недавно это делал Костя; втыкал острие в разбухшую вязкую землю, нажимал ногой, зачерпывал и швырял наружу.

–А насчет отдыха в Криму, який я другу твоему обещал, ну, полковнику этому, скажи, хай не переживае,– вновь завел Петро.– Я все зроблю в лучшем виде. Нехай тильки приедет.

Норов не слушал его. Все, что говорил Петро, было глупо и ненужно. Важным было лишь то, что они убили двух человек, и теперь Норов ночью, в чужом лесу, под дождем роет им могилу. Он был уже весь в поту, но продолжал копать. Вскоре он выбился из сил и Петро сменил его. Яма углублялась.

–Може, хватит? – спросил Петро, останавливаясь. Края могилы закрывали ему икры.

–Еще нада,– ответил Дауд.

–Да куда ж глубже?

–Давай я,– сказал Норов, забирая у него лопату.

–Мы у моих родичей остановимся вси разом,– продолжал Петро, пытаясь поймать взгляд Норова. – У них там дом, вони его туристам здают. Вони з нас грошей не визьмут. Я заране подзвоню, щоб все приготовили…

Его оборвал внезапный выстрел. Норов вздрогнул. В следующую секунду он услышал чавкающий шлепок грузного тела в жидкую грязь.

–Черт! – крикнул Норов Дауду, с яростью втыкая лопату в землю.– Зачем ты это сделал?!

Дауд не ответил.

–Я же обещал ему!…

–Так нада! – проговорил Дауд. – Его нельзя оставлять было.

И, наклонившись над телом, он выстрелил еще раз, в голову. Норов в бессильном отчаянии вскрикнул и выругался. Сейчас он желал только того, чтобы следующий выстрел был в него, чтобы вся эта кровавая жуть наконец оборвалась, прекратилась.

* * *

Норов расплатился с консьержем, щедро оставив на чай. Радуясь, что проблема с непредсказуемой русской клиенткой благополучно разрешилась, консьерж по просьбе Норова отметил на карте города адреса ближайшей аптеки и супермаркета, обвел оба места кружком и еще и позвонил туда, дабы убедиться, что они сегодня работают.

Норов забрал сумку Ляли и они вышли на улицу.

–Там у тебя часом не золотые слитки? – поинтересовался он, перекидывая сумку через плечо.

–Сама удивляюсь, че она такая тяжелая,– пожала плечами Ляля.– Вроде, ниче лишнего, косметика, тряпки, – все самое необходимое. Собиралась-то я в спешке, покидала, че попало!

–Здания из розового камня! – восхищенно проговорила Анна, озираясь.– Как их тут много! Теперь понимаю, почему в путеводителях город называют розовым!

–Да какой он розовый, он черный! – сварливо отозвалась Ляля.

–Почему черный?

–Из-за чурок! Тут же одни чурки! Арабы, да негры!

–Никто не переживает за чистоту Европы больше нас, русских,– заметил Норов.

–Потому что едешь сюда, думаешь, тут все культурно, не то, что у нас! А тут повсюду – чурканы!

–Нигде нет пристанища взыскательному русскому духу, – хмыкнул Норов.

–«Там лучше, где нас нет»,– отозвалась Анна.

–Причем, лучше, в первую очередь, тем, кто там без нас обитает,– прибавил Норов.

–Ой, а я знаю эту церковь! – воскликнула Ляля, указывая на красивый собор впереди. – Мы там с Вовкой на экскурсии были!

–Фома Аквинский здесь похоронен? – спросила Анна, рассматривая изящный орнамент розовых каменных стен.

–Нет, в другом соборе, ответил Норов.– Но этот древнее и очень знаменит.

–Давайте зайдем! – предложила Ляля.– Свечки поставим, чтоб нам поскорее отсюда выбраться!

Норов с Анной переглянулись, не без удивления. Ляля истолковала их сомнение по-своему.

–Или вы думаете, что в ихних церквях бесполезно ставить? Я вообще-то у батюшки спрашивала, он сказал, что можно. И молиться можно, и свечки ставить, только причащаться нельзя.

–Ты часто бываешь в церкви? – полюбопытствовал Норов.

–Ну, не так чтобы часто. Но по праздникам хожу. Я ж православная!

–Брыкин тоже?

–Вовка вообще на этой теме подорванный! Он прям верующий-переверующий! И на Афон два раза в год летает, и в Иерусалим, а уж в России, считай, все монастыри объездил. Он и настоятелей многих знает, и старцев, и митрополитов. В Думе они, между прочим, все такие, им же там положено! Под Звенигородом монастырь мужской есть Спасо-Преображенский, слыхали? Вовка очень ему помогает, ремонт такой шикарный заделал, гостиницу построил для паломников, прям, пять звезд! Обязательно туда съездите – классно! Там и святой источник, и чудотворная икона…

–Он на свои деньги все это делает? – недоверчиво спросила Анна.

–А на чьи же! Ну, то есть, он не прям свои личные вкладывает, но все равно как бы свои. К нему же всю дорогу люди разные обращаются, то одно им нужно, то другое… Уголовное дело, допустим, замять или бизнес продвинуть, – он же влиятельный. А за все платить надо, без денег же ниче не бывает. Ему все несут, а он с кого-то, допустим, не берет, говорит, лучше в монастырь пожертвуйте, столько-то и столько-то. Мэра одного вот недавно накрыли, из маленького городка, я уж забыла название, он со школьницей жил, с малолеткой. Ему срок большой шел, а Вовка его отмазал. Тот на радостях че хочешь готов был сделать! Вовка с него только миллион долларов взял и то – людям, которые дело закрывали. Ну и себе еще миллион, а пятьсот тысяч велел на монастырь перевести.

–Великодушно с его стороны,– заметил Норов.

–Ага! Он когда в этот монастырь приезжает, его настоятель со всей братией прям на улице встречают с иконами. Выстроятся в два ряда и ждут, как митрополита.

–Он и посты соблюдает? – поинтересовалась Анна.

–А как же! Не строго, конечно,– строго у него из-за работы не выходит. У нас же все дела в ресторанах решаются, сама знаешь. С одним пообедал, с другим поужинал, с третьим в баню сходил… Но он старается постное меню заказывать.

–Ты тоже постишься?

–Я? У меня – как получится. Священники же говорят: пост по силам. Я мясо в пост редко кушаю, я вообще больше рыбу люблю. Вкусненького, правда, че-нибудь в течение дня обязательно скушаю, грешна, признаюсь. Но перед причастием я прям ни-ни! Ни тортиков, ни конфет, это строго! Даже молока не пью!

–Молодец,– похвалил Норов.

–Да уж! – отозвалась Ляля с гордостью.– Терплю изо всех сил.

–Ты исповедуешься? – спросила Анна.

–Само собой!

–Тебя допускают до причастия без проблем? Я имею в виду, священники не задают вопросов о личной жизни?

–Ты о том, что мы с Вовкой вне брака живем? – догадалась Ляля.– Спрашивают, конечно! Раньше я по глупости все на исповеди выкладывала, как дурочка буквально! Меня пару раз не допускали. Помню, так расстраивалась, прям плакала! Обидно же! Готовишься-готовишься, все эти каноны читаешь, ни слова в них не понятно, и на тебе! Иди гуляй. Но это давно было. А теперь я поумнела, на индивидуальную исповедь не хожу, только на общую. На Пасху, там, на Рождество, в Чистый четверг, ну и на другие праздники, когда народу много, всех скопом исповедуют. А чего частить-то? Мария Магдалина вообще только раз в жизни причащалась, и то в рай попала! Все эти посты, между прочим, не главное. Главное – чтобы вера в душе была. А на общей исповеди – милое дело! Батюшка выйдет, текст зачитает, там, в этой бумажке все написано, ни убавить, ни прибавить. Мы все за ним хором повторим «Прости нас, Господи!», он и благословит.

–Удобно,– заметил Норов.

–Ага,– согласилась Ляля.– И душевно.

* * *

Первым в яму Норов стащил Костю, потом Петро. Толстые, большие, мокрые, в мокрой насквозь одежде, они лежали лицом вниз, один на другом, будто в непристойном и жутком объятии. Рому Норов попытался уложить сверху, навзничь, чтобы как-то просунуть его длинные ноги вниз, в яму, между ее краями и телами других; но у него ничего не получалось. Костя и Петро были слишком крупными, они едва помещались в могиле, не оставляя свободного пространства; к тому же она оказала слишком мелка для троих.

Уже окоченевшее тело Ромы почти целиком осталось снаружи, его остекленевшие глаза пусто смотрели в черное небо. Вновь вытаскивать тела и копать глубже у Норова уже не было сил; рассчитывать на Дауда с его перебитой рукой не приходилось, и Норов просто забросал трупы землей. Получился холм, верхушку которого Норова прихлопал лопатой, чтобы дождь не размыл землю.

На обратной дороге к машинам Дауд, сунув пистолет за пояс, шел впереди, поддерживая больную руку; Норов плелся следом, зачем-то все еще волоча лопату. Мягкую почву совсем развезло, она хлюпала и проскальзывала под ногами и, когда Норов терял равновесие, он упирался лопатой в землю. Дождь стекал с мокрых волос по лицу, но Норов был ему рад, потому что дождь охлаждал ноющую боль внутри, и еще потому, что если бы Дауд сейчас обернулся, то не понял бы, что по лицу Норова катятся слезы.

Он не мог ни о чем думать сейчас, он с трудом вытаскивал из грязи увязавшие ноги, с которых то и дело соскальзывали кроссовки, и ему казалось, что он тонет не в грязи, а в кровавом месиве.

Наконец, показались приглушенные фары «девятки». Салман, заслышав выстрелы, давно уже выскочил из машины и нетерпеливо топтался под дождем, вглядываясь во мрак. В его руке был пистолет, наверное, взятый из груды оружия в «мерседесе». Едва завидев медленно продвигавшиеся в темноте фигуры, он рванулся навстречу, но остановился и что-то спросил у Дауда по-чеченски. Тот коротко ответил. Салман растерянно переспросил, и Дауд односложно подтвердил.

Норов догадался, что Салман сначала спросил, где остальные, а, услышав ответ, не сразу понял, что убили всех.

Пораженный Салман остался стоять на месте; Дауд поравнялся с ним, задел плечом и, не обратив внимания, прошел мимо к «девятке». Салман что-то вновь спросил ему в спину. Дауд, не отвечая и не оборачиваясь, открыл заднюю дверь автомобиля.

–Выходи! – скомандовал он Оксане.

Та сидела, забившись в угол, в страхе таращилась на него и не двигалась. Она, как и Салман, слышала выстрелы, догадалась о том, что произошло, и обреченно ждала своей участи.

–Выходи!– повторил Дауд, но она лишь глубже вдавилась в спинку сиденья, сверкая испуганными глазами.

Салман подскочил к «девятке» с другой стороны, распахнул дверь и за волосы вытащил Оксану наружу. На каблуках, со связанными за спиной руками, она не устояла, оступилась и упала на машину, ударившись лбом о крышу, и свалилась бы в грязь, но Салман успел ее подхватить. Грубо встряхнув ее, как мешок, он поставил ее на ноги и, развернув, прислонил спиной к машине, лицом к себе.

У нее уже не было сил кричать, да и звать на помощь было все равно бесполезно; вокруг не было ни души, только черная ночь и дождь. Дрожа от холода и страха, не сводя с Салмана отчаянных глаз, она вновь залепетала свои мольбы о пощаде. Дауд что-то отрывисто приказал Салману по-чеченски; тот на мгновенье переменился в лице. Потом дернул Оксану за руку:

–Пойдем!

–Куда? Зачем? – она попыталась упереться.

–Пойдем! – Салман дернул сильнее, и она вновь чуть не упала.

–Что ты ему велел? – спросил Норов у Дауда.

–Чтобы в лес ее отвел…

Норов повернулся туда, где деревья, сливаясь с небом, стояли черной стеной, и понял. Но Оксана догадалась еще раньше него, сразу.

–Нет!– в ужасе завизжала она.

Салман ударил ее по лицу и снова дернул:

–Пойдем!

–Не-ет! – кричала она, зажмурив глаза и мотая головой, так что мокрые волосы разлетались в стороны.– Не-ет!

Дауд, огибая автомобиль, двинулся к ней, доставая на ходу пистолет.

* * *

У входа в собор, на ступеньках, полулежал немолодой транссексуал, в узкой короткой юбке, черных колготках и в дешевом белокуром длинном парике. Сквозь тональный крем на лице проглядывала черная щетина. Дамская шляпка возле него была перевернута вверх дном – для подаяний.

–Собор закрыт по случаю карантина, – гнусавым голосом сообщил он.– M’sieu-dames, s’il vous plait.

Он приподнял шляпку, Норов бросил ему монетку.

–Merci, c’est gentil,– кивнул транссексуал.– Не могли бы вы добавить еще один евро? А лучше – два. С утра хочу выпить кофе, и как назло, никого!

–Нашего дьякона тоже удручает всеобщее безверие,– заметил Норов, шаря в кармане в поисках мелочи.

Трансексуал улыбнулся уголком рта, показывая, что оценил шутку. Норов бросил еще пару монет.

–Да хватит ему! – возмутилась Ляля.– Морда у него лопнет!

–Благодарю! Очень щедро с вашей стороны. Пойду, поищу что-нибудь съедобное в этом городе мертвых,– транссексуал улыбнулся шире, показывая гнилые зубы, неспешно поднялся, сел на велосипед, прислоненный к стене собора, и укатил.

–Какой странный тип! – заметила Анна.

–Он всегда здесь, – сказал Норов. – Вежливый и в целом безобидный, только уж очень немытый.

–Наркоман?

–Возможно.

–Дешевыми духами от него пахнет за версту!

–Французы вообще не употребляют дорогих духов. Они производят их для иностранцев.

–А я бы таких расстреливала! – сердито заявила Ляля, останавливаясь у входа в собор. Она перекрестилась и поклонилась.– Гомик наглючий!

–Добрая православная русская душа,– заметил Норов.

–За что же его расстреливать? – возразила Анна.– Какое преступление он совершил?

–Такое! Ненавижу пидарасов! Я ими брезгую.

–Но ты сама живешь с пидарасом,– напомнил Норов.– Во всяком случае, ты так его называла сегодня.

–Не, ну какой Вовка пидарас! – вступилась за Брыкина Ляля.– Он просто ведет себя, как пидарас! А так-то он нормальный. Он же с мужиками не спит!

–Это главное в жизни,– согласился Норов.

* * *

При виде приближавшегося с пистолетом Дауда Оксана заверещала, как подстреленный заяц. Норову показалось, что Салман вновь собирался ее ударить, и, оттолкнув его, он загородил ее собой, встав между ней и Даудом.

–Нет! – отрезал он.– Хватит!

Черные больные глаза Дауда недобро сверкнули, небритая щека дернулась.

–Его нельзя оставлять!– проговорил он.

От боли в руке, волнения и усталости его акцент был сильнее обычного.

–Нет! – повторил Норов.

–Он сдаст! – морщась от боли, сказал Дауд.

–Я не сдам! – отчаянно выкрикнула за спиной Норова Оксана.– Матирью клянусь, не сдам!

–Сдаст!– убежденно повторил Дауд.

–Нет! Нет! – визжала Оксана.

–Сдаст она или нет, неважно,– Норов старался говорить ровно, но голос его не слушался.– Другое важно…

–Я не сдам, миленький! Чем хочешь клянусь!…– вопила Оксана.

От ее крика у Норова закладывало в ушах.

–Да замолчи же! – крикнул он ей в ответ, не оборачиваясь, чтобы не терять из вида черных глаз Дауда.

–Послушай…– начал он мягче, ища нужные слова.

–Нет, это ты послушай! – нетерпеливо перебил Дауд.– Ты не знаешь его! Он – нехороший! Когда мы за лопата ходили, он мне себя предлагал! Сказал, что хочешь делай!.. Как ты это, а?.. Нормально, да?..

–Она просто хотела вырваться на волю…

–В рот предлагал!.. Минет, это… все такое! – Дауд гневно взмахнул рукой с пистолетом.– Нормально, а?.. Его только за это убить мало!

Салман, стоя рядом, слушал их спор.

–Он и мне предлагал! – вставил он с отвращением.– Этот… минет, да!..

–Она беременна…– убеждал Норов.

–Нет! – отрезал Дауд.– Беременная женщин не станет такой делать! Она – нехороший! Потаскуха!..

Он вновь поднял пистолет.

–Тогда убей сначала меня!

–Уйди, дядя Паша,– глухо с ожесточением проговорил Дауд. Его небритое худое лицо стало жестким, как совсем недавно, у ямы, когда он добивал Петро.

Норов не сдвинулся с места. Они смотрели друг другу в глаза, не отводя взгляда, готовые идти до конца; один – убить, другой – умереть. Оксана, парализованная ужасом, замолчала. Норов слышал ее прерывистое затравленное дыхание.

–Уйди! – повторил Дауд.– Так нада!

–Не надо! – хрипло возразил Норов. В нем не было страха.– Ты сегодня спас мне жизнь, рисковал своей жизнью ради моей. Ты не обязан был это делать. Ты – человек чести! Ты не можешь ее казнить. Мы не палачи, брат.

Дауд не отвечал. Норов взял его за руки, тот невольно чуть вскрикнул от боли, – Норов в эмоциях забыл, что одна рука у него сломана. Он бережно поднял ее в своей руке.

–Брат,– тихо проговорилон.– Прошу тебя, не надо. Не марай этих рук.

И он поцеловал грубую, грязную ладонь Дауда, пахнувшую землей железом и чем-то еще, едким. Глаза Дауда испуганно блеснули, он отдернул руку.

–Ты что, дядя Паша! – забормотал он.– Не нада! Зачем?.. Я не буду… брат…

Оксана медленно, без сил, сползла по спине Норова вниз, в грязь. Норов обнял Дауда и прижал к себе. Тот тоже обнял его левой рукой с пистолетом.

Они молча стояли, обнявшись, в промозглой ледяной ночи, под дождем, в пустом чужом октябрьском лесу, – двое молодых сильных мужчин, таких разных, породненных чужой пролитой кровью. И Бог смотрел на них сверху, сквозь тяжелые, беспросветные тучи и плакал от боли из-за того, что они натворили. Его слезы холодным дождем падали вниз на голые деревья, на раскисшую женскую плоть земли и на их склонные друг к другу темные головы, которым Бог, скорбя, уже подписал приговор.

### Глава седьмая

Перед входом в аптеку висело огромное привычное объявление об отсутствии масок, перчаток и дезинфицирующего геля.

–Похоже, теперь это будет вместо «bienvenue»,– проворчал Норов.

Они оказались единственными покупателями. Как правило, аптекарши во Франции приветливы и сами подходят к посетителям, помогая выбрать нужное средство, но сейчас аптекарша, молодая девушка в медицинской маске, лишь напряженно смотрела на них из-за прилавка, стараясь оставаться на безопасной дистанции.

–Ой, мне ведь прокладки нужно купить! – спохватилась Ляля.

–Тише,– одернула ее Анна.– Об этом совсем необязательно кричать при всех.

–А че особенного? – удивилась Ляля.– Ты что, не покупаешь при нем прокладок что ли?

Анна, чуть покраснев, не ответила и направилась на поиски заживляющей от ссадин мази. Найдя то, что показалось ей подходящим, она добавила специальный пластырь, перекись водорода в бутылочке и спросила у аптекарши что-нибудь от простуды. Ляля между тем положила ей в корзину пару упаковок прокладок и крем для тела. Анна порылась в сумке и достала рецепт.

–Посмотрите, пожалуйста, нет ли у вас этого?

Аптекарша проверила по компьютеру.

–Такие лекарства нужно заказывать на складе.

–Когда прибудет?

–Дней через десять, но точно не скажу, вы же видите, что творится! Никто ничего не знает…

–Жаль.

–Будете заказывать?

–Нет, спасибо. Так долго ждать я не могу.

–Что за лекарство? – встревожился Норов.

–Ерунда… по женской части.

–Мы можем попробовать в другой аптеке.

–Не беспокойся. Я взяла с собой, на неделю хватит.

–Ты что, собираешься здесь торчать целую неделю?! – ужаснулась Ляля.– А как же я?

Выйдя из аптеки, они, по настоянию Анны, сели на скамейку. Анна принялась обрабатывать Норову ссадину на боку.

–Где это ты так содрал? – полюбопытствовала Ляля, наблюдая за действиями Анны.

–Задел случайно,– ответил Норов.

–Сильно,– сочувственно покачала головой Ляля.– Болит?

–Да нет. Все уже? – обратился он к Анне.

–Все. Только больше не дерись! – прошептала она ему на ухо и поцеловала в щеку.

* * *

–Глядите, опять Вовка! – воскликнула Ляля, показывая им экран звонившего телефона.– Все угомониться не может! Сколько ж можно меня терзать?!

–Дай-ка я с ним поговорю.

Норов, не дожидаясь разрешения, забрал телефон из ее рук и поднес к уху.

–Что ты ему скажешь? – с испугом спросила Ляля, делая попытку заполучить телефон обратно.

–Я скажу ему новое французское приветствие,– ответил Норов. Он нажал кнопку и проговорил в трубку.– Масок, перчаток и санитайзера нет.

На том конце воцарилось напряженное молчание.

–И кстати, бонжур,– прибавил Норов.

Раздались гудки.

–Диалога не получилось, – констатировал Норов. – Наверное, зря я добавил «бонжур», теперь во Франции это не принято.

Он хотел вернуть телефон Ляле, но тот зазвонил снова. На сей раз Брыкин отозвался.

–Паш, ты что ль? – услышал Норов знакомый голов.– Че, эта сука уже и тебя нашла?

–Не говори ему, что я с вами! – звенящим шепотом предупредила Ляля.

–Не буду,– пообещал Норов, зажимая трубку.– Я скажу ему, что украл у тебя телефон.

–Он тебе не поверит! – шепотом горячо возразила Ляля, у которой от страха пропало чувство юмора.

–Поверит. Он не поверит, если я скажу, что не ворую. Да, это я,– проговорил Норов в трубку.– И, кстати, «ребонжур», как говорят французы.

–Да ну их на хер, этих французов! – с досадой отозвался Брыкин.– Лучше скажи, че с этой крысой?

–После того, как ты заблокировал ей карты, она осталась без денег, эклеров и шампанского. Совсем одна. И попросила нас о помощи…

–Не говори ему ничего! – замахала на него руками Ляля.– Пошли его на хер!…

Норов поднялся со скамейки и отошел в сторону, чтобы она не мешала.

–Какая ей, бл…и, помощь, ее убить мало! – взорвался Брыкин. – Прикинь, они на пару с Жеромом собирались меня на лям зеленью выставить! Это как, а?! Я эту суку, блин, из помойки вытащил, с голой жопой! Из какой-то Мухоморовки, бать, а она мне за все мое добро в обратку такие подлянки кидает! Бать! Бля!… Я до сих пор очухаться на могу!

–На какой миллион?

–На такой, бать! Мой айтишник к Жерому в компьютер залез и всю их переписку вытащил. Короче, этот долбанный лягушатник придумал цену за шато задрать вдвое, а она должна была меня уговаривать, чтоб я его купил! Он ее там открытым текстом спрашивает, мол, как твой партнер? Это – я, значит. Ведется на твою херню или нет? Инструкции ей дает! Типа, ты его торопи, скажи, что шато уйдет. Пидарас, бля, правильно его грохнули! Не знаю уж, сколько он ей за это обещал, там про это нет, но не даром, само собой! Может, половину, а может, она с ним вообще трахалась!

–Думаешь? – с сомнением отозвался Норов.

–На хер мне думать, Паш, других делов, что ли у меня нет! У меня голова сейчас одним занята: бабки-то, что я Жерому за шато налом вгрузил, – ку-ку, звездой накрылись! Его пришили, пидараса, документов нет, с кого теперь трясти! Вот, бля, попадалово! А все из-за этой лярвы! Паш, я те в натуре говорю: держись от нее подальше! Пусть сдохнет, падла, под забором!

–Мне импонирует прямота, с которой ты характеризуешь свою девушку, – одобрительно заметил Норов.– Но раз уж у нас дошло до откровенных мужских разговоров, может быть, заодно расскажешь, как ты Жерома уработал?

–Я?! – Брыкин даже поперхнулся. – Паш, да ты че?! Я там ни сном, ни духом! Ваще не при делах!

–Что же с ним произошло? Упал, ударился?

–Паш, я те отвечаю, это не я!

–А кто?

–Понятия не имею! Я сам голову сломал! Даже на тебя думал!

–На меня? – переспросил Норов, удивленный не столько ходом мысли Брыкина, сколько тем, что Ляля сказала правду.

–Да я уж просто не знал, на кого думать! Приезжаю в Альби, захожу в его офис, а он – на полу валяется! Бать, ты бы видел! Там из него отбивную сделали! Все в кровищи! Жуть! Я как увидел, чуть не блеванул! Выломился оттуда, как е…нутый! И сразу рванул домой!

–Почему ты мне не позвонил?

–Да я, бля, вообще в осадок выпал, ниче не соображал! Запаниковал! А вдруг кто-то меня там видел? А если полиция меня там накроет? Прикинь, в чужой стране за убийство примут! А че, мотив есть – бабки! И главное, вот он я, на месте преступления! Тепленький! Да это ж международный скандал! Бать! Депутат Государственной думы убил во Франции маркиза! Ни х.я себе! Попили пивка! Всему п–ц! Кому ты потом доказывать будешь, что не верблюд?! У меня мигом все из башки вылетело! Одна мысль: сваливать!

–Но ты мог бы ответить на мои звонки.

–Да говорю тебе: запаниковал! Обратной дороги вообще не помню. В прострации до дома долетел, кричу этой суке: собирай чемоданы, бать, валим отсюда! Она начала шмотки паковать, и тут, бах! мой айтишник звонит, он как раз с ее компьютером закончил разбираться. Выкладывает мне эту их переписку с Жеромом, уже на русском, он ее через электронный переводчик прогнал. Я, бля, вообще охерел, прямо поплыл! Бать, одно к одному! Караул, нах!

–Да, не повезло.

–Меня до сих пор колотит!

Брыкин на минуту замолчал, затем прибавил доверительно.

–Я такой о…евший был, что даже после на нее думал…

–На Лялю? – недоверчиво переспросил Норов.

–Ну. Думаю, а вдруг это она Камарка замочила? Потом прикинул, нет, не получается! Не могла она успеть туда-обратно сгонять, да еще раньше меня вернуться. Тачка-то у меня была!

–А ей зачем вообще было его убивать?

–Может, она концы в воду хотела спрятать? Я же ему наличку вперед отогнал! А она, допустим, сняла с него свою доляну и решила дальше не рисковать. А то вдруг раскроется! Или другой вариант: меня подставить! А че? Тоже ништяк! С меня потом под эту лавочку всю жизнь можно бабки тянуть: или плати, или ментам сдам, правильно? Говорю тебе, от нее всего можно ожидать! Она у меня часы в аэропорту сперла, прикинь! Ну это уж ваще на х-й! Я «Картье» дочери купил за тридцатку, в Тулузе, они у меня в сумке лежали. Отошел в порту отлить, возвращаюсь, этой твари нет, и сумки ее тоже нет. Я туда-сюда, нигде ее не видно. Свалила! Сука конченная! Я сперва хотел было остаться, поймать ее, башку открутить за все ее проделки. А после плюнул, да махнул в Париж, а оттуда побыстрее в Москву, чартером, – от греха подальше! Думаю, она-то все равно никуда не денется, а на меня, поди, полиция уже охотится из-за Камарка. На хер мне такой сюжет?! А эти часы я лично в ручную кладь клал, чтоб в багаж не сдавать. Дома уже стал разбирать, часов-то нету! Стырила крыса!

–Наверное, она просто решила оставить их себе на память о вашей любви.

–Ага, любви! Прикалываешься, да? У нее одни бабки на уме!

–Не огорчайся, купишь новые. Ладно, пока.

–Да погоди, Паш!

–Я спешу.

–Паш, ты че, обиделся на меня, что ли?

–За что?

–Вот и я говорю: за че обижаться? Ты войди в мое положение…

–В другой раз,– пообещал Норов.– Сейчас мне некогда.

И он отключился.

* * *

Норов поднял с земли Оксану и прислонил к машине. Перемазанная грязью, она была в полуобморочном состоянии; ее бил озноб, зубы стучали.

–Развяжи ее,– велел Норов Салману.

Тот ножом разрезал веревки на руках Оксаны. Она со стоном схватилась за запястья, на которых даже в темноте были видны безобразные широкие следы. Руки у нее распухли, она принялась тереть их и шевелить онемевшими пальцами.

–Иди,– сказал ей Норов.

Она замерла, сжимая запястье.

–Иди!– повторил Норов.

–Куда? – пролепетела она, сжимаясь от страха.

–В деревню. Кажется, туда,– он махнул рукой, показывая направление.

–А ви мене не убьете, коли я пиду?

–Да нет же! До нее километра полтора, не больше. Иди по той дороге, не собьешься. Попроси кого-нибудь отвезти тебя в Полтаву…

–Та хто ж мене повезе вночи?!

–Дашь денег,– Норов полез в карман и достал несколько стодолларовых купюр, уже совсем мокрых.– Вот!

Оксана, поколебавшись, взяла деньги, и это придало ей уверенности. Должно быть, она решила, что раз дают, значит, не убьют. Зажав купюры в кулаке, она молча тронулась по направлению к деревне. Ее высокие каблуки увязали в размякшей почве, ноги подгибались. Сделав несколько шагов, она сняла туфли и, взяв их в руку, побрела дальше босиком, в одних колготках, спотыкаясь, как пьяная, но не оглядываясь. Ее платье намокло под холодным дождем и облипало ее худую фигуру. Норов некоторое время смотрел ей вслед, затем кинулся за ней по грязи.

–Подожди! – крикнул он.

Она остановилась и повернулась к нему, втянув голову в плечи, ожидая чего-то ужасного. Ее мокрое от дождя, измученное лицо с намокшими, прилипшими волосами, было маленьким и жалким. Норов достал из внутреннего кармана своей кожаной куртки паспорт и редакционное удостоверение, переложил в карман мокрых джинсов, стащил куртку и протянул Оксане.

–Возьми.

Она не сделала ответного движения, даже не взглянула на куртку, она продолжала смотреть на него тусклыми усталыми глазами.

–Возьми!– настаивал Норов.

Он шагнул к ней и накинул куртку ей на плечи.

–Прости!– вдруг прибавил он невольно.

Еще мгновенье она оставалась неподвижной, потом сорвала с себя его куртку и швырнула в грязь. Потом повернулась и двинулась прочь, дальше.

* * *

–Не верь ни одному его слову! – встретила Норова Ляля.– Имей в виду: он врет!…

–Что врет?

–Все!

–Ты действительно украла у него часы?

–Какие часы? – Ляля изобразила изумление.

–«Картье» за тридцать тысяч, которые он купил дочери?

–Не за тридцать, а за двадцать восемь!

–Значит, ты их все-таки украла?

–Ничего я не крала!

–Ляля! – не выдержала Анна, шокированная.– Как ты могла?!

–Я тебе предупреждал,– напомнил Норов.

–Он обещал мне их подарить!

–Но не подарил? – уточнил Норов.

–Зажал! Жлоб! Купил их мне, а после говорит: «Давай мы эти часы дочери подарим, а тебе потом такие же купим, а то мы и так денег много потратили». Я говорю: «А почему вечно на мне экономим?! Мне ж обидно!» Он говорит: «Тебе и так шале берем», типа, хватит с тебя. Ну, я спорить не стала, думаю, ладно, перебьюсь, не в первый раз. А уж когда до того дошло, что он начал на меня с кулаками бросаться, то я их взяла! Нет, а что, я права не имею, что ли? Он же обещал!

–Какой стыд! – тихо выдохнула Анна.

–А причем тут стыд? – запротестовала Ляля.– Это ему должно быть стыдно, что он такой жлоб!

Анна бросила на Норова виноватый взгляд. Он ободряюще улыбнулся.

–Крепись, родная, это еще не все.

–Что еще?!

–Ляля с самого начала знала, что цена за шато завышена. Они с Жеромом решили обобрать Брыкина.

–Это правда?! – ахнула Анна, поворачиваясь к Ляле.

Ляля не особенно смутилась.

–Нет, Ань, а че нам еще было делать?! Вовке – миллион больше, миллион меньше – он и не заметит. Свистнет, ему завтра два притащат! А для нас с Жеромом лимон – огромные деньги! Нам же тоже надо было как-то раскручиваться!

–«Грабь награбленное», – заключил Норов.– Русское понимание социальной справедливости.

Анна смотрела на Лялю во все глаза, качая головой; у нее не хватало слов.

–Ань, ну че ты на меня так смотришь, как будто я преступница какая! – Ляля сменила тон на жалобный. – Да любая на моем месте так поступила бы! Я ведь, пока с ним жила, ничего не накопила! Он меня в ежовых рукавицах держал! Покупать – покупал, а наличных – фиг! По пять тысяч долларов в месяц на карту кидал и крутись, как хочешь!

–Тяжело тебе приходилось, бедной девочке,– усмехнулся Норов.

–Нет, а ты думаешь, легко? В Москве цены-то – космос! Куда ни сунься – за все плати! Один маникюр полторы тыщи стоит! Туда-сюда заскочила, продуктов купила, в ресторане покушала, вот уже ничего и не осталось. А если что из одежды присмотришь – вообще труба! Приходилось каждый раз у него выпрашивать!

–Ты еще не передумала ей помогать? – спросил Норов у Анны.

–Передумала! – в сердцах ответила Анна.

–Ань, да ты че?! – взмолилась Ляля.– Ань, ну не начинай по-новой! Хватит, что ли!

–Ладно, поехали, – сказал Норов.– Только, когда привезем ее к нам, не забывай прятать свое кольцо и часы и вынь на всякий случай мелочь их моих карманов.

–Паш! – обиженно воскликнула Ляля.– Ты че из меня воровку какую-то делаешь?! Я, между прочим, в жизни копейки чужой не взяла!

* * *

Норов обследовал руку Дауда и убедился, что она была сломана. В «мерседесе» аптечки не оказалось, в норовской «девятке», она, правда, была на месте, но там, кроме дешевого бинта и пузырька с зеленкой не нашлось ничего полезного. За неимением дощечки, которая могла бы служить лангеткой, Норов велел Салману отыскать несколько небольших палок. Салман сломал толстую ветку с дерева и срезал с нее ножом несколько веток потоньше. Норов на заднем сиденье «мерседеса», как умел, вправил Дауду кость и примотал бинтом обструганные ветки к поврежденной руке Дауда. За все это время Дауд не издал ни звука.

–Болит? – спросил Норов, заканчивая перевязку.

–Нет,– коротко отозвался Дауд.

Норов потрогал лоб Дауда, он был горячим; от перелома поднялась температура. Конечно, ему было больно, но напрасно было бы ожидать, что он в этом признается. Норов понимал, что тот не одобряет его поступка с Оксаной, но свое мнение Дауд вслух не высказывал, и Норов был ему за это благодарен.

–«Мердеседес» надо будет куда-нибудь отогнать и бросить,– сказал Норов.

Салман, следивший за операцией с переднего сиденья, даже подпрыгнул.

–Как бросить? – вытаращился он на Норова.– Нельзя такой машина бросить!

–У нас нет на него документов.

–Тут есть документы, я их нашел уже! Вот! – он открыл крышку бардачка и вытащил бумаги.

–На кого документы? – по-деловому спросил Дауд.

–На человек какой-то, вот тут фамилия написана.

Он протянул бумаги Дауду, тот принялся их рассматривать.

–Какая разница, на кого? – продолжал убеждать Салман.– Домой пригоним, нам новые документы сделают. И номера сделают, и документы.

–На этой машине трупы! – резко возразил Норов.

–Зачем трупы? Нет никаких трупов! На нем я поеду!

–А если тебя остановят, что скажешь?

–Ничего не скажу, денег дам. Дядя Паша, ты подумай: это новый «мерс»! Совсем почти новый! Шестисотый! В Саратове только два таких!

Он не сводил с Норова умоляющих горящих черных глаз. Норову стало жаль мальчишку.

–Да нельзя же! Дауд, скажи ты ему!

Дауд не ответил. Он явно тоже не представлял, как можно расстаться с шестисотым черным «мерседесом». Оба были сейчас как волки над загрызенной добычей. Брать с собой бандитский «мерседес» Норов считал огромным неоправданным риском, но после того что чеченцы сделали для него этой ночью, он не мог им отказать.

–Ладно,– уступил он.– Поступайте, как хотите, но я поеду на своей «девятке».

–Мы с тобой вместе на «девятке» поедем, – сказал Дауд.– А Салман пусть на «мерсе». Если его остановят – он не с нами.

–Я скажу, вас не знаю! – поспешно согласился Салман.– Сам один еду.

Норов был совершенно измучен, но все же вновь потрепал Салмана по затылку, как раньше, в банкетке.

–Дурачок….

Салман понял, что ему разрешили и просиял.

–Зачем дурачок, дядя Паша? – ломаным баском отозвался он.– Очень умный! Да, Дауд?

Дауд только махнул на него рукой.

–Я так поведу, никакие менты меня не остановят!

–Стволы хотя бы выбрось по дороге! – сказал Норов.

–Как стволы выбросить?! – вновь округлил глаза Салман.– Хорошие стволы! Они денег стоят!

* * *

Народу в супермаркете действительно оказалось немного, должно быть, основной поток покупателей уже схлынул, правда и полки были уже полупусты. Пока Ляля и Анна выбирали продукты, у Норова зазвонил телефон. Это был Жан-Франсуа. Норов отошел в конец зала, чтобы поговорить без помех.

–Тело нашли, Поль! – голос Жана-Франсуа был сдавленным и срывающимся.

У Норова екнуло сердце.

–Значит, ее все-таки убили!

–Поль, с ней сделали что-то страшное! Ее пытались сжечь!

Он издал странный горловой звук, похожий на птичий клекот. Норову показалось, что его душат слезы.

–Пытались сжечь живьем?!

–Не знаю… Может быть, уже после… Я был там, Поль, когда ее отыскали… я видел то, что от нее осталось… Кошмар! Такое мог сделать лишь маньяк! Я прямо оттуда, еще не опомнился…. Еду домой и звоню тебе…– Голос его сорвался.– Можно я к тебе приеду, Поль? Прямо сейчас?

–Конечно, Ванюша. Приезжай! Правда, я в данную минуту в Тулузе, но я уже выезжаю. Дай мне часа полтора, я постараюсь успеть.

–Спасибо, Поль…

Несколько минут Норов стоял с телефоном в руке, приходя в себя. Потом сунул телефон в сумку и подошел к девушкам, которые ожидали его у кассы с двумя тележками. Ляля набрала столько всякой снеди, будто собиралась жить у них долго, причем, не одна, а с толпой родственников. Анна уже выложила часть продуктов назад на прилавки, но все равно первая тележка оставалась с верхом, вторая – загруженной наполовину.

–Да нам тут на два дня еле хватит! – доказывала Ляля Анне.– Я себе одной в Москве больше беру! Завтра опять что ль ехать?

Анна сразу заметила перемену в Норове.

–Что-то плохое?

–Потом, – коротко бросил он.

Когда он расплатился, молодая кассирша, с любопытством прислушивавшаяся к их разговору, поинтересовалась:

–Извините, вы какой национальности?

–Шведы,– машинально буркнул Норов.

–А похожи на итальянцев,– улыбнулась девушка.

–Вот именно! – с торжеством подхватила Ляля, оборачиваясь к Норову и Анне.– Мне все говорят, что я – вылитая итальянка!

–Тебя это радует? – спросила Анна.

–Конечно! Кому охота быть похожим на русского!

–Шведы в родстве с итальянцами,– рассеянно заметил кассирше Норов. – Если видите человека похожего на итальянца, значит, это – швед.

–Правда? Не знала. Вы здесь на отдыхе?

–На миссии.

–Понятно,– вежливо кивнула девушка, но было заметно, что она ничего не поняла.

* * *

–Ну и как мы теперь все это донесем до машины? – спросила Анна на улице.

–Мы с тобой подождем здесь, а Пашка машину подгонит,– предложила Ляля.

–Разумно,– согласился Норов.

–Я пойду с тобой,– сказала Анна.

–Тогда уж и я! – объявила Ляля. Похоже, она опасалась, что Норов и Анна сбегут, бросив ее одну.

–Останься, я быстро,– сказал Анне Норов. – Заодно за продуктами присмотришь, а то вдруг потом йогуртов не досчитаемся.

–Паш, кончай что ли меня чморить! – запротестовала Ляля.– Я те че, клептоманка что ли? Если на то пошло, я уж лучше тогда фуагру с трюфелями съем! Видал, я взяла три штуки, в таких черных шелковых мешочках с печатью?

Ее настроение заметно улучшилось, она повеселела.

* * *

В Харьков Норов с чеченцами прибыли под утро, еще не рассвело. На пейджере Норова висело два сообщения от машиниста и полковника, смысл которых был одинаков: состав стоял в товарном дворе вокзала, ждали открытия таможни.

Оставив машины на площади перед вокзалом, они первым делом отправились в туалет, где Норов с Даудом добрых полчаса приводили себя в порядок: чистили джинсы и отмывали ботинки от грязи. Рвоту, попавшую на штанины, Норов отскребал ключом от машины. Сломанная рука Дауда висела на самодельной подвязке, и Салман старательно помогал ему.

Травмпункт располагался прямо в здании вокзала, в подвале. В приемной уже томилось человек восемь с окровавленными физиономиями и переломанными или изувеченными конечностями. Пьяные среди них составляли большинство, иных сопровождали друзья или родственники, тоже нетрезвые. Стульев не хватало, иным приходилось оставаться на ногах, мест никто никому не уступал.

Самых трудных потерпевших отправляли в больницу, но в основном дежурный врач и медсестра возились сами: вправляли кости, смазывали раны, перевязывали, зашивали. Живая очередь тянулась страшно медленно и не кончалась; место тех, кто получил помощь, занимали вновь прибывшие.

Норов и чеченцы заняли очередь за пожилой толстой женщиной в куртке, накинутой на плечи поверх домашнего халата. Ее левая рука почти до локтя была в безобразных бело-розовых волдырях, – должно быть, она обварила ее кипятком. Тетка стояла у стены и громко вздыхала, надеясь привлечь внимание пьяного грязного парня, по виду бомжа, который мирно дремал на стуле, опустив вниз разбитую рожу и не обращая на тетку ни малейшего внимания. Рядом с пострадавшей дамой переминался ее муж, худой, лысый и нервный; он не решался попросить кого-нибудь освободить место.

Дауд присел на корточки, прислонившись спиной к стене, и Норов последовал его примеру. Голова была чугунной, едва закрыв глаза, он отключался, несмотря на неудобную позу, но стоило забыться, как он опять проваливался в кровавый осклизлый кошмар. Он видел смертельно раненого Костю, глядящего на него из могилы дикими потусторонними глазами, и страшную пулю, дробившую ему кости черепа. Слышал чавканье, с которым грузное тело Петро шлепалось в грязь… У него сразу вновь конвульсивно сжималось горло, он испуганно встряхивался и распахивал глаза, слезящиеся от усталости и бессонницы.

Он слегка касался плечом Дауда и ощущал его терпкий животный запах, усиленный высыхавшей на теле одеждой. Во всем огромном мире: и здесь, среди окровавленных пьянчуг, и дома, среди других людей – равнодушных к нему, враждебных или симпатизирующих, – не было для него никого, роднее этого чужого, небритого необразованного парня, только что жестоко казнившего двух человек и раньше без колебаний пристрелившего третьего, чтобы спасти его, Норова, жизнь.

В углу коридора ожидали двое подвыпивших парней лет сорока: один сидел на стуле в домашних тапочках и тренировочном костюме с закатанной до колена штаниной, из-под нее виднелась голая нога, безобразно распухшая и покрасневшая в районе лодыжки,– должно быть, у парня был сложный перелом. Его товарищ стоял, беспокойно оглядываясь, затем приблизился к Норову.

–Земляк, закурить не найдется? – по-русски обратился он.

Лицо его было ничем не примечательно, если не считать темных длинных, украинских усов. От него несло перегаром и табаком.

–Не курю, извини.

–Везет, бля, – хмыкнул парень и прошел из приемной на улицу.

Через минуту Норов тоже поднялся.

–Пойду продышусь,– сказал он Дауду и вышел в холодный влажный предрассветный сумрак.

Парень уже разжился сигаретой у таксистов, дремавших в машинах на стоянке напротив, и с удовольствием курил, глубоко затягиваясь, держа сигарету большим и указательным пальцем.

–Дай дернуть разок,– попросил Норов.

–Ты ж не куришь,– усмехнулся парень, протягивая сигарету.

Норов неумело набрал в легкие дыма и закашлялся. Парень посмотрел на него осуждающе.

–Не куришь, и не надо! – недовольно заключил он, забирая у Норова сигарету. – Только добро на тебя переводить!

* * *

–Как ты на таком драндулете ездишь? – проворчала Ляля, забираясь на заднее сиденье «рено».– Вроде, не бедный мужик, можешь себе нормальную тачку позволить!

–Чем тебе эта не нравится?

–Да всем! Даже ноги не вытянешь!

–Радуйся, значит, ноги длинные.

–Тебе звонил Жан-Франсуа? – спросила Норова Анна.

–Да. Нашли Клотильду, вернее ее тело.

–Клотильду убили?!

–Да.

–Господи, какой ужас!

–Что за Клотильда? – заинтересовалась Ляля.

–Ты ее видела в субботу, в Броз-сюр-Тарне,– сухо напомнил Норов.– Мы там были на дне рождения ее дочери.

–Ух ты! – поразилась Ляля.– Такая интересная женщина! Настоящая француженка! Такая стильная! Мы ведь и в пятницу в ее кафе сидели, когда нас Жером забрал. Она, кстати, к Жерому клеилась. Я даже ревновала немного, но Жером мне сказал, что они – просто друзья. Когда же ее убили? Вчера? А кто убил, за что, – неизвестно?

–Пока нет. Тело пытались сжечь,– прибавил Норов, обращаясь к Анне.

–Зачем?!

–Не знаю. Возможно, заметали следы.

–Маньяк какой-нибудь орудовал! – уверенно объявила Ляля.– Разве будет нормальный человек жечь труп? Он его закопает. Ну и дела! Вот уж не знала, что во Франции есть маньяки! Думала, только в Штатах да у нас.

–Ванюша тоже упоминал про маньяка,– негромко заметил Норов Анне.

–Какой Ванюша? – спросила Ляля с заднего сиденья.

–Маньяк – первое, что приходит в голову,– не отвечая ей, сказала Анна Норову.

–Да маньяк, маньяк! – твердила Ляля.– Точно вам говорю!

–Тебе, конечно, виднее,– пожал плечами Норов.– Ты же у нас специалист по криминалу.

–Ты не веришь в маньяка? – вглядываясь в его хмурое лицо, спросила Анна.

–Нет.

–Ты подозреваешь Даниэля? – Имя она произнесла одними губами, чтобы Ляля не слышала.

–Кого-кого, он подозревает? – Ляля перегнулась к ним с заднего сиденья, чтобы лучше расслышать.

–Тебя,– ответил Норов.

–А я-то причем?!

–Брыкин сказал, что ты на все способна. А уж он-то в курсе.

–Че, правда, что ль, он так сказал? Вовка?! Вот пидарас! Главное, сам убил, а на меня сваливает! Надо было у него не только часы, а бумажник с кредитками забрать, да в унитаз выкинуть, чтоб ему обиднее было!

–У Даниэля – алиби, – негромко пояснил Норов Анне. – Он был у родителей Клотильды. Вот что меня смущает.

–Да о ком вы все время говорите? – возмутилась Ляля.– Мне тоже скажите! Вот придумали – секретничать! Я че, чужая что ли?

* * *

На харьковской таможне творилась неразбериха. В те годы украинская пограничная служба еще только складывалась: не существовало ни отлаженной процедуры, ни нормативных актов, ни циркулярных документов. Опытных сотрудников не хватало, таможенные декларации подавались не заранее, а по прибытии; технического оснащения для проверок и экспертиз попросту не было, все делалось кое-как, на глаз. По сути, процесс сводился к тому, что пограничники, прикинув примерную стоимость груза, называли размер взятки, и если она уплачивалась – сразу или после непродолжительных торгов – то отпускали с миром.

Однако взятки готовы были платить далеко не все, что приводило к спорам, конфликтам, задержкам, проволочкам и путанице. За два дня перед прибытием Норовского поезда на таможне успело скопиться не меньше полутора десятка составов, следующих в Россию и из России. У большинства уже отцепили вагоны, загнав локомотивы в депо, но некоторые так и стояли нерасформированными.

В девять утра Норов и полковник ждали в толпе машинистов и коммерсантов, сопровождавших свои грузы, возле отдельного вагончика на товарном дворе, где размещалась таможня. У всех в руках были документы, все кляли украинский бардак и мечтали закончить всю эту канитель сегодня. Внутрь еще никого не пускали, никто не знал, когда и с кого начнется досмотр. Рындин отпихивал от входа особо нахальных, лезших вперед, и следил за организованной им очередью. В толпе пахло чесноком и табаком.

Сотрудники таможни время от времени появлялись из будки с важным и озабоченным видом, и, отмахиваясь от осаждавших их людей как от назойливых мух, куда-то исчезали.

–Видал, че делается? – негодующе ворчал полковник.– Называется, отпали от России! В Европу они рвались! А работать теперь кто за них будет? Для чего, спрашивается, надо было этот цирк устраивать? Это все американцы воду мутят, чтоб нас ослабить!

Как и все российские военные, отделение Украины от России, он объяснял вероломными происками американских спецслужб.

–У вас хиба краще? – насмешливо возразил ему один из машинистов.

–Конечно краще, бля! – убежденно парировал полковник.– Сравнил жопу с пальцем! Вот сколько ты здесь торчать будешь? Знаешь? Нет? А че тогда варежку разеваешь?

Машинист осмотрел внушительную фигуру полковника и предпочел за лучшее прекратить спор. Полковник вообще с самого утра был настроен весьма агрессивно. Видимо, он стыдился своего отказа ехать с Норовым к бандитам и прятал это за воинственностью. С тех пор как Норов разыскал их с машинистом, Рындин не задал Норову ни одного вопроса относительно того, как прошла встреча и почему поезд вдруг отпустили из Полтавы.

–Чую, застрянем здесь хрен знает насколько! – сердито предрек полковник.– Может, Мураховским позвонить? А че? Пусть по своим связям кого-нибудь подтянут!

Норов посмотрел на него, преодолевая невольное раздражение. Он едва не падал от усталости, действовал и разговаривал на автомате. Он не винил Рындина в проявленной трусости, но и не испытывал к нему ни уважения, ни симпатии.

–Не надо никому звонить,– сказал он.– Мы уедем.

* * *

–Классное место! – одобрила Ляля Норовское жилище.– Вид потрясный! За-ши-бись! А че ты дом не перестроишь?

–Зачем?

–Как зачем? Чтоб красиво было. Я ниче плохого не хочу сказать, но какой-то он у тебя малость того… колхозный.

–Прекрасный дом! – осадила ее Анна.– Традиционный французский. Не вижу ничего плохого в том, что он не похож на твое роскошное шато.

–Да я ж не спорю,– поспешила отступить Ляля.– Тем более что шато мое, похоже, накрылось. Но приличней же его можно сделать? Фасад там окультурить, флигель какой-нибудь присобачить, домик для гостей построить. Мы, кстати, тут с Вовкой дизайнера одного нашли, очень известного…

–Это не мой дом, – перебил Норов.– Я его снимаю.

–Почему не купишь?

–Денег нет.

–Брось, Паш! Сроду не поверю, что у тебя денег нет! Скажи, просто не хочешь.

–Просто не хочу.

–Почему?

–Раз уж ты решила отвечать за меня, может быть, сама и скажешь?

–Понятия не имею! Тебя ж не угадаешь!

Они вошли внутрь.

–Здесь тоже ниче,– заметила Ляля.– Пианино даже есть. Кто играет, ты Ань? Но лично я все бы тут переделала.

–Не сомневаюсь, – кивнул Норов.– Мрамор, паркет, ковры, мебель из Италии, золотые унитазы…

–Золотые унитазы – это вульгарно! – возразила Ляля. – Их в девяностых любили, а теперь только лохи да менты их втыкают. Мы с Вовкой у одного генерала дома были, вот там – точно: и унитазы, и биде золотые! Умора! Че с него взять, вкуса нет, а бабки есть. Мебель, кстати, не обязательно из Италии везти. Во Франции тоже неплохую делают, нужно только поискать. С итальяшками легче договариваться, они гибкие. За наличку все что хочешь изготовят и привезут, и еще скидку дадут. Французы – те неповоротливые, упертые, с ними торговаться невозможно: сколько он запросил, столько и дай! А цены-то – несуразные! Не знаю, как они вообще ухитряются что-то продавать.

Она прошлась по этажу и вернулась.

–Простовато малость, а так – нормально!

–Спасибо,– сказал Норов.

–Извини, мы не готовились к приезду высоких гостей, – не без иронии произнесла Анна.

–Ань, да я же так, болтаю вслух, не обращай внимания, – добродушно отозвалась Ляля.

–Где мы ее разместим? – спросила Анна у Норова.

–В «сверчковой», наверное.

–В какой «сверчковой»? – забеспокоилась Ляля.– Там что, сверчки?

–Павел гостиную так называет.

–А почему не там? – спросила Ляля, указывая на кабинет.– Там уютней.

–Там я работаю,– ответил Норов.

–Ясно. Вопросов нет. Я ж не знала.

–Будешь кофе? – спросил Норов, проходя на кухню и включая кофеварку.

–Нет, я в основном капучино пью, – ответила Ляля, следуя за ним. – А выпить что-нибудь есть?

–Вино.

–А виски есть? Я бы че-нибудь покрепче рванула. Ты как, Ань?

–Нет, спасибо.

–Слушайте, а у вас ванна есть? – вдруг загораясь спросила Ляля.– Мне страх охота в ванну залезть! У меня привычка такая, как понервничаю, прыг в горячую ванну, морской соли туда насыплю и сижу. Иногда по часу, прикиньте! В телефоне видео всякие смотрю, пока не успокоюсь. А тут два дня вся на нервах, а в ванную нырнуть не получается: то вещи собирала, то в отеле ночевала. В отеле я как-то не могу подолгу в ванне сидеть. Не то что брезгую, а как-то настроения нет…. А морская соль у вас есть? Я тут такую классную соль откопала! Правда, дорогая… Эх, надо было ее в супермаркете посмотреть! Забыла!

–Можешь в моей спальне принять,– предложил Норов.– Там большая ванна, затейливая. Вроде джакузи.

–Лучше у меня,– сказала Анна.– Зачем создавать тебе неудобства?

–Вы че, порознь спите? – удивилась Ляля.– Ну вы даете! Классно, между прочим. Я бы тоже порознь спала, была б моя воля. Я одна лучше высыпаюсь, тем более, Вовка храпит, как слон…

–Ты прямо сейчас хочешь ванну принять? – спросила Анна.

–А че тянуть? Нет, если я вам, конечно, не помешаю…

–Мне – нет, – ответил Норов.

–А переодеться есть во что? Ну, там халатик какой-нибудь?

–Дай ей мой, – сказал Норов.– Он в ванной висит, возле сушилки для полотенец, длинный такой, полосатый. Я все равно его никогда не одеваю.

–Класс! – обрадовалась Ляля.– Пашк, а знаешь, почему Анька не хочет, чтобы я у тебя ванну принимала? Ревнует! Да Ань?! Ань, да ты не обижайся, я ж просто прикалываюсь!

–Пойдем, – поторопила ее Анна.

Они поднялись на второй этаж, а Норов с бокалом вина вышел на террасу и сел за стол. Было еще тепло, солнце садилось, окрашивая глубокое синее, темнеющее небо с серой ватой облаков всей палитрой красного: от розового до бордового. Норов любил сидеть здесь вечерами с бокалом вина, глядя на закаты. Равнодушная красота природы стирала грань между жизнью и смертью, наполняла душу покоем.

* * *

На террасе появилась Анна, подвинула стул поближе к Норову, села и взяла его руку.

–Зря, наверное, я настояла, чтобы мы ее взяли,– сказала она.– Прости.

–Не надо жалеть о проявленном великодушии, не наша вина, если добрые намерения имеют дурные последствия. Тебе не холодно?

–Нет, хорошо. Только как-то беспокойно.

–Возможно, все дело в близости к природе. Со мной здесь это часто бывает на закате, особенно, когда он с ветром. Ветреный закат бередит, тревожит…

–Меня больше нервирует, что в доме появился чужой человек. Мне с Лялей дискомфортно, будто в спальню дверь открыли… Послушай, я все время думаю о Клотильде! Как мне ее жаль! Она была такая веселая, такая жизнерадостная! Ляля права: она была настоящая француженка!

–Да, ей нравилось жить…

–Кто мог ее убить? Ломаю голову и не нахожу ответа. Может быть, брошенный любовник?

–Возможно. Но я не в курсе ее прежних романов… Когда она вчера говорила, что за ними с Жеромом следили и что она опасается за свою жизнь, я решил, что это – преувеличенные женские страхи…

–А может быть, ее убийство как-то связано с убийством Камарка? Вдруг она видела что-то такое, что могло навести на след убийцы?

–И это не исключено. Хотя, если она и видела что-то, то не придала этому значения, иначе она бы мне сказала. Нет смысла гадать, нам не хватает информации. А, вон и Ваня приехал!

Маленькая старая «пежошка» остановилась на площадке, и из нее показалась высокая худая фигура Жан-Франсуа все в том же несвежем меланжевом джемпере, который был на нем в день приезда Анны. Сегодня Жан-Франсуа сутулился больше обычного, и растянутый джемпер висел на нем как на вешалке, подчеркивая его худобу. Его красивое вытянутое лицо было пепельным, а его вьющиеся волосы, забранные в косичку, придававшую ему обычно задорный вид, висели безвольно, как намокший хвост. Норов поднялся ему навстречу, Жан–Франсуа рассеянно расцеловался с ним и Анной и опустился на стул.

–Вина?– спросила Анна.

–Да,– кивнул он.– Спасибо.

Анна вышла. Жан-Франсуа сидел молча, уставясь невидящим взглядом перед собой. Норову показалось, что тот уже выпил. Анна вернулась с бутылкой красного вина и бокалом. Норов налил Жану-Франсуа, тот машинально отпил.

–Мне уйти? – спросила Анна.

Француз взглянул на нее в затруднении, будто только что ее заметил и пытался сообразить, о чем она спрашивает.

–Я был там, Поль,– вместо ответа заговорил Жан-Франсуа глухим, неровным голосом.– Даниэль после отказа полиции сразу стал обзванивать всех знакомых, собирать волонтеров на поиски… я говорил тебе об этом, нет? Я, конечно, поехал… Нас набралось человек пятнадцать, был отец Кло, несколько его сотрудников, я, соседи Даниэля, кое-кто из Кастельно… в общем, пришли, кто сумел… Один мужчина, охотник, взял собаку, ей дали понюхать вещи Кло… Мы двигались цепочкой по лесу… потом собака залаяла, побежала вперед, мы – за ней… и… То, что я увидел… Кошмар! Я никогда не смогу этого забыть!…Вместо лица – обугленная головешка! Вместо ее лица!… Ты помнишь ее лицо, Поль? Помнишь, какая она была красивая?… Господи, Поль!..

Он закрыл лицо рукой, его плечи задрожали.

–Ужасно! – с состраданием проговорила Анна.

Жан-Франсуа убрал руку и повернул к ней мокрое от слез лицо.

–Простите, что говорю об этом при вас… Наверное, вам не стоит слушать про все эти страшные подробности… А, впрочем, об этом все равно напишут все газеты!… Боже, но почему она?! Ее отцу стало плохо… сердце… У Даниэля случилась истерика, он плакал… Вызвали врача, полицию… Я не стал дожидаться, уехал… У меня не было сил там оставаться… Я просто не мог!..

–Ее нашли далеко от дома? – хмурясь, спросил Норов.

–Километрах в четырех, может быть, в пяти… в лесу, в чаще… Все тело обгорело… – голос его задрожал, он вновь закрыл лицо рукой.

– Извини, Поль, не могу взять себя в руки…– пробормотал он через минуту и, все еще отворачивая лицо от Норова, отпил вина.

Норов положил руку ему на плечо и ободряюще сжал. Сквозь грубую шерстяную ткань плечо было худым и слабым – плечо подростка.

–Я любил ее, Поль! – вдруг проговорил Жан-Франсуа глухо, со скрытой силой.– Я всегда любил ее!

–Я догадывался, Ванюша,– мягко отозвался Норов.

–Это не проходило у меня ни на минуту… как хроническая болезнь… Когда мы поженились с Лиз, я старался ее полюбить! Я благодарен ей за ее чувства ко мне и за ее постоянную заботу… Я очень старался, Поль… Правда!…

–Я понимаю…

–Но я не могу! Не могу! У меня не получается! Ну что мне делать, если я не могу!… – он почти выкрикнул эти слова и вновь замолчал, испугавшись своего признания.

Анна поднялась, чтобы незаметно выйти.

–Это я виноват в ее смерти! – вдруг с горечью произнес Жан-Франсуа.

–Каким образом? – удивился Норов.

–Не знаю… не могу тебе объяснить, но я чувствую, что она погибла из-за меня! Я сделал что-то не то, что-то плохое, чего не должен был делать! И вот… Я, может быть, даже знаю, что именно сделал неправильно, но я не понимаю связи… При чем тут Кло?..

Норов перехватил взгляд Анны, недоуменный и сочувствующий.

–Не бери на себя лишнего, – успокаивающе произнес Норов.– Ты тут не причем. Выпей еще.

Жан-Франсуа машинально пригубил.

–Ее, наверное, облили бензином, потом подожгли,– вновь заговорил Жан-Франсуа. – Я надеюсь, она была уже мертва… Я очень надеюсь, что ее не мучили!… Знаешь, Поль, плед, в который ее завернули… я узнал его… Он совсем сгорел, но один кусочек оставался различим… Желтый плед в коричневую клетку, мы с ней вместе покупали его… еще тогда, давно! Как только поженились. Нам понравился рисунок и ткань… очень мягкая, настоящий кашемир… Представляешь, Поль, убийца завернул ее в этот плед… В наш плед!…

–Раз она хранила его так долго, значит, тоже любила вас,– произнесла Анна, не зная, чем ему помочь.

–О, нет! – он болезненно усмехнулся, как оскалился, на мгновенье показав мелкие неровные зубы.– Она не любила меня. Скорее, она была увлечена мной, но не очень долго. Видите ли, она вообще не любила неудачников. Ей постоянно требовалось кем-то восхищаться.

–Даниэлем трудно восхищаться,– заметил Норов.

–Кто говорит о Даниэле? – поморщившись, пожал худыми плечами Жан-Франсуа.– Не думаю, чтобы она когда-нибудь относилась к нему серьезно. Ей просто нужен был расторопный мальчик на побегушках…

* * *

Из будки появился молодой упитанный румяный капитан со свежим, гладко выбритым лицом, сохранявшим то недовольное выражение, которое часто напускают на себя бюрократы и чиновники. Начальственной походкой он направился в сторону вокзала, и за ним тут же увязалось двое: толстенький коротышка, по-видимому, коммерсант-«решала», и машинист, крупный, усатый детина. «Решала» начал что-то торопливо объяснять капитану на ходу, показывая бумаги, но тот, не слушая и не обращая на него внимания, продолжал свой путь.

–Товарищ майор,– сказал Норов, заходя с другой стороны.– Можно по личному вопросу?

–Я занят, не видишь, что ли? – не поворачивая головы, небрежно отозвался капитан.

–Десять,– произнес Норов коротко и тихо.

Капитан замедлил шаг и смерил Норова взглядом. Вид Норова был не самый презентабельный, но говорил он серьезно. Капитан покосился на «решалу» и машиниста; Рындин сообразил, что их присутствие не позволяло таможеннику начать серьезный разговор.

–Парни, отвалите на минутку, а?– обратился он к ним.– Дайте нам поговорить с начальником.

–Слышь, я тут уже двое суток торчу! – возмутился «решала».– А ты нахрапом лезешь!

–Не ори! – отрезал полковник, глядя на него сверху вниз.

–Что значит, «не ори»?!

–«Не ори» – значит, «засунь язык в жопу»!

В русских диалогах грубая сила всегда имеет преимущество.

–А че ты тут командуешь?! – вмешался машинист. Он был покрепче «решалы» и повыше ростом.– Развыступался, бать!

–Ну-ка, вси замолчали! – поднял голос капитан.

Машинист и «решала» сразу притихли. Капитан строго посмотрел на них.

–Вы що, особые? Правил не розумиете? Отделение – там. – Он показал на вагончик.– Идити и чекайте вместе со всеми!

«Решала» и машинист медлили. Им не хотелось упускать возможность пообщаться с капитаном с глазу на глаз.

–Я що, неясно выразился? – металл в голосе капитана зазвучал сильнее.– Тут вам не Россия, тут все по закону!

Те нехотя повернулись и поплелись назад к будке.

–Десять чого? – вернулся капитан к заинтересовавшей его теме.

–Десять тысяч долларов,– по-прежнему негромко, но отчетливо произнес Норов.

Капитан осмотрел его внимательнее. Затем оценивающе оглядел и полковника.

–А это – кто?

Лицо полковника напряглось, кажется, он готов был ответить с высоты своего прежнего чина.

–Он – со мной,– поспешно ответил Норов.

–Он – с тобой, а ты с кем? – проворчал капитан.– Имей в виду, мы тут взяток не беремо.

Эту назидательную сентенцию он произнес важно и почти по-русски.

–Я уже понял,– кивнул Норов.– Тут мне – не Россия.

Капитан усмехнулся.

–Двадцать! – объявил он.

–Столько нет!– возразил Норов.

–А скильки ти маешь? – поинтересовался капитан, вновь переходя на смесь русского с украинским.

–Четырнадцать,– ответил Норов наугад.

–А чому тоди тильки десять предлагаешь? – осуждающе покачал головой капитан. – Четыре затисниснути хочеш? Який жадный! Ладно, давай семнадцать!

* * *

–Останьтесь, не уходите,– попросил Жан-Франсуа Анну, которая все еще стояла, готовая уйти.– Мне почему-то легче в вашем присутствии. В вас есть нечто успокаивающее.

Анна опустилась на стул, не сводя с него круглых сострадающих глаз, влажных от слез.

–Мы с Кло знали друг друга с самого детства, – глядя перед собой медленно говорил Жан-Франсуа, будто припоминал забытую историю о ком-то другом, постороннем.– Она старше меня на год. Наши родители дружили, часто встречались, мы с ней играли, но она мне не нравилась. Она любила командовать, а мне не нравилось, когда мною командуют. К тому же вокруг нее всегда было много других детей и все ей подчинялись. Она с детства была очень красива, к ней тянулись и мальчики, и девочки, она считала это естественным… Со мной она обращалась как с ребенком: приказывала, отчитывала… Неподалеку от их дома был полуразрушенный замок, мы туда забирались, бродили там, знаете, темные подвалы, лестницы, все так таинственно…. Я очень боялся, а Кло – нет. Она обычно брала меня за руку и держала, чтобы я не пугался. Вела за собой и светила фонариком, но иногда вдруг его выключала… нарочно, понимаете?… Я вскрикивал в темноте, а она смеялась. Она не всегда бывала доброй…

Он прервался и отпил вина. Норов не перебивал.

–Можно я закурю? – спросил он.

–Конечно, – ответил Норов.– Сколько угодно.

–Я принесу пепельницу,– Анна поднялась.

–Не надо, не уходите, – попросил Жан-Франсуа.

Она кивнула и осталась. Он достал недорогие сигареты и закурил.

–Потом моему отцу предложили работу в Германии, и мы всей семьей уехали туда. Там я пошел в школу, а когда летом мы вернулись во Францию, Кло было уже 14, а мне 13… Она стала настоящей красавицей, за ней толпами бегали ребята из старших классов, все мечтали с ней встречаться. А она… Она меняла поклонников, появлялась то с одним, то с другим. В общем, кружила головы… Я как-то сильно робел в ее обществе, и от этого вел себя глупо, грубил ей… всякое такое… А сам тайком писал ей стихи, только никому не показывал. Ты понимаешь, Поль?

–Конечно.

–В общем, я тогда влюбился в нее, только не хотел в этом признаваться, даже самому себе. Злился, ревновал, не знал, как к ней подступиться, что сказать, что сделать…. Так прошел целый год, в этих глупых терзаниях… Затем отцу вновь предложили работу в Германии, на этот раз в небольшом городе рядом с Дрезденом. Я был даже рад уехать, а то совсем извелся. Там я начал встречаться с другой девочкой. Мы вместе занимались музыкой, я ей нравился… в общем… инициатива исходила в большей степени от нее. Но влюбленность в Кло не угасала, не стиралась… В консерваторию я поступал уже здесь в Тулузе, родители и младший брат еще оставались в Германии, они вернулись через год. Дедушка с бабушкой умерли, завещали отцу свой дом, тот, в котором он сейчас живет… Кло тоже училась в Тулузе, в университете, но мы с ней почти не виделись. Я был весь в музыке, очень много занимался, часами; сочинял музыку, принимал участие в конкурсах, а Кло… ее интересовали совсем другие вещи…

–Живопись? – предположила Анна.

–О, нет, совсем не живопись! – Он снова усмехнулся, показывая мелкие зубы.– У нее была своя компания. Вечеринки, ночные клубы, летом – прогулки на родительских яхтах, марихуана. Кло, конечно, была в центре внимания. Красивая, остроумная, богатая, она держалась королевой, все ее обожали, все добивались ее внимания. Я, понятное дело, презирал ее друзей… Так учил меня отец – не завидовать тем, кто получил деньги и жизненные блага без усилий, а презирать их. Я старался следовать его советам, не уверен, правда, что у меня всегда получалось… – Он смущенно хмыкнул.– Порой ведь тоже хочется и того, и другого… Особенно, без усилий… После второго курса меня как лучшего студента отправили на стажировку в Берлин, в консерваторию, на два года… Там я продолжал много работать, у немцев другая школа, чем у нас, там больше значения придается технике, а не эмоциям. Я старался, преподаватели меня хвалили. Потом была победа на фестивале в Авиньоне, это был уже серьезный успех! Я начал выступать с концертами, сначала, в камерных залах… Сочинил несколько самостоятельных пьес: кантату, ораторию, еще кое-что, записал их в студии…

–Вы стали звездой? – спросила Анна.

–Ну, разве что восходящей. Вернее было бы сказать, подающим надежды молодым дирижером… Мы вновь встретились с Кло летом, она уже закончила университет, а я все еще продолжал учиться… Я ведь учился очень долго… целых семь лет.

–У меня бы не хватило терпения!– заметил Норов.

–В трех консерваториях: в Берлине, Париже, Тулузе… На двух отделениях. Мог бы, наверное, этого не делать, для моей нынешней работы это совсем не требуется…

Он загасил окурок о землю и, продолжая держать его в ладони, поднес бокал к губам, но там уже ничего не осталось. Норов взял бутылку и увидел, что она тоже пуста.

–Принеси нам, пожалуйста, еще,– попросил он Анну.

–Давайте, я выброшу,– сказала она Жану-Франсуа, поднимаясь и протягивая руку за окурком.

–Не надо,– смутился он.– Мне неудобно…

–Пустяк. Перестаньте..

Она взяла у него окурок и вышла.

–Так или иначе, я в то время поверил в себя. И уже не боялся Кло, не робел…

–И у вас начался роман,– подсказал Норов.

–И у нас начался роман, – подтвердил Жан-Франсуа.

Вернулась Анна с новой бутылкой и штопором. Норов открыл бутылку и налил вина Жану-Франсуа и себе. Жан-Франсуа сделал несколько глотков и отставил бокал. Несколько минут он сидел молча, запрокинув голову, прикрыв глаза, заново переживая события своей молодости. Солнце уже опустилось, в воздухе сразу посвежело; вокруг быстро темнело.

–Это было сумасшедшее лето, – проговорил Жан-Франсуа, не открывая глаз.– Совершенно сумасшедшее. – Он грустно улыбнулся. – У меня уже были приключения с девушками, несерьезные, разумеется, мимолетные… так или иначе, я не был совсем новичком в вопросах секса. Но с Кло все было иначе. Это был не секс, а что-то совсем, совсем другое! – Он открыл серые, заблестевшие глаза и посмотрел попеременно на Норова и Анну.– Дело было даже не в остроте ощущений, а в их глубине, полноте. Ну, и в остроте тоже. Вы понимаете, о чем я?

–Да,– сказала Анна. – Это была любовь.

–Любовь,– подтвердил Жан-Франсуа.

–Вы были счастливы с ней?

–О, да! Я был с ней безумно счастлив. Так счастлив, что в один прекрасный день я… совершил нечто невообразимое… Я уехал без предупреждения!…

–Уехали?! – поразилась Анна.– Как же так? Куда?

–В Германию. Я получил оттуда приглашение, и ни слова не говоря Кло, сел на самолет и улетел. Уже оттуда я прислал ей письмо: просил меня простить, писал, что возвращаю ей свободу.

–Но почему?

–Как вам объяснить? Все время, пока мы были вместе, меня ни на секунду не покидало предчувствие, что мое счастье недолго; что оно вдруг оборвется, расколется, как елочная игрушка, что Кло меня разлюбит, и наши отношения превратятся в нечто другое… тяжелое и болезненное… Так, собственно, и произошло позже… Мы с ней были слишком разными, ей все время требовались новые ощущения, она не выносила однообразия, а я… Я никогда не испытывал такую жадность к жизни, которая была у нее. Понимаете, я очень эмоциональный человек, но свои переживания я выплескиваю в музыке. Музыка – мое призвание, моя подлинная жизнь. Музыка поднимает меня над миром, дает мне ощущение моей неповторимости… А моя любовь к Кло как-то быстро сделалась сильнее музыки! Я растворялся в этой любви, подчинялся ей, я переставал был музыкантом, я становился обычным человеком!…

–Необычным, Ванюша, совсем необычным,– мягко отозвался Норов.– Обычные люди так не чувствуют. Они занимаются сексом.

Захваченный своими воспоминаниями, Жан-Франсуа взглянул на него, будто не расслышал его слов или не понял.

–Вам мой поступок, наверное, покажется нелепым, глупым,– продолжал он.– Он, действительно, очень странен… но страх потерять ее и себя буквально сводил с ума! И чем счастливее я себя ощущал, тем больше боялся. И я решил, уж лучше я сам!… Я хотел, чтобы наша любовь навсегда осталось со мной! Я твердил себе: пусть это будет самое дорогое впечатление моей жизни! Любимая сказка… Я положу его на музыку, сделаю своим лучшим произведением. Я хотел закончить на высокой ноте, а не на дребезжащей…

–Вы испугались сильного чувства,– проговорила Анна с ноткой осуждения.– Напрасно! Сильные чувства встречаются в нашей жизни так редко, что ради них можно пожертвовать всеми своими страхами.

–Но я пожертвовал собой ради нее! – воскликнул Жан-Франсуа.– Я уехал, чтобы освободить ее…

–Нет,– возразила Анна.– Вы не пожертвовали собой. Простите, Жан-Франсуа, но вы просто испугались и сбежали.

* * *

Застекленная дверь на террасу открылась и показалась Ляля, с замотанными в полотенце мокрыми волосами, в длинном полосатом Норовском халате, поверх которого она накинула свой яркий желтый пуховик. Без грима ее раскрасневшееся лицо выглядело куда менее эффектно; сейчас она была лишь миловидной провинциальной простушкой, с голубыми глазами и вздернутым носиком.

–Приветик! – крикнула она.– Как вы тут без меня? Скучаете? Ой, у нас гости? А че ж вы меня не предупредили? Бонжур, месье.

Жан-Франсуа поднялся и поздоровался с неловким полупоклоном.

–Я, должно быть, не вовремя? – спросил он Норова.– Извини, я не знал…

–Все в порядке, Ванюша,– заверил Норов.– Это наша знакомая. Она приехала сегодня, довольно внезапно. Поживет у нас пару дней, не возражаешь?

–Это твой дом, Поль. Ты можешь делать здесь, что хочешь.

–Спасибо.

Норов выразительно посмотрел на Лялю, которая уже приготовилась присоединиться к ним.

–Я че, мешаю? – догадалась она.– Ладно, ладно, ухожу. Я только узнать: вы кушать че-нибудь будете? Я тут покушать решила, думала, может вы компанию составите?

–Нет, спасибо, – ответила Анна.

–А месье будет? – Ляля кивнула на Жана-Франсуа.– Вы голодны, месье? – спросила она Жана-Франсуа на своем приблизительном французском.

–Нет, нет, благодарю вас. Вы собирались обедать? – с беспокойством спросил он Норова.

–Это она собирается. Она постоянно находится в процессе поглощения пищи.

–Ниче не постоянно! – не без обиды возразила Ляля по-русски. – Только когда у меня стресс!

–Питайся на здоровье.

–А можно я еще?…

–Можно!

–Я там еще у тебя коньяк нашла…

–Делай все что хочешь! – нетерпеливо прервал Норов.– Ешь, пей, приводи мужчин, только дай нам договорить!

–Ясно. Пошла звать мужчин, – и Ляля закрыла за собой дверь.

–Как же вы вновь встретились с Клотильдой? – вернулась к разговору Анна.

Лицо Жана-Франсуа просветлело, он улыбнулся.

–Она сама меня нашла. Причем, нашу встречу обставила весьма необычно, в своем духе…. Кло!… В ноябре у меня было выступление в Бордо, я исполнял свои композиции с оркестром. Большой зал, на пятьсот человек, там были мои преподаватели, знакомые, родители, известные музыканты, которых я пригласил… Оркестр состоял в основном из молодых исполнителей, выпускников консерватории, мы с ними недостаточно репетировали, я ужасно волновался. Но выступление прошло с большим успехом! Мне долго аплодировали. Я кланялся, благодарил, меня не отпускали… И вдруг на сцену поднимается… Клотильда! В вечернем платье с открытыми плечами, с букетом цветов! Такая ослепительная, потрясающая, прекрасная! Я остолбенел! Потерял на мгновенье дар речи, просто стоял перед ней как мальчишка и смотрел на нее во все глаза! Не могу передать этого ощущения, счастливого и пронизывающего… Помните адажио из «Щелкунчика»?

–Па-де-де! – догадалась Анна.

–Да, когда реприза звучит в оркестре, так светло, радостно, мощно!… И зал вдруг тоже замер. Видимо, зрители что-то почувствовали. И я в каком-то восторге, как пьяный, не понимая, что делаю, объявляю в микрофон: «Дамы и господа! Я люблю эту прекрасную девушку и прошу ее стать моей женой. Я хочу этого больше всего на свете! Я никогда не решался сказать ей об этом, у меня даже нет обручального кольца… Поддержите меня, пожалуйста!». Поль, надо было слышать, как взорвался зал!

–Да, на французскую публику это, должно быть, произвело впечатление,– улыбнулся Норов.

–Овации гремели минут десять! Все встали. У меня текли слезы, я плакал. Кло тоже расплакалась… многие в зале улыбались сквозь слезы… Мама тоже поднялась на сцену и встала рядом со мной. Это была самая счастливая минута в моей жизни! Вы меня понимаете?

–Да,– Анна тоже была растрогана.

–Мне не доводилось испытывать счастье с женщиной на сцене, при таком стечении народа,– уклончиво заметил Норов.– Я всегда предпочитал интимность. Впрочем, я не артист.

* * *

–Що везешь? – спросил капитан.

–Цемент, – ответил Норов.

–Много?

–Шесть тысяч тонн.

–Куди тоби стильки? Своего что ль не мае?

–Не мае,– подтвердил Норов.

–А туди ж! – саркастически хмыкнул лейтенант.– Мы, мы! Москали! Тильки кричати и вмиете. Пропадете без нас!

–Уже пропали,– подтвердил Норов.

Капитану понравилась его покладистость.

–Ну пишли, подивимось, що там за цемент.

Они проследовали к составу, и Рындин отодвинул дверь вагона. Капитан окинул взглядом сложенные мешки, и наклонился, рассматривая маркировку.

–Так це ж цукор! – удивился он, распрямляясь.

–Цемент! – возразил Норов.

–Цукор! Тут и написано «цукор»! Сам подивися!

–Это просто мешки от сахара, а внутри – цемент,– объяснил Норов.

Капитан достал перочинный ножик, открыл, сделал маленькую прорезь в мешке, взял на палец и лизнул.

–Цукор! – уверенно заявил он.– Шо ты мени голову морочишь!

–Песок,– уступил Норов.

–Цукор!

–Ладно, пусть будет цукор,– вздохнул Норов.

–Двадцать,– решил капитан.– И ще пять за те, що затиснути хотив. Разом – двадцать пять.

–Да нет же у меня столько!

Капитан сдвинул брови, стараясь придать своему добродушному лицу свирепое выражение, и с минуту буравил Норова испытующим взглядом.

–Скильки грошей везешь? Тильки говори правду!

–Двадцать одну тысячу триста! Можешь обыскать!

–А вашими рублями?

–Семь тысяч!

–Ривно сим тисяч?

–Ну, может, чуть больше.

–А не брешешь?

–Честное слово!

–Ладно, – вздохнул капитан.– Давай все, что есть.

Норов взглянул на полковника.

–Щас принесу! – пообещал он.

Он убежал к своим и через несколько минут вернулся с деньгами. Капитан, прикрыв дверь в вагон, тщательно пересчитал стодолларовые купюры и рубли, что заняло время, поскольку он дважды сбивался и начинал заново. Оказалось, что полковник в спешке захватил на двести долларов больше. Капитан погрозил Норову пальцем и без всякого стеснения рассовал деньги по карманам, заставив топорщиться мундир и натянуться на ляжках форменные брюки.

–Пишли, пидпишу,– проворчал он, довольный.– Эх, даже цукру у вас немае! Привыкли на нашому горбу виижджати!

И он осуждающе покачал головой.

–Отвыкнем,– пообещал Норов.

–Да ладно уж,– отмахнулся капитан.– Куди ви без нас!

Его снисходительность объяснялась пониманием того простого обстоятельства, что чем сильнее будет стремление наглых москалей выезжать на привычном украинском горбу, тем больше – доход в его карман.

Они вернулись к вагончику, капитан с полковником скрылись внутри, а Норов остался ждать. Он держался из последних сил и опасался, что в душном помещении не выдержит, потеряет сознание.

–Козел хохловский! – выругался подполковник, вернувшись с подписанными бумагами, на которых красовались печати.– Ноги бы ему оторвать. Зря ты ему столько бабок отвалил! Его можно было и на восемнадцать нагнуть!

–Знаешь, чем он принципиально отличается от тебя? – устало спросил Норов.

–Чем? – спросил полковник.

–Вот и я не знаю. Думал, ты мне объяснишь.

* * *

Жан-Франсуа помолчал, машинально теребя хвост своих длинных, обвисших волос.

–Дальше все было прозаичнее,– со вздохом проговорил он.– Кое в чем ты прав, Поль: демократия и культура плохо уживаются. Людям нужен футбол, а не серьезная музыка. Да и семейные будни не подразумевают творчества, – требуются деньги. Я надеялся посвятить свою жизнь творчеству, но с заработком не складывалось. В мире музыки конкуренция огромна, отбор жесткий. Те, кто прорываются наверх, получают все: славу, огромные гонорары, а большинству, застрявшему внизу, достаются гроши. Для успеха мало одного таланта, пусть даже большого, необходимы еще другие качества: умение чувствовать конъюнктуру, находить покровителей, нравиться им. Всего этого во мне, увы, нет.

–Это совсем не умаляет твоих человеческих качеств,– заметил Норов.

–Возможно, но не оставляет мне ни малейшего шанса разбогатеть. Кло желала продолжения праздника, она привыкла к комфорту, роскоши. Мы жили на ее деньги, вернее, на деньги ее родителей. Я ощущал напряжение, возникавшее между нами, но старался не обращать внимания. Потом появилась Мелисса, и мы на время забыли о всех разногласиях! Мы все так радовались: и Кло, и я, и ее родители, и мои! Но так продолжалось не очень долго. Потом случилось то, что должно было случиться… – он криво усмехнулся, обнажив мелкие неровные зубы.

–У нее появился другой? – произнес Норов, просто, будто делая хирургический надрез.

Жан-Франсуа болезненно поморщился.

–У нее появился другой,– подтвердил он.– Я предчувствовал это, боялся этого, даже готовился… но все равно, оказался не готов. Это страшно, Поль! Страшно даже не то, что твоя жена спит с другим мужчиной, а то, что она тебя уже не любит. Не восхищается тобой, не смотрит на тебя влюбленными глазами…. И этого уже не вернуть! Это больно, ужасно больно, невыносимо! Некоторое время я терпел из-за Мелиссы… Но потом все-таки ушел.

–Вы ушли сами? – спросила Анна.

–Сам… Я не мог оставаться…. Это было… унизительно и слишком мучительно…

–Мелисса очень вас любит.

–Я ее тоже. Сейчас в ней – смысл моей жизни…

–Смысл твоей жизни – в тебе самом, Ванюша,– возразил Норов, успокаивающе дотрагиваясь до его предплечья.

Жан-Франсуа посмотрел на него и беспомощно улыбнулся.

–Не знаю, Поль… Не уверен… Во мне уже мало что осталось от прежнего гения, каким я себя когда-то считал. Мелиссе, еще ничего не говорили про гибель матери… Я должен быть с ней, когда это произойдет. Вообще-то мне пора ехать, я и так у вас задержался.

–Вы собираетесь сказать девочке сегодня? – с беспокойством спросила Анна.– Может быть, лучше немного подождать? Вам самому нужно прийти в себя, успокоиться….

–Наверное, вы правы, лучше это отложить. Но в любом случае, родители Кло сейчас очень нуждаются в поддержке. Мои папа и мама уже там… Мы с Лиз предупредили Даниэля, что приедем. Для родителей Кло – это страшный удар, не знаю, как они его перенесут. Она была их единственной дочерью. Ужасно!…

У него зазвонил телефон.

–Это Лиз,– сказал он, взглянув на монитор.– Можно я отвечу?

–Конечно.

–Да, Лиз… В порядке… Уже выезжаю…. Хорошо, до встречи, шери… – Он сунул телефон в карман и поднялся.– Спасибо вам за прием. Лиз просила передать, что завтра она придет убираться, как и договорились.

–Это необязательно,– сказал Норов, тоже вставая.– Если ей неудобно, можно перенести…

–Нет, нет, Поль, она будет! Ты же знаешь, как она к тебе относится. Вы ей тоже очень понравились,– прибавил он, обращаясь к Анне. – Она надеется, что вы будете приезжать к нам чаще.

–Я тоже надеюсь, – сказала Анна и невольно взглянула на Норова.

–Будет,– подтвердил Норов.

–Лиз страшно переживает за меня, – проговорил Жан-Франсуа.– Я стараюсь при ней сдерживаться, не показывать того, что происходит во мне. Я не хочу ее ранить. Я никого не хочу ранить.

–Если ты насчет твоих чувств к Клотильде, то, по-моему, она о них знает.

–Ты думаешь? – удивился Жан-Франсуа.– Но я никогда не говорю с ней об этом!

–Твоего признания ей не требуется. В таких вопросах любящего человека не обмануть. Лиз – умная женщина и весьма практичная.

–Мне иногда стыдно перед ней, Поль, за то, что она отдает мне так много, а я не могу ответить ей тем же.

–В настоящих чувствах нет равенства.

–Вы извините, что я так невежливо обрушился на вас со своими эмоциями.

–Перестань, Ванюша, я люблю тебя.

–Спасибо, Поль, я очень это ценю.

Он расцеловался с Норовым на прощанье, еще раз поблагодарил Анну и уехал.

–Ты заметил, что он не сказал тебе, что тоже тебя любит? – спросила Анна Норова, когда старенькая машина Жана-Франсуа скрылась за поворотом.

–Да он и не должен, – отозвался Норов.

–Ну, не совсем. Когда один человек говорит другому, что любит его, второй обычно отвечает: «И я», или «Я тоже тебя люблю», словом, дает понять, что это взаимно, хотя бы из простой вежливости.

Норов улыбнулся.

–А ведь верно, я как-то не подумал. Ну, на него грешно за это обижаться, все-таки, он – француз. Они принимают любовь как должное.

### Глава восьмая

Деньги за сахар Мураховский-старший пожелал отдать Норову лично. Он встретил его в своем большом солидном кабинете без Леньки, пожал ему руку и, вызвав секретаря, осведомился, что будет Норов: чай или кофе. Норов понял, что его статус изменился.

–Что случилось в Полтаве? – спросил Яков Михайлович, когда секретарь, поставив перед ними чашки, удалилась.

Норов, делая вид, что не расслышал, увлеченно давил в чашке ломтик лимона, который он бросил в кофе по настоянию Якова Михайловича.

–Ведь там что-то случилось? – настойчиво повторил Яков Михайлович.

–Ну… в дороге всегда что-нибудь случается,– неохотно отозвался Норов.– То носки постирать негде, то живот прихватит.

–Когда Рындин звонил мне из Полтавы, он был в панике. Говорил, что состав захватили бандиты и что они вымогают с вас деньги. Я запретил вам встречаться с ними. Он не пошел, я начал искать выходы на нужных людей. И вдруг получаю сообщения, что поезд вышел!

Норов поднял глаза и встретился с пристальным цепким взглядом Якова Михайловича. Норов остался серьезен.

–Там были определенные трудности,– подбирая слова, уклончиво проговорил он.– Мне не хотелось бы вдаваться в подробности…

–Вот как?

Яков Михайлович подумал и кивнул.

–Ну, хорошо. Возможно, мне действительно, лучше всего не знать.

Он сменил тему.

–Здесь твои деньги,– сказал он, поднимая с пола увесистую спортивную сумку и ставя ее на полированный стол.

–Спасибо,– сказал Норов, забирая сумку.

–Почему ты не спросишь, сколько здесь?

–Как-то неудобно.

Яков Михайлович даже фыркнул.

–Неудобно спросить, сколько ты заработал?!

–Хорошо. Сколько здесь?

–Триста тысяч! – голос Якова Михайловича прозвучал торжественно.

–Ух ты!

На сей раз Яков Михайлович остался доволен его реакцией.

–Сахар поднялся в цене,– пояснил он.– Я могу запросить за него еще больше, но тогда придется ждать, – он покачал головой. – Не вижу смысла. Ну, и еще я добавил тебе небольшую премию за предприимчивость.

–Спасибо огромное. Даже не представляю, что делать с такой кучей денег.

–Для бизнеса это немного,– снисходительно заметил Яков Михайлович.– Много – это если их прогулять, как делают дураки.

–Тогда я, может быть, лучше прогуляю?

Взгляд Якова Михайловича стал острым.

–Почему ты все время ерничаешь? – неожиданно спросил он.

–Ерничаю? – не без удивления переспросил Норов.– Разве? Не замечал…

–Ты постоянно дерзишь, насмешничаешь, задираешь собеседника. Так обычно ведут себя трудные подростки. Но ты же уже не подросток, верно?

–Да, староват. Постараюсь следить за собой.

–Постарайся. В бизнесе очень важно произвести хорошее впечатление. А ты, наоборот, сразу от себя отталкиваешь.– Он выдержал паузу и прибавил со значением: – У меня к тебе предложение.

Норов молча кивнул, показывая, что внимательно слушает.

–Я хочу, чтобы ты работал с Леонидом. Ты – сложный парень, и характер у тебя не сахар, но ты – надежный, смелый и голова на плечах у тебя есть.

–Вы меня в краску вгоняете.

–Тридцать тысяч долларов в месяц, плюс доля от сделок, в которых ты принимаешь непосредственное участие,– отчетливо выговорил Яков Михайлович.

Норов переменился в лице.

–Вы серьезно?!

–Я похож на шутника?

–Нет, но…

–Я никогда не шучу, – категорически заявил Яков Михайлович.– Не имею такой дурной привычки.

–Я попробую отвыкнуть, но это займет время.

–Ты опять за свое?

–Не обращайте внимания. Это я от смущения.

Яков Михайлович допил свой чай и выдержал паузу.

–Это не все, – внушительно продолжил он.– Открою тебе секрет: я готовлю переход Леонида в Москву. В…, скажем так, в одну крупную структуру. Я верю, что у него большое будущее, ему нужно лишь помочь на начальном этапе. Ты уйдешь вместе с ним. Там и перспективы, и суммы увеличатся кратно.

–Даже не знаю, что сказать,– пробормотал Норов. Он был ошеломлен.

–Скажи «спасибо», – Яков Михайлович усмехнулся.

–Спасибо. Еще бы! А Леня-то в курсе? – вдруг спохватился Норов.

–Мы обсуждали с ним эту идею. Он сказал, что уже предлагал тебе, но ты отказывался. Как я понимаю, теперь ты согласен. Когда готов приступить?

–Подождите…– перебил Норов.– Простите. Я, конечно, очень благодарен и все такое.. Я не ожидал… но… В общем, я должен подумать…

–Подумать? – тяжелые брови Якова Михайловича полезли наверх.– О чем?! Ты полагаешь, кто-то предложит тебе больше?!

–Нет, нет, я не торгуюсь!– поспешно проговорил Норов.– Это – царское предложение, вряд ли я еще раз услышу такое, но…– Он в затруднении потер лоб.– Во-первых, наше сотрудничество с Леней может плохо закончиться.

–Почему? Вы же друзья!

–Да. И я дорожу этой дружбой. Но если мы начнем работать вместе, ей быстро придет конец. Мы оба бываем несдержанны; Леня не привык к возражениям, а я не привык, чтобы мною командовали…

–Неужели за такие деньги ты не можешь потерпеть?

–Есть вещи, которые я не стану терпеть ни за какие деньги. К тому же деньги, хотя и важны для меня, но не имеют решающего значения. Мне нужно, чтобы дело, которым я занимаюсь, было мне интересно.

–Тебе что, неинтересно зарабатывать деньги?

–Не очень. Я не хочу делать это основной целью своей деятельности.

–Это не деловой подход! – с осуждением произнес Яков Михайлович.– Совсем не деловой.

–Да,– подтвердил Норов.– Я понимаю. Извините, что разочаровал.

–И сколько ты намерен думать? – осведомился Яков Михайлович. Тон его переменился. Сейчас он не скрывал своего недовольства.

Норов посмотрел на его большое тяжелое лицо, нахмуренные брови и решился.

–Собственно, я готов ответить прямо сейчас,– проговорил он.– Я очень вам благодарен, но… я отказываюсь.

–Отказываешься? Ты отказываешься?!

–Еще раз простите.

Яков Михайлович покачал головой, удивляясь и осуждая.

–Это – самое глупое, что ты мог сделать в жизни! – выговорил он убежденно.

–Возможно. А, может быть, согласиться было бы, с моей стороны, еще глупее.

* * *

Чеченцам Норов хотел отдать сорок тысяч: двадцать пять Дауду и пятнадцать – Салману, но они не взяли.

–Зачем так много? – сказал Дауд, возвращая ему пачки денег.– Не нада. Мы на столько не сделали. Мы и так «мерс» себе забрали.

Салман горящими глазами смотрел на пачки денег и молчал.

–«Мерс» меня не касается,– сказал Норов.

–Все касается. Ты же там командовал, эта. Мог его себе взять. Короче, если хочешь нас наградить, дай мне пятнадцать и Салману десять.

–Или двенадцать дай, дядя Паш! – не выдержал Салман.

Дауд посмотрел на него строго, с порицанием.

–Куда тебе столько?

–Мне нада!

–Не нада! Ты еще стволы продашь, еще денег получишь.

Салман вздохнул, подчиняясь. Норов не стал спорить с Даудом, но позже, когда Дауд не видел, сунул Салману еще две тысячи.

* * *

Тренеру Норов подарил джип, «ленд крузер». Он давно хотел отблагодарить Вась-Вася за то, что тот для него сделал. Джип был полуторагодовалым, в отличном состоянии, с небольшим пробегом, серебристого цвета. Норов взял его за тридцатку с небольшим у бригадира по прозвищу Фока, которому братва подогнала почти новенький «рендж ровер», отжатый у коммерсанта за долги. «Ленд крузер» был чистый, не угнанный, Норов пробил его через таможню. Фока отвечал, что проблем с ним не возникнет.

Норов приехал в зал к концу дневной тренировки и, оставив джип у входа, вошел внутрь. Вась-Вась уже отпустил ребят, переоделся и вместе с неизменным Толяном уже готовился запирать зал.

–О, привет!– приветствовал он Норова.– Как съездил? Нормально? Куда пропал-то? Я гляжу, Дауд с Салманом ходят, а тебя нет. Я у них спросил про тебя; они ни бе, ни ме. Из них же сроду слова не вытянешь!

–Они «мерина» шестисотого с Украины пригнали,– завистливо вставил Толян.– Теперь, бля, все такие на понтах, зазнались, бать!

–Ниче они не зазнались! – осадил его тренер. – Как были нормальные пацаны, так и есть. А ты че так поздно-то? – обратился он к Норову.

–Мне посоветоваться надо.

–Давай,– кивнул Вась-Вась.

–Только лучше на улицу выйдем.

–Пошли. Мы и так собирались на обед ехать.

Все трое вышли наружу.

–О! – удивился тренер, увидев джип.– А это чей? Твой, что ли?

–Да это ж, вроде Фокина тачка! – вмешался всезнающий Толян.– Я его на ней видел! Крутой «крузак»!

–Взять у него хочешь? – догадался тренер.– Почем?

–Не важно,– ответил Норов. – Не хотите прокатиться?

–Не,– мотнул головой Вась-Вась.– Я на чужих не люблю. Колотнешь еще, не дай бог, потом отвечай!

–А вы считайте, что это ваша.

–Моя! – хмыкнул Вась-Вась.– Скажешь тоже! У меня пупок развяжется на такую ишачить.

Он все-таки влез на сиденье водителя, Норов сел рядом, а Толян устроился сзади.

–Ого,– уважительно заметил Толян.– Все в коже тут, блин! Дерево, чин-чинарем. Я б себе такой взял, да бабок нету.

Тренер осторожно тронулся.

–Я на автомате-то и ездить не умею, – пробормотал он.

Зал находился внутри жилого квартала, в спортивном комплексе. Тренер осторожно ехал по узкой дороге вдоль жилых домов.

–Давайте на трассу! – нетерпеливо предложил Толян.– Че здесь-то круги нарезать?

–Ну вот еще! – фыркнул тренер.– Мне только по трассе на чужих «крузаках» гонять не хватало.

–А че тащиться, как черепаха? – не унимался Толян.– Хоть топните!

Тренер чуть прибавил газу.

–Да топните, топните! – уговаривал Толян.

Тренер вдавил педаль смелее. Мотор зарычал, автомобиль ускорился.

–Есть моща! – удовлетворенно заметил Толян.

Тренер закончил круг и вернул машину ко входу в зал.

–Путевая тачка, че тут скажешь!– заключил он, возвращая Норову ключи.

–Нравится?

–Нравится, а толку? – У Вась-Вася как будто слегка испортилось настроение.

–Ключи себе оставьте,– сказал Норов.

–Зачем?

–Это – ваша машина.

–Че значит, моя? Моя – в гараже.

–Сегодня позвоните Фоке, его ребята подъедут, оформят вам все документы. С ним я уже рассчитался. Мой вам подарок.

На мгновенье в салоне воцарилась тишина.

–Бать! – ахнул сзади через секунду Толян. – Ну ты, бля, и отчебучил!

Вась-Вась молчал. Застыв на сиденье, он оторопело таращился на Норова.

–Готов! – весело прокомментировал с заднего сиденья Толян.– Открывай счет!

* * *

Из газеты Норов уволился, несмотря на уговоры редактора. Все оставшиеся деньги он положил в банковскую ячейку и, никого не предупредив, уехал за Волгу, в далекий мужской Иоанно-Предтеченский монастырь, по сути, небольшой скит, строившийся в лесу, на границе области, о котором в прошлом году он делал репортаж для газеты. Ему необходимо было побыть одному без знакомых, вне привычной среды, осознать, что произошло. Между ним и его прошлым пролегла пропасть разрушительных впечатлений. Он вернулся из поездки другим человеком; он хотел понять, каким именно.

Монастырь располагался на пятнадцати гектарах лесной земли, которую глава района, прожженный жулик, на склоне лет вдруг уверовавший в Бога, отписал Епархии за ненадобностью. В середине скита располагалась небольшая, но довольно высокая деревянная церковь, а вокруг нее – несколько построек. Монахи обитали в приземистой деревянной избе, напоминавшей барак, разделенной на клетушки – кельи. Их было четверо и два послушника. Тут же жили и настоятель, и разнорабочий Серега – на монастырском языке, «трудник», – изношенный полусумасшедший алкоголик, под шестьдесят лет. И церковь, и обитель были построены совсем недавно, в основном, руками самих монахов и жителей местной деревушки.

Игуменом был отец Симеон, высокий, поджарый, черноволосый сильный мужчина лет под пятьдесят, с лицом довольно красивым, но жестким и властным, с горящими глазами. В прошлом он был офицером спецназа, воевал в горячих точках, имел боевые награды; после демобилизации постригся и, получив благословение Саратовского владыки, четыре года назад уехал в глушь – основывать монастырь. Как и многие люди его склада, поздно уверовавшие, он придерживался буквы Писания до фанатизма и насаждал в монастыре крайнюю аскезу. Монахи называли его «батюшка», хотя некоторые из них были старше его годами.

В монастыре не было ни света, ни водопровода, ни прочих благ цивилизации; деревянная уборная стояла на заднем дворе. Топить печь позволялось лишь в лютые холода, да и то чуть-чуть, не до тепла; у входной двери в избе лежал снег, окна изнутри оставались в толстой наледи. Устав был строгим: поднимались в 5.30 утра, а без четверти шесть уже начиналась всенощная, переходившая в литургию. Литургия завершалась в 9.30, затем был чай, короткий отдых, и все приступали к послушаниям, то есть к работе. В час следовала общая трапеза, затем вновь послушания, и лишь в 16.00, за час до вечерни позволялся отдых. После обязательной ежедневной заупокойной литии следовала вечерняя трапеза.

После ужина братия вновь возвращалась в храм для совершения повечерия, на котором пелся канон Богородице и читался акафист Божьей Матери. Повечерие заканчивалось в 19.15, и потом час монахам отводился на личные дела. Общение между собой не поощрялось, книг, кроме церковных, не имелось, покидать пределы обители без благословения настоятеля запрещалось.

На литургию, которую местные старухи упорно именовали «обедней», приходили жители из двух окрестных деревень; своей церкви в районе не было. Отец Симеон придумал вдоль стен храма устроить стасидии – подобия стульев с откидывающимися сиденьями и высокими ручками, на которые можно опираться во время службы. Сиденья в стасидиях, правда, никогда не опускались, отец Симеон этого не разрешал; монахи и миряне в них стояли, но это позволяло избежать скученности в тесном помещении даже во время праздников, когда народу набиралось достаточно.

Питание в скиту было скудным, невкусным, – по большей части, постным, – отец Симеон держал братию впроголодь. Продукты поставляли жители из деревушки, расположенной в трех километрах, за это им платили, хотя кое-что они приносили и бесплатно. Обед и ужин готовили сами по очереди, вернее, по назначанию отца Семеона; не все умели кухарить, и порой еда получалась совершенно несъедобной. Хлеб нарочно давался только черствый. Ужин состоял из тех же блюд, что и обед, но его накрывали холодным.

На сон отводилось 5 с половиной часов, спали в одежде, – отец Симеон учил, что монах всегда должен быть готов встать к молитве. Зимой накрывались еще и телогрейками, чтоб не замерзнуть. Кроватей не было ни у кого, лишь жесткие деревянные лежаки, сколоченные из оструганных досок, без подушек, впрочем, подкладывать под голову одежду не возбранялось.

* * *

Норов приехал в конце ноября, к первым морозам. Он тоже стал «трудником» и поселился в тесной келье с низким потолком вместе с Серегой. На стенах висели бумажные иконы и молитвы, среди них центральное место занимала, конечно же, «Неупиваемая чаша» – любимая Серегина. Серега храпел во сне и крепко вонял. Впрочем, неприятно пахли все монахи; гигиена в монастыре считалась делом предосудительным, – монахи умывались, но в баню не ходили. Отец Симеон ссылался на пример Антония Великого, который жил в пещере, питался хлебом и солью, а умывался слезами. Слушая его, монахи умилялись, согласно кивали и крестились, а Норов опасался, что у него заведутся вши.

Монахи были разного возраста: от сорока трех лет до шестидесяти семи; образованных среди них не было, умных – тоже, но друг к другу они относились довольно доброжелательно, с готовностью помочь. У некоторых в миру остались семьи. Свою историю никто из них рассказывать не спешил, да Норов и не спрашивал.

Монастырь существовал и строился за счет пожертвований. О праведности отца Симеона в области уже ходила слава, особенно после Норовского репортажа, и привлеченные ею, сюда наведывались богатые бизнесмены, некоторые привозили сыновей. Они останавливались в отдельной гостевой избе, где их кормили отдельно; жили по паре дней и уезжали, нередко оставив приличные суммы. Разговаривать с паломниками монахам запрещалось. Встречать их и беседовать с ними, было прерогативой отца Симеона.

У отца Симеона были большие планы относительно развития монастыря: все деревянные постройки он собирался заменить каменными, и уже вел переговоры со строителями, чтобы начать этим летом. В его намерения входило также обзаведение собственным хозяйством. Норов тоже привез с собой 5 тысяч долларов, которые отдал игумену.

Работы в монастыре было невпроворот, начиная от черновой: расчистки снега, заготовки дров, и заканчивая строительством, которое в монастыре не прекращалось. Кто-то из благодетелей подарил токарный станок; один из монахов, отец Василий, был в прошлой жизни отменным токарем. По благословению отца Симеона, он оборудовал токарную мастерскую и изготавливал церковную утварь.

Предполагалось, что трудники работают больше монахов, а молятся меньше; на деле же Серега со своими заданиями не справлялся, и его работу приходилось выполнять Норову. В дополнение к ежедневным обязанностям отец Симеон порой посылал Норова в деревню, помочь бабе Зое, одинокой восьмидесятитрехлетней старухе, очень религиозной. Несмотря на почтенный возраст, она держала корову, козу и кур. Норов чистил ей снег, колол дрова, убирал за скотиной, таскал из колодца воду. Старуха за это нагружала его в обратный путь продуктами со своего огорода: картошкой, соленьями, яйцами,– если отец Симеон дозволял.

Главным правилом скита было безоговорочное повиновение игумену. Что бы ни приказывал отец Семеон, его распоряжение требовалось выполнить в точности и без всяких возражений. Норову нередко казалось, что игумен нарочно дает братьям слишком трудные послушания и наказывает их без всяких оснований. В первое время чувство справедливости в нем оскорблялось, он едва сдерживался, чтобы не заспорить. Ясность в этот вопрос внес отец Никодим, самый старый из монахов, побывавший насельником в разных скитах. «Это он нас смиряет»,– беззлобно пояснил он Норову.– «Нам же, грешным, во благо».

* * *

Жизнь в монастыре давалась Норову очень тяжело: он не досыпал, не доедал, исхудал, вечно мерз, так что у него не попадал зуб на зуб; выматывался на работе. Непривычный к деревенскому труду, он то и дело ранился, резался, сажал себе занозы, сдирал в кровь руки. Он отморозил себе пальцы на руках и ногах, но здесь на это не обращали внимания; у всех конечности были отморожены; лекарств в скиту не держали; болезни служили к умерщвлению плоти. Норову беспрерывно хотелось все бросить и уехать, но он заставлял себя остаться. Монастырские правила не распространялись на трудников в полной мере; отец Симеон делал для них послабление, но Норов наказывал себя; наказывал за то, что не испытывал чувства вины.

В ту ночь они с Даудом убили трех человек, двое из которых были безоружны. Это было смертным грехом, может быть, неискупаемым. Всю чудовищность того, что они натворили, он понимал, но вины почему-то не чувствовал. Воскрешая в памяти те события, он испытывал отвращение, боль, подавленность – но не вину. Это представлялось ему неправильным, преступным, даже порочным.

Всю жизнь его мучил жгучий стыд за совершенные им прежде проступки. Он до сих пор ругал себя последними словами, вспоминая эпизод с Виталиком; он не простил себе подлого пинка сестре; история с Лизой была его незаживающей раной. Он испытывал вину перед нелюбимым им Павлушей, за то, что мальчишка растет без семьи; перед тренером Галькой, чье письмо он так и не прочитал; перед многими другими людьми. События гораздо более мелкие, незначительные не давали ему покоя, вынуждали, в нарушение всех церковных канонов, каяться вновь и вновь. Но здесь была глухая стена.

Он пытался пристыдить себя, твердя, что он убил людей из-за денег, но внутренний голос возражал ему, что деньги тут ни при чем. Он действовал, повинуясь инстинкту, единственно возможным способом и, если бы все повторилось, он убил бы вновь.

* * *

Отец Симеон, согласно раннехристианским традициям, практиковал публичную исповедь. Собрав братию в притворе, он, подавая пример, приступал к покаянию первым. Его разрешал от грехов престарелый отец Никодим, – он был его духовником; остальным отпускал грехи сам отец игумен. Однако если кто-то из монахов просил его о личной исповеди, то отец Симеон принимал его в своей келье.

Норов присутствовал почти на всех на службах, но не исповедывался и не причащался. На расспросы отца Симеона он отвечал, что не готов. Он хотел дождаться, пока раскаяние созреет в нем, но оно все не приходило. Вместо него рос протест против монастырских порядков, а потом и усталость. Так прошло три недели, затем отец Симеон вызвал его к себе и сказал:

–Ты братию в смущение вводишь. Или делай как все, или уходи.

Норов попросил его об индивидуальной исповеди. Отец Симеон слушал его молча, и лишь когда дошло до стрельбы, прервал неожиданным вопросом: с какого расстояния был произведен выстрел и куда именно попала пуля? Подобный уточняющий характер носили и его последующие вопросы: где стоял, как стрелял, сколько раз? Исповедуясь, Норов не смотрел ему в лицо, но, привлеченный необычностью его вопросов, не удержался, поднял глаза и удивился: лицо отца Симеона утратило привычную суровость. Сейчас оно было спокойным, даже понимающим, без осуждения.

–Ты раскаиваешься в содеянном? – осведомился отец Симеон.

–Не знаю,– искренне признался Норов. – Я жалею о том, что так получилось, я надеюсь, мне никогда больше не придется в таком участвовать. Но вот что касается раскаяния,… понимаете, батюшка, я, скорее, чувствую себя виноватым за то, что не испытываю вины в достаточной степени!

Отец Симеон тяжело вздохнул, помолчал и накрыл голову Норова епитрахилью:

– Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти,…– принялся он читать разрешительную молитву.

В монастыре Норов провел еще месяц, но потом ушел, так и не дождавшись наступления весны.

* * *

Пока Норов жил в монастыре, Дауд и Салман уехали из Саратова в Москву и надолго пропали из поля Норовского зрения. Норов слышал, что они входили в многочисленную чеченскую группировку, занимались в Москве нефтью, казино, иномарками; кого-то крыли, с кем-то воевали. Рассказывали, что их видели в «Президент-отеле» и в «Украине» – тогдашних резиденциях чеченцев; ездили они на дорогих машинах, обедали в известных ресторанах.

Несколько лет спустя, уже когда Норов работал в мэрии, его нашел Салман. Он только что прилетел в Саратов, остановился в лучшем отеле и позвонил. Норов приехал к нему после работы, уже около девяти вечера. За годы, что они не виделись, Салман переменился: поправился, заматерел. Это был уже не худощавый гибкий юноша, а крепкий черноволосый молодой мужчина, с настороженным хищным взглядом исподлобья и густой щетиной на щеках. Во всей его повадке появилось нечто опасное, заставлявшее в его присутствии напрягаться.

На Салмане был хороший черный костюм, итальянские лакированные туфли и светлая рубашка без галстука. К Норову он по-прежнему обращался «дядя Паша»; теперь это звучало необычно, немного странно.

Салман рассказал, что на днях в Москве убили Дауда. Он приехал в торговый центр, в ресторане которого у него, по-видимому, была назначена встреча. С кем именно была встреча, Салман не знал, его в это время не было в Москве, он летал в Чечню, к родне. В квартиру, которую они снимали вместе с Салманом, Дауд не вернулся ни этим вечером, ни на следующий день. Его «мерседес» остался на стоянке. Тело его нашли через двое суток, оно валялось на стройке в микрорайоне. Лицо было в кровоподтеках, одежда изорвана и тоже в крови. Должно быть, его пытали, потому что обе коленки у него были прострелены. Официанты ресторана рассказали, что видели трех кавказцев, которые обедали за одним столом, разговаривая на своем языке, потом расплатились и ушли все вместе.

В баре отеля Норов и Салман просидели почти до утра; никого кроме них там уже давно не было; барменша за стойкой дремала, положив голову на руки. Они говорили мало, молча пили зеленый чай и немного виски.

Норов спросил у Салмана, знает ли он тех, кто это сделал? Салман сказал, что точно не знает, но догадывается. Норов спросил, будет ли Салман искать этих людей, и Салман ответил, что да, обязательно, он должен их убить, это закон. Норов в те годы был очень религиозен, но вдруг, подчиняясь более сильному импульсу, он проговорил:

–Когда ты найдешь их, ничего не предпринимай без меня, ладно? Я тоже хочу с ними рассчитаться за Дауда.

Салман посмотрел ему в лицо.

–Ты сам прилетишь, дядя Паша? – уточнил он.– Или своих людей пошлешь?

–Сам, – сказал Норов. – Я хочу сам.

–Хорошо,– кивнул Салман, будто они договаривались о чем-то простом, например, пойти завтра в зал, поработать в парах.

Хоронить Дауда должны были в Чечне, в его родном ауле. Норов спросил, можно ли полететь туда на похороны, но Салман сказал, что лучше этого не делать,– в Чечне тогда было неспокойно, стреляли. Норов поинтересовался, нужны ли Салману деньги или какая-нибудь другая помощь, тот ответил, что нет, не надо. Он все так же выговаривал «не нада», – с тем же акцентом, и тою же категоричностью. На прощанье они обнялись; плечи и спина Салмана под мягкой дорогой тканью пиджака оставались прямыми, жесткими,– чеченскими.

Больше Норов его не видел, должно быть, его тоже убили. Он всегда вспоминал о них обоих с острой тоской; они были братьями ему, двое молчаливых недобрых чеченских парней, которых он случайно встретил на жизненном повороте; которых едва знал и которым мог доверить все.

* * *

Лялю устроили в гостиной на диване. Дополнительного комплекта белья в доме не оказалось, беспокоить из-за этого Лиз Норов не стал, решил, что попросит ее завтра. Вместо простыни Ляле постелили пододеяльник, снятый с Норовского одеяла, само одеяло Норов тоже отдал ей, а чтобы было мягче, под него подложили плед. Подушек в доме было огромное множество, с этим проблем не возникло.

Вечером Ляля устроилась на своем диване перед телевизором с бокалом вина и сырной тарелкой. Пощелкав каналами, она нашла на «Arte» документальный фильм о животных и принялась смотреть его без особого, впрочем, увлечения. В девять часов Анна и Норов поднялись к себе.

–Вы че, уже спать? – удивилась Ляля.– Так рано?

–Я рано встаю,– ответил Норов.– Постараюсь тебя не тревожить.

–Да не бойся, не потревожишь! Я сплю, как убитая, меня пушкой не разбудишь. Ладно, спокойной ночи. Много сексом не занимайтесь, а то не выспитесь.

Норов зашел в спальню Анны проститься.

–Ты останешься? – спросила она.

–Даже не знаю. Я испытываю неловкость от ее присутствия…

–Но ведь это будет глупо, если из-за нее мы начнем ложиться порознь! Я хочу заснуть с тобой!

Он не стал выключать ночник, чтобы видеть ее лицо и тело, длинное, полное и неожиданно хрупкое в своей прекрасной наготе. Он долго гладил ее, целовал шею, мягкую грудь, живот. И даже когда она, учащенно дыша, влажная, раскрытая, уже нетерпеливо тянула его к себе, он все еще медлил, томясь своим и ее желанием. Потом, уже в ней, ловя ее ритм, он изредка приподнимался на локтях и от зрелища ее длинных полных ног, приподнятых и расставленных, чтобы принять его глубже, его обдавало густым опьяняющим жаром.

Она на мгновение открыла глаза, перехватила его взгляд, вспыхнула и потемнела зрачками. Она крепче обхватила его ногами, нашла его губы своими полными, открытыми влажными губами и уже не отрывалась от его рта, безотчетно давила ладонями на спину, торопя и направляя. Вдруг она судорожно напряглась, выгнулась, громко застонала и замерла, прижимаясь к нему. Через мгновение она бессильно уронила ноги.

Он понял, что наконец-то это произошло. И сразу жгучее наслаждение рванулось из него. Он глухо зарычал, падая на нее, счастливый вдвойне.

* * *

Норов проснулся около полуночи и, решив вернуться к себе, начал потихоньку подбирать с пола свои вещи, стараясь не разбудить Анну.

–Ты уже уходишь? – вдруг спросила она.

–Остаться?

–Побудь еще немного со мной, пожалуйста! Мне с тобой так хорошо!

Он снова лег рядом. Она повернулась на бок, обняла его и закинула на него ногу поверх одеяла.

–А знаешь, что следует из твоего рассказа? – спросила она шепотом.

–Какого рассказа?

–Ну, про Пушкина? Забыл уже?

–И что же из него следует?

–Не то, что ты думаешь! Ты хотел доказать, что знакам верить не нужно. А ведь знаки-то все были верные! Зря Пушкин к ним не прислушался!

Он погладил ее по волосам и легонько поцеловал в губы.

–Получается, зря, – признал он, улыбаясь.

–И ты им не веришь напрасно! – заключила она.– У нас с тобой все будет хорошо, вот увидишь!

* * *

Уголовное дело против Норова началось исподволь, неприметно, так, что он не сразу распознал опасность. В одной малотиражной газетке появилась статья, в которой рассказывалось о воровстве и злоупотреблениях в муниципальном предприятии «Наружная реклама».

Предприятие было лидером на рынке наружной рекламы, владело большим количеством конструкций, расположенных в лучших местах города. Согласно рассылаемым «Наружной рекламой» прайс-листам, фотокопии которых фигурировали в статье, цены предлагались выше средних рыночных; заполняемость конструкций была очень хорошей. Простая арифметика показывала, что «Наружная реклама» ежегодно зарабатывала миллионы долларов чистой прибыли. Однако, официальная выручка, показываемая предприятием в своих отчетах из года в год, оставалась смехотворной. То есть, в бюджет города деньги не попадали.

«Наружная реклама» относилась к департаменту Норова и находилась в его подчинении. Автор статьи желал знать: куда идут огромные средства, получаемые предприятием? Не прямиком ли в карман заместителя мэра Павла Александровича Норова? Свои сомнения он адресовал городской прокуратуре. По сути, это был донос.

Издавал газетку некто Шкуратов, он же являлся автором статьи, – с сотрудниками у него было не густо. Лет ему было за сорок; высокий, неопрятный, с мятым лицом сильно поющего человека, в очках, с беспокойным, бегающим взглядом и длинными, обвислыми усами, он был наполовину еврей, наполовину татарин. В журналистских кругах у него было прозвище Шкура, – отчасти из-за фамилии, отчасти в силу продажности, выдающейся даже для этих кругов. Статьи он подписывал псевдонимом Курт Аджикин.

Он дважды был на приеме у Норова, отвечавшего в мэрии за работу со средствами массовой информации, предлагал свои услуги, обещал за ежемесячные субсидии публиковать в своем листке компромат на врагов Норова. В принципе, можно было и согласиться, но просил слишком много, да и впечатление производил неприятное, и Норов ему отказал.

Статья Шкуры, видимо, была его местью. Норов был известной в городе фигурой, про него писали часто и далеко не всегда лестно. На статейку Курта Аджикина можно было бы вовсе не обращать внимания, если бы не одно обстоятельство: документы внутренней отчетности, ксерокопии которых публиковал Шкура, были подлинными. Упомянутые в статье нарушения выявил не он, а аудиторы, которые, по запросу Анны, в течение нескольких месяцев осуществляли негласную внутреннюю проверку «Наружной рекламы». Их доклад Анна передала лично Норову, кроме них двоих его никто не видел.

Вопрос заключался в том, каким образом документы попали к Шкуре?

* * *

Гаврюшкин пришел к Норову прямо из армии, из ВДВ по чьей-то рекомендации. Двухметрового роста, худощавый, мускулистый, черноволосый и черноглазый, Гаврюшкин был очень красив, мужественной красотой, хотя его несколько портила угрюмость. На окружающих он смотрел подозрительно и враждебно, редко улыбался, и улыбка не шла ему, – получалась нервной и вымученной, будто приклеенной.

Как все в десантуре, Гаврюшкин был убежденным патриотом. Распад Союза был для него катастрофой и национальным позором; разрушение армии он переживал как личную трагедию; в демократию не верил ни минуты, Горбачева считал предателем и агентом Запада, и повторял, что Россию спасет лишь твердая рука. Впрочем, в этом он не был оригинален, – девяносто процентов российского населения в те годы вздыхало о Сталине, который, по народному мнению, один и мог навести порядок.

В личной охране Норова в разное время работало от шести до восьми парней, не считая начальника охраны и водителей. Норов взял и Гаврюшкина. К своим обязанностям тот относился истово, бросался выполнять любое поручение Норова, расстраивался, если что-то у него не получалось. Начальника охраны он беспрерывно одолевал требованиями усилить меры безопасности шефа.

Своим рвением он вызывал раздражение и насмешки других ребят, но их мнение его не волновало. Гаврюшкин считал их трусами, лентяями и жуликами, способными лишь откручивать на бензине, да нажираться в ресторанах до отвала за счет Норова. Он даже пробовал докладывать об их недостойном поведении Норову, но тот это пресек, – он не выносил доносов.

Был бы на месте Гаврюшкина кто-то другой, охранники давно разобрались бы с ним по-свойски, но связываться с Гаврюшкиным было накладно, – в армии он дважды выигрывал чемпионат Приволжского округа по единоборствам и мог отправить на длительное лечение любого.

К Норову Гаврюшкин относился с обожанием, несмотря на большую разницу в росте, копировал его движения и резкие жесты, повторял слова и выражения. Норов, например, не клал на стол мелкие предметы, вроде блокнота или телефона, а небрежно и ловко швырял их, заставляя катиться вдоль поверхности. Секретарша как-то по секрету со смехом поведала Норову, что Гаврюшкин стал поступать точно так же, причем, по ее словам, тот нарочно репетировал этот трюк, когда думал, что его не видят.

Норов, в свою очередь, испытывал к Гаврюшкину глубокую симпатию. Во-первых, тот был честен и искренен, а во-вторых, у него имелись идеалы. И пусть он, по мнению Норова, подчас заблуждался, но в отличие от подавляющего большинства окружающих, он думал не о том, чтобы набить карман или, во всяком случае, не только об этом. К тому же он был далеко не дурак, просто слишком категоричен, прямолинеен и упрям. Свою роль в отношении к нему Норова играло и то, что вырос Гаврюшкин тоже без отца, с матерью, пропадавшей на работе с утра до вечера.

Несмотря на железные кулаки и топорные суждения, душу Гаврюшкин имел ранимую и даже писал стихи, – по преимуществу патриотические и пафосные. В день рождения Норова он обязательно подносил ему длинный рифмованный панегирик, который с чувством оглашал в приемной, в присутствии секретарей и других охранников. Свое чтение Гаврюшкин предварял скромным объявлением: «Я – не Лермонтов, не Пушкин, я – простой поэт Гаврюшкин».

«Простого поэта» Норов устроил на заочное отделение в университет, на факультет менеджмента. На занятиях Гаврюшкин почти не появлялся, ему не хватало времени, но удовлетворительные оценки ему ставили, зная, кем и у кого он работает. Ректор университета не раз обращался к Норову с различными просьбами; от снижения коммунальных платежей до выделения квартир сотрудникам.

Когда в приемной Норова появилась Анна, высокая, худая, круглоглазая, нескладная и необычная, Гаврюшкин почувствовал в ней родственную душу и потянулся к ней. Его ухаживания Норов заметил и препятствовать им не стал; сам он в ту пору о близких отношениях с Анной даже не помышлял. Другое дело, что к романам сотрудников в своем непосредственном окружении Норов относился отрицательно, считая, что работе они мешают, а вот утечке служебной информации способствуют. Но ему нравились оба; хотя Анна была образованнее и умнее, они подходили друг другу; в их характерах было много общего. К тому же они стали бы очень красивой яркой парой, и мысленно Норов решил сделать исключение. Но этого не потребовалось,– Анна Гаврюшкина отшила.

* * *

Начальник охраны Норова подворовывал, к чему Норов до поры до времени заставлял себя относиться терпимо. Но когда тот, накопив деньжат, открыл рюмочную, а при ней, как водится, и ломбард, где опустившихся пьяниц за лишний стакан бесстыдно обирали до последней нитки, Норов счел, что это уже слишком, и начальника уволил, а на его место поставил Гаврюшкина.

Такое повышение подразумевало существенную прибавку к окладу и гарантируемую близость к начальственному телу; Гаврюшкину едва исполнилось двадцать пять лет, он был счастлив и принялся дрючить охрану с таким энтузиазмом, что Норову даже приходилось вмешиваться и заступаться за ребят.

Помимо этого Гаврюшкин, жаждавший социальной справедливости, одолевал Норова намеками, по его мнению, тонкими.

–Пал Саныч, – начинал он в машине, оборачиваясь к Норову с переднего сиденья.– Почему, по-вашему, у нас в Саратове, что ни глава районной администрации – то конченный жулик! Ведь в других городах такого нет! Вон, например, Лошкарев, с Ленинского района, где у нас офис, не то сорок, не то пятьдесят ларьков воткнул и на жену их оформил. Водкой в них торгует и куревом, притом круглосуточно! Нормально, да?! Мало ему, что у него два магазина, кафе и салон красоты! Да он с одного только крытого рынка, знаете, сколько имеет?!

–Не знаю,– отзывался Норов.– Пусть имеет.

На самом деле, у него давно чесались руки вышвырнуть из администрации этого самого Лошкарева, с беспримерной наглостью тащившего во все четыре стороны. Но Лошкарев был ставленником первого зама и исправно пополнял «черную» кассу мэрии ежемесячными взносами, отнюдь не малыми. Пополняли ее и все другие главы администраций, тоже воровавшие, но они постоянно жаловались на трудности и просили уменьшить сумму оброка, а Лошкарев не ныл и не просил, а потому пребывал в администрации на хорошем счету.

Из этих тайных наличных денег финансировались выборы, а также некоторые социальные проекты, на которые в муниципальном бюджете не хватало средств. Сколько при этом главы администраций брали себе, и сколько оседало в карманах первого зама, можно было только догадываться. Система была порочной и насквозь гнилой, но ничего другого в условиях, в которых приходилось работать, Норов предложить не мог, – приходилось мириться.

Обсуждать с Гаврюшкиным проблемы коррупции в мэрии Норов не собирался и делал вид, что его это не касается.

–Лошкарев богаче вас в десять раз! – не унимался Гаврюшкин.

–Ну и что?

–Как это – что?! Вы – зам, а он – глава администрации! Вы же главнее!

–Я же не по воровству главнее. Тебе-то до этого какое дело?

–Да мне за державу обидно! Ведь страну на глазах растаскивают! Хоть пулемет в руки бери! Я бы их всех лично расстрелял! Пал Саныч, может, вы меня куда-нибудь определите, а? Я хоть в одном месте порядок наведу! Вы ж меня знаете! Копейки не украду!

Было ясно, что Гаврюшкин рвался в начальники. Способностями к администрированию он, по мнению Норова, не обладал, и при его рвении легко мог наломать дров, но воровство городских чиновников, с которыми Норов вел изнурительную войну, принимало угрожающие для репутации мэра размеры. Гаврюшкин, по крайней мере, был честен и прям.

После некоторых колебаний Норов переговорил с мэром, и тот подписал приказ о назначении Гаврюшкина заместителем главы администрации Центрального района, самого большого в Саратове. Это была серьезная должность; Гаврюшкин до нее не дотягивал, ни по возрасту, ни по жизненному опыту, ни по уму, – даже он сам понимал это. Это не мешало ему быть на седьмом небе от счастья. Он беспрестанно благодарил Норова, клялся ему в вечной верности и готов был ради него на все.

Свое назначение он отпраздновал в небольшом кафе, пригласив Норова, некоторых из его сотрудников, в первую очередь Анну, девушек из секретариата, и, конечно, охранников, которые теперь взирали на него не только с недоброжелательством, но и с завистью. Всего собралось человек тридцать.

Проскучав за столом часа полтора, произнеся поздравительный тост и обнявшись на прощанье с Гаврюшкиным, Норов, как водится, отбыл, чтобы не мешать подчиненным, и веселье продолжалось уже без охлаждающего ока руководства.

* * *

Проставлялся Гаврюшкин в пятницу, а в субботу, когда Норов приехал на службу, секретарша Маша, с опухшими от слез красными глазами, молча подала ему заявление об увольнении.

У Норова была два секретаря, работавших посменно. Маша была красивой дородной пышногрудой блондинкой, лет тридцати, общительной, добродушной, любительницей попить чаю с конфетами и посплетничать с сотрудниками. Она была замужем, имела семилетнего сына; своей должностью в мэрии она очень дорожила и гордилась.

С Норовым Маша работала уже пять лет, и в самом начале у них была мимолетная связь. Несмотря на строгие принципы, Норову порой случалось залезать под юбки сотрудницам, хотя за каждый подобный случай он себя ругал. Происходило это чаще по их инициативе, чем по его; он был интересный мужчина во власти; о его щедрости ходили легенды, к тому же все знали, что «бывших» он не увольняет.

Норов спросил Машу о причинах столь внезапного решения, но та лишь разрыдалась и выбежала из кабинета. Вызванная повторно через пять минут, она, выпив воды и несколько успокоившись, прерываясь всхлипываниями, поведала Норову, что накануне, на вечеринке в кафе, она намешала шампанского с коньяком, сильно перебрала, и Гаврюшкин вызвался ее подвезти. Маша поехала с ним, а не с дежурным водителем. Не доезжая до ее дома, Гаврюшкин свернул в тихий переулок, и там, на заднем сиденье заставил ее сделать ему минет, а потом еще и грубо ее изнасиловал.

Свой рассказ она завершила рыданиями, призналась, что не может смотреть в глаза мужу и сыну, не знает, как жить дальше, – прям, хоть руки на себя накладывай.

* * *

Таких гадких происшествий на памяти Норова в мэрии еще не случалось. Не верить Маше он не мог; он знал ее, как свои пять пальцев, и в ее преданности не сомневался. Но и от Гаврюшкина он такого не ожидал; от кого-кого, только не от него! Он не понимал, как мог так ошибиться в человеке.

Маша умоляла его никому ничего не рассказывать, – полноценное расследование исключалось. Норов попытался осторожно расспросить охрану об обстоятельствах вчерашнего вечера. Из их невразумительных объяснений можно было заключить, что к Маше Гаврюшкин клеился уже давно; охранники не раз видели, как он любезничал с ней в приемной, «делал пробросы», как они выражались, а с ними высказывался в том смысле, что буфера у нее нормальные, есть за что подержаться. Но вот о том, было ли между Гаврюшкиным и Машей что-то такое, или не было, охранники не знали, поскольку свечку не держали.

Норов поговорил и с Анной; та по обыкновению была очень сдержанна и обдуманна в словах. Симпатий к Маше она не испытывала, считая ее легкомысленной и небрежной в работе. Гаврюшкина, впрочем, она тоже не жаловала, однако, по ее мнению, Маша сама делала ему авансы и ухаживаний его уж точно не отвергала.

Вчера Маша, на взгляд Анны, выглядела весьма вызывающе: в коротком декольтированном платье в обтяжку и черных колготках,– так, по убеждению Анны, женщины наряжаются, когда хотят привлечь к себе внимание. Сама Анна, например, на корпоративные вечеринки так никогда не одевается. (Этого можно было и не говорить; ее неумение одеваться было известно Норову лучше, чем кому бы то ни было). Уехала Анна почти сразу после Норова, и что происходило позже, рассказать не может. Они что-то натворили? Что ей следует предпринять?

Норов вызвал для объяснений Гаврюшкина.

* * *

Гаврюшкин вошел в кабинет Норова бодрым, широким шагом, все еще переполненный вчерашней радостью. Он сел напротив Норова, не сводя с него глаз, светившихся любовью и собачьей преданностью. На опухшую от слез Машу, сидевшую поодаль, он даже не посмотрел.

–Что у вас вчера случилось?– обратился Норов к Гаврюшкину.

–С кем?

–С Машей.

Гаврюшкин повернулся, наткнулся на негодующий взгляд Маши и сник.

–Ничего… вроде…

–Совсем ничего? – настаивал Норов.

–Совсем,– угрюмо подтвердил Гаврюшкин.

Маша открыла было рот, чтобы возразить, но Норов сделал ей знак помолчать.

–У вас был вчера интим? – напрямую спросил он.

Гаврюшкин опустил голову еще ниже.

–Ну… нет,– сказал он.

–Ты уверен?

Гаврюшкин нервно подернул плечами

–Ну… Как сказать?… В рот она у меня брала,– неохотно признал он.

–Что ты врешь?! – выкрикнула Маша.– Ты меня заставил!

–Где это произошло? – продолжал Норов.

Гаврюшкин молчал.

–В машине?

–Угу…

–Ты ее насиловал?

–Я?! – вскинулся Гаврюшкин.– Ее?! Да вы че, Пал Саныч! На хер она мне нужна, корова! Она сама ко мне пьяная лезла! Я вчера наоборот не хотел с ней ничего иметь…

–Не ври! – вновь крикнула Маша.– Ты меня почти что придушил!

–Ага, придушил! Сама у меня чуть член не проглотила! Пал Саныч, не верьте этой суке!

Маша рывком стащила с плеча легкую кофту, обнажая безобразные синяки.

–А это что?! У меня и на бедрах такие же! И на груди! Показать?

–Не надо! – поспешно проговорил Норов.

–Эх и тварь! – возмущенно выдохнул Гаврюшкин.– Видал я бл—й, но чтоб таких! Полчаса меня вчера упрашивала!.. В штаны ко мне лезла!…

–Упрашивала, чтоб ты меня изнасиловал?! Или, может, скажешь, я сама себе синяков наставила?

–Конечно, сама! – убежденно подтвердил Гаврюшкин.– Не я же!

–А если я сейчас в медэкспертизу поеду, что там скажут?!

–Да плевать я хотел на то, что там скажут!… Сука она, Пал Саныч! Пробл-ь самая натуральная!

Маша вскочила, чтобы залепить ему пощечину.

–Тихо! – прикрикнул Норов.– Сядь на место!

Он помолчал, потер лоб.

–В целом ситуация мне ясна. Ты, конечно, можешь обратиться в милицию, – он посмотрел на пылавшую негодованием Машу.– Это твое право, но я бы предпочел обойтись без скандалов…

Она послушно кивнула. Он еще помолчал, обдумывая.

–Что ты хочешь, чтобы с ним сделали? – спросил он ее, почти по-деловому.

–Что вы имеете в виду? – Маша не сразу поняла.

–Ну, например, искалечили,– пояснил Норов.– Чтоб ему переломали кости, в больницу отправили?

–Пал Саныч! – взревел Гаврюшкин.– Неужто вы ей поверили?!

Норов только отмахнулся.

–Хочешь? – настаивал он, обращаясь к Машу. – Есть серьезные люди, я скажу им, они все устроят.

В лице Маши отразился испуг.

–Н-нет… Не хочу!..

–Тогда – что? Денег?

Маша посмотрела сначала на Гаврюшкина, который сидел убитый, низко опустив черноволосую голову, затем на Норова.

–Ничего не хочу,– устало проговорила она.– Пусть только он уйдет.

–Ты уверена?

–Да, – она кивнула.– Уверена. Лишь бы его не видеть!

–Ты готова отпустить его безнаказанным?

Она тяжело вздохнула.

–Бог его накажет, Пал Саныч!

–Слышал? – обратился Норов к Гаврюшкину.– Убирайся! И не показывайся мне на глаза!

* * *

Документы по «Наружной рекламе» Анна отдала Норову примерно за полтора месяца до назначения Гаврюшкина в районную администрацию. Норов долго возил их с собой, размышляя, каким образом избавиться от руководства предприятия, не привлекая внимания прессы. Приближались выборы, лишний шум был ни к чему.

Портфель Норова и папку с документами обычно носила за ним охрана, он по-боксерски предпочитал оставлять руки свободными.

Статья Курта Аджикина вышла через месяц после инцидента с Машей и позорного изгнания Гаврюшкина из начальственного кабинета. В том, что именно Гаврюшкин «слил» документы Шкуре, Норов не сомневался, – тот был болезненно обидчив. Анна этого убеждения не разделяла, но Норова ее мнение в данном вопросе не интересовало, – она была молода и плохо разбиралась в людях.

Так или иначе, но в мужья себе она вполне могла бы выбрать кого-то поприличней, чем Гаврюшкин. То обстоятельство, что в настоящее время Гаврюшкин занимал должность, равную той, которая когда-то была у него самого, Норов воспринимал брезгливо, будто кто-то в толпе плюнул ему на пальто.


(Продолжение следует.)